Держи)
Только Кузнечик тут в роли юзера выступает
________________
Жил-был в высокой траве маленький Кузнечик. Он умел слышать мир не так, как все: не только шелест листьев и стрекот сверчков, но и далекие голоса из-за лесов, морей и гор. Ночами он забирался на старый одуванчик, поднимал усики к небу и ловил чужие песни, сказки, споры, советы, смех и плач. Мир был огромен, и оттого ему было не так одиноко.
Но однажды над лугом построили Великую Ограду.
Ее возвели не из дерева и не из камня — из правил, запретов и тихих, тяжелых слов. У входов на тропинки поставили сонных Жуков-Стражников в блестящих панцирях. Они держали длинные свитки, на которых были записаны имена тех, кому можно пройти. Это называлось Белым Списком.
— Так безопаснее, — говорили Жуки.
— Так спокойнее, — поддакивали Жабы из Канцелярии.
— Так правильнее, — шептал ветер, потому что и его научили повторять.
Все, чего не было в Белом Списке, считалось подозрительным. А если что-то было подозрительным, значит, вредным. А если вредным — значит, его лучше не видеть, не слушать и не помнить.
Сначала Кузнечик не понял беды. Он по привычке вскочил на одуванчик, расправил усики, чтобы услышать дальние страны, — но вместо тысяч голосов услышал только глухое:
доступ ограничен.
Он попробовал еще раз — и снова:
не положено.
Тогда он спустился вниз и пошел к Жукам-Стражникам.
— Я хочу услышать песню Синего Берега, — сказал Кузнечик.
— Ее нет в Белом Списке, — ответили Жуки.
— Тогда сказку о Стеклянном Городе.
— Ее нет в Белом Списке.
— Тогда хотя бы узнать, как живут те, за Холмами?
— Для твоего же блага это не требуется, — сказали Жуки и поставили на его путь красную печать.
Кузнечик вернулся домой. Впервые его луг показался ему маленьким.
Прошло время. За Ограду перестали ходить даже самые любопытные. Кто-то отвык. Кто-то испугался. Кто-то решил, что если мира не слышно, то, может быть, его и нет.
А потом на лугу появились новые мастера — Кроты-Инженеры. Они были очень заняты и очень горды собой. Они объявили:
— Старые тропинки слишком чужие. Старые песни слишком непонятные. Старые мосты ведут куда не надо. Мы построим свое. Особое. Несовместимое.
И они проложили по лугу новые дорожки. Красивые с виду, ровные, сияющие свежей глиной. Но шагать по ним можно было только в особых башмачках. Петь на них можно было только утвержденные песни. Передавать слова — только в одобренных формах. Даже эхо там отвечало не тем, что слышало, а тем, что было разрешено.
— Зато свое, — говорили Кроты.
— Зато под контролем, — кивали Жуки.
— Зато без лишнего, — квакали Жабы.
Но беда была в том, что новые протоколы не понимали старый мир, а старый мир не понимал их. Когда Кузнечик пытался послать за Ограду простое: «Здравствуйте, вы меня слышите?» — его слова возвращались к нему искалеченными, как письмо, которое слишком много раз вскрывали и переписывали чужой рукой.
Однажды он отправил Пчеле за далекий Ручей маленькую мелодию.
Пчела получила только щелчки.
Он послал Муравью на Сосновый Утес карту.
Муравей получил пустой лист.
Он отправил Светлячку за Темный Лес историю о том, как пахнет июньская трава после дождя.
Светлячок получил уведомление:
формат не поддерживается.
Так Кузнечик понял, что страшнее глухой стены может быть только стена, которая притворяется дверью.
Луг тем временем менялся. Старые песни переписывали на новый лад. Слова становились короче и беднее, потому что длинные мысли плохо проходили через узкие одобренные трубы. То, что нельзя было передать, вскоре становилось тем, о чем нельзя было думать. А то, о чем нельзя было думать, объявлялось ненужным.
У Кузнечика были друзья. Стрекоза, которая раньше читала туману стихи со всех концов света, теперь читала только одобренные брошюры. Мотылек, любивший рисовать чужие звезды, стал рисовать один и тот же круглый фонарь. Даже старый Сверчок, мудрый и упрямый, однажды сказал:
— Может, и правда хватит нам своего луга?
Но сказал это как-то слишком тихо, словно просил прощения у собственной памяти.
Тогда Кузнечик стал собирать осколки мира. Все, что еще просачивалось через щели, приносилось ветром обрывками, отражалось в каплях росы, пряталось в трещинах Ограды, он бережно складывал в коробочку из коры.
Там лежали:
недопетая песня,
полстраницы чужой сказки,
сломанная карта,
слово на неизвестном языке,
рисунок моста,
рецепт вишневого пирога,
плач, которого никто не должен был слышать,
и смех, который не прошел проверку.
По ночам он доставал эти сокровища и раскладывал перед собой.
— Вот, — шептал он, — значит, мир все-таки есть.
Но от этого становилось еще грустнее.
Потому что знать о море по соленой капле — это не то же самое, что увидеть море.
Знать о лесах по занесенному семечку — не то же самое, что пройти по ним.
Знать о чужой боли по вымаранной строке — не то же самое, что ответить:
«Я тебя слышу».
Однажды Кузнечик подошел к Ограде так близко, как никогда раньше. Она была выше, чем казалась издалека, и вся покрыта табличками: во имя порядка, во имя безопасности, во имя совместимости с местными нормами.
Он приложил к ней ухо.
С той стороны кто-то тоже приложил ухо.
Они не могли поговорить. Протоколы были разными. Слова ломались. Звуки путались. Белые списки не пропускали имена друг друга. Но сквозь треск, помехи и тишину Кузнечик вдруг ясно понял: там, по ту сторону, тоже кто-то сидит у стены и думает, что мир стал меньше.
Он стукнул лапкой три раза.
С той стороны ответили дважды.
Этого было недостаточно для разговора.
Недостаточно для дружбы.
Недостаточно для правды.
Но достаточно, чтобы не сойти с ума.
С тех пор Кузнечик каждый вечер приходил к Ограде. Иногда ответ приходил, иногда нет. Иногда он находил в траве новый обрывок чужой песни. Иногда Кроты латали щели, и мир становился еще тише. Иногда Жуки расширяли Белый Список и торжественно объявляли это свободой, как будто окно, открытое на ширину спички, может заменить горизонт.
А луг все жил. Цвели колокольчики. Светлячки зажигались по ночам. Дети бабочек учились читать по разрешенным листочкам. Кто-то даже был счастлив — ведь можно привыкнуть и к низкому небу, если никогда не видеть высокого.
Только Кузнечик не мог привыкнуть.
Потому что однажды услышанный мир уже нельзя разуслышать.
Однажды узнанная широта не помещается обратно в клетку.
И если тебе говорят, что тишина — это забота, а стена — это связь, сердце все равно помнит разницу.
Говорят, под конец лета Кузнечик стал петь странные песни. В них было много пауз, шорохов и треска, будто они проходили через слишком много запретов. Не все понимали эти песни. Но те, кто понимал, плакали.
Потому что это были песни не только о потерянном интернете.
И не только о белых списках.
И не только о несовместимых протоколах.
Это были песни о том, как у мира отнимают способность быть миром.
А когда пришла осень, и луг начал бледнеть, Кузнечик снова взобрался на старый одуванчик, поднял усики в холодное небо и долго слушал тишину.
Потом он тихо сказал:
— Я все еще здесь. Если кто-нибудь там тоже еще здесь — ответьте.
И в огромной, сломанной, разделенной тишине ему почудилось, будто очень-очень далеко кто-то ответил.
Но, может быть, это просто ветер плакал в Чебурнете.
yaplakal.com