это дядя который написал книжку, которую юная сОтОнистка держит на первой картинке. Отец тру-сОтОнизма, ебатель(по слухам) мерлин монро и вообще хороший человек - Антоша ЛаВей -) подробнее тут http://lurkmore.to/ЛаВей Это сообщение отредактировал suphusai - 14 сен 2013 в 21:32
Рано утром в моей квартире раздался звонок. Стоящий на пороге молодой человек сказал: - Доброе утро! Я - Свидетель Иеговы, и хотел бы поговорить с вами. - Хорошо, проходите в квартиру, - сказал я. Он прошел, но выглядел несколько сконфуженным. Я спросил его: - Итак, о чем вы хотели со мной поговорить? - Я не знаю, - ответил он смущенно - Я никогда еще не заходил так далеко...
Нагло спижжено из сериала Блекбукс -) Только там было 2-е сектантов -)
Рано утром в моей квартире раздался звонок. Стоящий на пороге молодой человек сказал: - Доброе утро! Я - Свидетель Иеговы, и хотел бы поговорить с вами. - Хорошо, проходите в квартиру, - сказал я. Он прошел, но выглядел несколько сконфуженным. Я спросил его: - Итак, о чем вы хотели со мной поговорить? - Я не знаю, - ответил он смущенно - Я никогда еще не заходил так далеко...
Нагло спижжено из сериала Блекбукс -) Только там было 2-е сектантов -)
А какая, в принципе, разница?
по большому счету - ни какой) Но в оригинале было смешнее. Смотреть с 1.30
Мойше, таки что я вам скажу, религия сейчас нынче прибыльна, купите себе церковь, или две, желательно со свидетелями Иеговы, 400% прибыли гарантированно!
"Во-первых, мы должны знать, как масса Ада меняется со временем. То есть, нам нужно знать, с какой частотой души попадают в Ад и покидают его. Думаю, можно предположить, что как только душа попадает в Ад, она не покидает его никогда, так что все души остаются в Аду.
По поводу того, сколько душ туда попадает, рассмотрим разные религии, которые существуют в мире на сегодняшний день. Большинство из них гласит, что если вы не исповедуете их веру, вы попадете в Ад. Так как религий намного больше, чем одна, и люди не исповедуют больше одной веры, можно сделать вывод, что все души попадают в Ад.
Учитывая различия между уровнем смертности и уровнем рождаемости, число душ, попадающих в ад, растет по экспоненте.
Теперь рассмотрим изменения в объеме Ада. По закону Бойля-Мариотта, чтобы температура и давление в Аду оставались постоянными, его объем должен увеличиваться пропорционально количеству входящих душ.
Отсюда следуют два возможных варианта:
1. Если Ад расширяется медленнее, чем души в него попадают, температура и давление в Аду будут расти, пока он не взорвется.
2. Если Ад расширяется быстрее, чем души в него попадают, температура и давление в Аду будут падать, пока он не замерзнет.
Так который из двух?
Если вспомнить слова Сандры, которые она мне сказала в мой первый год в университете: "Скорее в Аду станет холодно, чем я с тобой пересплю", и учесть, что мы переспали прошлой ночью, тогда должен быть верным вариант 2, и таким образом, Ад эндотермичен и уже замерз.
Из этой теории следует, что, поскольку Ад уже замерз, в него больше не попадают души и он перестал существовать... остается только Рай, что доказывает существование божественной сущности - в свою очередь, это объясняет, почему Сандра прошлой ночью кричала: "О Боже!"
Если бы у всех этих сектантов были такие же сиськи, я бы определенно пригласил их войти Но там или стремные тетки, или пидарасы какие-то. А где нет няшечек с сиськами, там нет благодатности. Значит, вся их организация - шарага галимая, а не путь к просветлению.
В детстве меня очень впечатлил этот коротенький рассказик 1948г, правда, с тем переводом, так и не нашёл.
Эрик Фрэнк Рассел Персона нон грата Он выскользнул из собирающихся сумерек и опустился на другом конце скамейки, отсутствующе глядя через озеро. От заходившего солнца наливались кровью небеса. Утки-мандаринки загребали по малиновым полосам на воде. Парк хранил свой обычный вечерний покой; единственными звуками были шорох листвы и травы, воркование уединившихся парочек да приглушенные сигналы далеких авто. Как только скамейка вздрогнула, извещая, что я здесь не один, я поднял глаза, ожидая увидеть очередного попрошайку, пытающегося выклянчить денег на ночлег. Контраст между ожидаемым и тем, что открылось моим глазам, был столь разителен, что я взглянул еще раз, стараясь, чтобы он не заметил. Невзирая на серые тона сумерек, то, что я увидел, было этюдом в черно-белых тонах. У него были тонкие, чувствительные черты лица, белого, как его перчатки и треугольник сорочки. Ботинки и костюм были не столь черны, как его прекрасно очерченные брови и напомаженные волосы. Глаза его были чернее всего: той непроницаемой, сверхъестественной чернотой, что не может быть глубже или темнее. И все же они оживали подспудным тайным блеском. Шляпы у него не было. Изящная эбеновая трость небрежно покоилась между коленей. Черный плащ на шелковой подкладке был наброшен на плечи. Если он снимался сейчас в кино, то не мог бы лучше изобразить какого-нибудь знатного иностранца. Я стал думать о нем, чисто автоматически, поскольку больше заняться было нечем. Какой-нибудь европейский эмигрант, решил я. Возможно, выдающийся хирург или скульптор. Или же писатель или художник – скорее всего, последнее. Я украдкой бросил на него еще один взгляд. В тающем свете заката бледный профиль казался орлиным. Скрытый тайный блеск в глазах усиливала темнота. Плащ придавал ему особую величавость. Деревья простирали над ним ветви, как будто предоставляя приют и покровительство на всю долгую, долгую ночь. Ни единого намека на страдания не замечалось на его лице. Оно не имело ничего общего с потасканными, морщинистыми лицами, какие попадались мне везде: лица, навсегда запечатлевшие память о кандалах, кнуте и лагере смерти. Напротив, оно хранило смесь дерзости и спокойствия, уверенности в твердом убеждении, что придет день и события повернутся в другую сторону. Вдруг ни с того ни с сего я решил, что передо мной музыкант. Я мог бы представить, как такой человек дирижирует грандиозным хором в 50 тысяч голосов. – Обожаю музыку, – сказал он бархатистым баритоном. Его лицо повернулось ко мне, блеснув пробором в черной напомаженной шевелюре. – В самом деле? – Эти неожиданные слова застали меня врасплох. Как-то, незаметно для себя, я высказал свои мысли вслух. Довольно жалким голосом я поспешил спросить: – И какого рода музыку? – Вот эту. – Эбеновой тростью он показал мир вокруг. – Символ уходящего дня. – Да, это умиротворяет, – согласился я. – Это мое время, – сказал он. – Время, когда день уходит – как все когда-нибудь уйдет из этого мира. – Да, так, – сказал я за отсутствием другого ответа. Мы помолчали немного. Медленно горизонт наливался кровью с неба. Город зажег свои огни, и бледная луна плыла над его башнями. – Вы не местный? – обратился наконец я к нему с вопросом. – Нет. – Опустив длинные тонкие кисти на трость, он устремил вперед сосредоточенный и задумчивый взор. – У меня нет родины. Я изгнанник. – Сочувствую… – Спасибо, – коротко сказал он. Я не мог просто сидеть рядом, оставив его томиться в собственной скорби. На выбор оставалось либо продолжить беседу, либо удалиться. Безотлагательной необходимости для ухода не было, и поэтому я продолжил: – Не могли бы вы рассказать об этом подробнее? Он вновь повернул голову, изучая меня пристальным взором, как будто только сейчас обратил внимание на мое существование. Странный свет в его очах ощущался почти физически. На его устах появлялась снисходительная улыбка, демонстрирующая безукоризненные зубы. – Я обязан это сделать? – Нет, что вы. Но иногда это помогает выкинуть из головы лишние мысли. – Сомневаюсь. Кроме того, я только отниму у вас время. – Как раз это не важно. Я все равно его трачу понапрасну. Снова улыбнувшись, он стал вычерчивать тростью невидимые круги перед черными ботинками. – В нынешний день и век это слишком хорошо известная история, – начал он. – Некий лидер так ослеплен собственной славой, что считает себя неспособным на промахи. Он отвергает совет и не терпит критики. Он поощряет культ своей личности, выставляя себя окончательным арбитром во всем, от рождения до смерти, и, таким образом, сам приводит в действие маховик своего низвержения. Он создает семена собственного разрушения. Это неизбежно в данных обстоятельствах. – И совершенно справедливо, – поддержал я его. – К черту диктаторов! Трость выскользнула из его ладоней. Он поднял ее, лениво поигрывая, и возобновил свои круги. – Восстание сорвалось? – предположил я. – Да. – Он посмотрел на круги и перечеркнул их тростью. – Оно показало свою слабость и преждевременность. Затем пришла чистка. – Его сияющие тайным блеском глаза прошлись по стоявшим на страже деревьям, словно по рядам безмолвных часовых. – Я создал эту оппозицию режиму. И по-прежнему думаю, что это оправданно. Но я не могу вернуться обратно. До сих пор… – Лучше всего забыть об этом. Теперь вы в свободной стране и можете здесь неплохо устроиться. – Не думаю. Меня сюда никто особо не звал. – Голос незнакомца стал глубже. – Да и вообще, меня нигде не ждут. – О, да перестаньте! – возразил я. – Каждого кто-то где-то да ждет. Не впадайте в хандру. Помимо прочего, свобода – превыше всего. – Никто не свободен, пока он не ушел от противника. – Незнакомец посмотрел на меня с раздражением и замешательством, как на юнца, которому еще предстоит поучиться у жизни: – Когда ваш противник прибирает к рукам контроль над всеми каналами информации и пропаганды, когда он использует их, чтобы представить собственную картину событий и полностью затушевать мою версию случившегося, когда он пытается ложь выдать за правду, а правду за ложь, для меня почти не остается надежды. – Ну что ж, это ваша точка зрения. Что ж поделать, если вы так остро чувствуете пережитое. Но со временем вы должны это забыть. Здесь вы в совсем ином мире. Мы вольны говорить все, что угодно. Любой может сказать о том, что ему нравится, и писать, что ему заблагорассудится. – Если бы только это было правдой… – Это правда, – настаивал я, слегка раздраженно. – Здесь вы можете назвать даже Раджу Бэмского заносчивым, обожравшимся паразитом, если пожелаете. Никто не может запретить вам это, даже полиция. Мы свободны, я же сказал вам. Он встал, возвышаясь на фоне обступивших нас деревьев. Со скамейки мне показалось, что он необычно высокого роста. Луна освещала его лицо, наполняя бледным жутким свечением. – Ваша вера удобна, но необоснованна. – Нет! – настаивал я. Он развернулся. Плащ взлетел за его плечами, вздымаясь волнами в легком ночном ветре, похожий на могущественные крылья. – Мое имя, – вкрадчиво произнес он, – Люцифер. И после этого остался только шепот ветра.
Это сообщение отредактировал МИШАМЫШЬ - 15 сен 2013 в 14:51
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com
автандил14 сен 2013 в 21:25