Нетолерантный Верещагин.

После атаки. Лазарет под Плевной.

Фрагмент. Наши раненые.

Фрагмент. турецкие раненые ждут от наших врачей помощи.

Пленные албанцы - башибузуки.
Положение защитников Шипки было критическим и усугублялось отсутствием снабжения – агенты товарищества «Горвиц, Грегер, Коган и Ко», занимавшегося поставками в армию продовольствия, бежали с перевала при первых слухах о приближении турок. 9, 10, 11 и 12 августа солдаты не получали горячей пищи, довольствуясь сухарями. Быстро подошли к концу и перевязочные средства, а к 11 августа уже приходилось экономить патроны. Однако самым главным дефицитом для русских была вода – стояла сорокаградусная жара, а воду из горных источников можно было брать только по ночам с большим риском для жизни.

Турки устраивали засады не только у источников, но и на протяжении всего шоссе, шедшего из Габрова, откуда ждали спасительных резервов. Дорога простреливалась, а один из её участков получил название «райской долины», потому что всякий, остановившийся там, отправлялся к праотцам. Только 9 августа на дороге к Габрову было ранено и убито 40 человек. Никто не мог понять, откуда ведётся огонь, так как не было видно даже порохового дыма. 16 августа русским удалось разгадать эту тайну – случайно была найдена пещера, из которой вела огонь группа турок. Все они были переколоты штыками.

Траншеи на Шипке.

"Командиры начали заказывать тёплые вещи для солдат, но уже 26 сентября появились первые случаи обморожения. В октябре в Минском полку был достигнут пик заболеваемости за всю кампанию – 515 случаев, то есть, в полку болел почти каждый шестой. Наконец, в ноябре в горах наступили настоящие морозы. К тому времени измученный Орловский полк был сменён частями 24-й пехотной дивизии генерал-адъютанта К. И. Гершельмана, но 19 декабря эту дивизию пришлось спустить с Шипки, поскольку она почти вся перемёрзла. Хотя обморожения редко бывали смертельными, они приводили к тяжёлым увечьям. Небоевые потери у Гершельмана составляли более 50% штатной численности дивизии. Ко второй половине декабря мороз в горах достиг такой силы, что башлыки отламывались кусками, а масло застывало в винтовках" ©.

Часовой. (Из серии "На Шипке все спокойно!" - типовое сообщение оттуда. На трех картинах - как замерзает в пурге русский часовой)

Победители (Наш егерский полк под Телишем попал в западню и был разгромлен. Раненых турки добили, над трупами всяко глумились, сняв всю одежду и обувь.)

«
восстановил с ужасающей точностью, с эпическим реализмом истинный образ войны: кровь ..., наглую гнусность резни предстала довольно полная картина турецкого зверства...
Тут можно было видеть, с какою утонченною жестокостью потешались турки, кромсая тела на все лады.

Из спин и бедер были вырезаны ремни, на ребрах вынуты целые куски кожи, а
на груди тела были обуглены иногда от разведенного огня.

Некоторые выдающиеся части тела были отрезаны и всунуты во рты, носы сбиты
на сторону или сплющены, а у солдат, имевших на погонах отметку за хорошую стрельбу, были высечены крестообразные насечки на лбах » [4,с. 18

Панихида. (Поп отпевает погибших егерей. Единственная картина, в которой Верещагин был не точен - чтобы не подставлять полкового попа, который после разгрома полка остался без траурной епитрахили и потому отпевал не в положенной для обряда одежде изобразил не как на эскизе, а - как положено. отлакировал, да.)

Основная проблема Шипко-Шейновской операции заключалась в почти полном отсутствии связи между колоннами, двигавшимися по параллельным перевалам. Расстояния, которые требовалось преодолеть колоннам, не были одинаковыми, а трудности перехода вряд ли поддавались прогнозированию. В колонне Скобелева путь протаптывали уральские казаки с конями в поводу, за ними шли сапёры, разгребавшие снег, и лишь затем двигалась основная масса войск. В некоторых местах снежные стены по сторонам пути полностью скрывали людей, и со стороны виднелись лишь казачьи пики. Хотя путь скобелевской колонны был значительно короче, чем у Святополк-Мирского, она не успела спуститься с перевала к назначенному сроку.
Настало 27 декабря 1877 года – день, бросивший тень на репутацию «Белого генерала». В соответствии с планом, князь Святополк-Мирский начал атаку турецкого лагеря, рассчитывая на помощь остальных колонн. Закипел кровопролитный бой, в котором обе стороны активно орудовали штыками. Мирский потерял 1800 человек и вечером доложил Радецкому: «Атаковал, никто не помог. Продовольствия нет, патронов нет, приходится отступать. Выручайте». Части Скобелева в это время только спускались с перевала и сосредотачивались рядом с Шейновом. Сначала «Белый генерал» доложил, что поддержит атаку в любом случае, но потом передумал. Ординарец Скобелева хорунжий П. А. Дукмасов, отчаянный сорвиголова, ни в чём не отстававший от своего начальника, проделал 16-часовой конный марш, преодолев Иметлийский и затем Шипкинский перевалы, чтобы донести Радецкому эту весть.
Итак, русским пришлось ждать следующего дня, который начался с атаки турок на потрёпанную колонну Святополк-Мирского. Радецкому достаточно было повернуть голову налево, чтобы с высот Шипки увидеть тяжёлое положение войск князя, и повернуть голову направо, чтобы увидеть, что Скобелев по-прежнему не атакует. Прождав до полудня, Радецкий двинул с гор шипкинцев, предназначавшихся для демонстративных действий, и только после этого Скобелев, наконец, начал атаку с развёрнутыми знаменами и музыкой. Около трети музыкантов Скобелева пало в этой атаке – редкий пример столь высоких потерь в составе полковых оркестров. К 15:00 всё было кончено. Турки сложили оружие, и путь к Константинополю был свободен.
http://warspot.ru/4039-na-shipke-vsyo-spokoyno
Скобелев под Шипкой.

Фрагмент. Убитый, застывший в той позе, что была перед смертью. Такое происходит при быстром разрушении продолговатого мозга. И кровь на лице - дотошность Верещагина в деталях.

Фрагмент. Победившие.

Почему Скобелев не атаковал так долго? На этот счёт высказывали разные предположения, вплоть до его личных счетов со Святополк-Мирским. Скорее всего, у Скобелева действительно оставались под рукой лишь ничтожные силы, так как его колонна только спускалась с гор. Встав перед непростым выбором – придерживаясь буквы плана, повести рискованную атаку, или подождать и действовать наверняка – Скобелев решил перестраховаться. Всю тяжесть боя под Шейновом вынесли части под командованием Святополк-Мирского и Радецкого, но удар «Белого генерала» оказался для турок роковым. Именно он пленил турецкое командование и оказался героем дня. После войны Радецкий прямо говорил Скобелеву: «Вы пришли к шапочному разбору, лавры пожинать».
Всей этой неприятной ситуации можно было избежать, если бы была налажена связь между колоннами – неудивительно, что многие участники боя сетовали на отсутствие телеграфа. Если в ходе Авлияр-Аладжинской операции на Кавказском фронте благодаря телеграфу удалось добиться идеально синхронного удара по турецким позициям с фронта и тыла, то на Балканах этим средством пренебрегли. Кроме того, погода позволяла русским использовать гелиографы, но они пылились где-то на складах за Дунаем.

У Шипкинской эпопеи печальный эпилог. В августовских боях русские и болгары потеряли 3640 человек, потери в завершающем Шипко-Шейновском сражении составили около 5000 человек, а между этими боями потери составили около 10 000 человек. Несмотря ни на что, война привела русскую армию к стенам Константинополя. В честь победы в войне приказали устроить парад, однако вид полков, участвовавших в шипкинских боях, был настолько плачевным, что их пришлось отвести назад, за спины других солдат. Среди героев Шипки ходила присказка: «На парад назади, а как дело – впереди».

Фрагмент. Убитые наши.

Фрагмент. Контратаковавшие турки.

Убитый турок.

Дорога пленных

Арест шпиона.

Также сильной ( и опять же вызвавшей вал критиканства) была серия 1812 год.

Наполеон I на Бородинских высотах
«Шахматы поставлены, игра начнется завтра» - сказал Наполеон, возвратясь в свою палатку, после объезда Бородинского поля накануне дня великой битвы. Ночь император провел в своей палатке почти без сна, мучимый припадками жестокой болезни и в крайне угнетенном состоянии духа.
Рано утром, 26-го августа, Наполеон со свитой подъехал к Шевардинскому редуту, откуда он намеревался руководить своей шахматной партией. Здесь император и свита сошли с лошадей и заняли наблюдательный пост.

Но прежде чем начаться задуманной игре был прочитан перед войсками, как только они заняли свои места по диспозиции, знаменитый приказ Наполеона:
«Воины! Вот сражение, которого вы столь желали. Победа зависит от вас. Она нам необходима; она даст нам все нужное, удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвой!»

Офицер французского № 2-го кирасирского полка в своих воспоминаниях о кампании 1812-го года говорит по поводу этого приказа между прочим следующее: «Да! Победа все еще была нужна, она была даже необходима, и чтобы случилось с армией или, вернее, с ее остатками без победы в этой отдаленной стране, где во всем чувствовался недостаток!... Только победа обещала нуждающейся армии изобилие, изнуренной — покой и возвращение на родину, о которой все время вздыхали»...

Конец Бородинского сражения

Наступил конец Бородинского сражения, и в руках у оставшихся в живых замелькали каски, все повернулись в одну сторону, и даже какой-то раненый, приподнявшись над грудой трупов, тоже потрясает саблей. Что это значитъ?... Там, где-то далеко, на краю поля показался Наполеон, совершавший объезд места битвы. «Да здравствует император!» несется в воздух, крик восторга прорезывает тишину, воцарившуюся после того, как смолк гром пушек, крик торжества, преданности, готовности завтра же снова ринуться в кровавую сечу, несется в вечернем воздух, достигая до слуха великого императора.

На Поклонной горе. Ожидание русской делегации бояр с ключами от Москвы. Делегация не пришла.

«Вооружившись подзорной трубой, рассказывает офицер 2-го кирасирского полка французской армии, он молча рассматривал всю эту массу домов, церквей и дворцов. Наконец, из Москвы явился адъютант начальника штаба армии (Бертье) в сопровождении какого-то штатского, одетого подобно пажу герцога Мальборо, во все черное; длинный и худой, лет сорока, штатский оказался живущим в Москве негоциантом-французом.

Он поклонился Императору и со шляпою в руке встал у головы его лошади, у левого стремени и таким образом очутился лицом ко мне, а Император оставался между нами. Сначала он только отвечал на предложенные вопросы, и я очень сожалел, что не слышал ни вопросов, ни ответов; но, мало по малу, он оживился, левой рукой взял гриву лошади Его Величества и начал размахивать правой рукой, держа в ней шляпу. Вот каким образом узнал Император об оставлении Москвы ее жителями, за исключением многочисленных иностранцев».

«Потом Наполеон, пишет некий чиновник Кербелецкий, пришедши несколько в себя, садится на лошадь и въезжает сам в Москву, в которую последовала за ним и конница, стоявшая до того вне заставы; но, проехав Дорогомиловскую, Ямскую слободу и приблизясь к берегу Москвы реки, останавливается на правой стороне улицы, на береговом косогоре, сходит с лошади и опять расхаживает взад и вперед, но только уже покойнее. Сего числа Наполеон и его конвой ночевали в Дорогомиловской слободке, в обывательских домах, где жителей московских, кроме четырех человек дворников, никого не было замечено».

Расстрел "поджигателей".

Всякий город, очутившийся во власти неприятеля, подчиняется тому управлению, которое назначит победитель. В силу этого правила Наполеон, вступив в Москву, сейчас же избрал нескольких лиц, обязанных блюсти порядок в пределах нового французского владения. Он назначил маршала Мортье генерал-губернатором, генерала Дюронеля — комендантом столицы, а бывшего французского консула в Петербурге, Лессепса — интендантом московской провинции.


И вот началось поддержание в Москве порядка. Какого сорта был этот порядок, мы достаточно хорошо знаем по бесчисленным историческим свидетельствам, сохранившимся от того времени. Его можно резюмировать кратко; все для себя — ничего для других. Бедствия от пожара еще усугублялись неслыханными грабежами, всяческими притеснениями и насилиями, творимыми французами на полной свободе, совершенно безнаказанно. Нам ничего неизвестно, как поступали с французскими солдатами, уличенными в поджоге, грабеже или другом деянии, плохо совмещающемся с понятием о воинской чести; вероятно, смотрели сквозь пальцы и самое большее, если капрал давал хорошего «раза» по затылку. Если обратиться к французским источникам, хотя бы к запискам уже упоминавшегося Тирюна из Меца, то выйдет, что вообще особенных бесчинств не было, за исключением первого дня после вступления в Москву.

Он говорит: «весь этот день у нас царила полная распущенность, но, вот, пришла Императорская гвардия, разошлась по всему городу, заняла все дома и не дозволила нашим людям заниматься мародерством». Дальше он прибавляет: «гвардия решительно всем овладела, отодвинула чинов армии и жила в полном довольстве, так как после пожара, вернувшись на развалины домов, гвардейцы рылись в подвалах, в которых жители припрятали всякого рода предметы; и вот гвардейцы устроили себе лавочки и открыли для армии торговлю чем только можно».

Зарево Замоскворечья.

Деревянный город, оставшейся без всякого присмотра, должен был сгореть. С момента вступления французов в нем царствовал невероятный безпорядок. Французские мародеры, смешавшись с подонками населения бродили по опустелым жилищам, забирались с огнем в руках на чердаки, в подвалы, сеновалы, в поисках добычи и по неосторожности и беспечности роняли огонь, который был причиною пожара, а затем пламя перекидывалось к соседу, гонимое ветром, охватывало целый квартал и гуляло себе на просторе...
На императора Наполеона, казалось бы человека закаленного, привыкшего смотреть в глаза опасности, зрелище этого огненного потопа произвело потрясающее впечатление.

Он не мог совладать с необычайным охватившим его волнешем, не мог ничем заняться, ни на чем сосредоточиться, то принимался за работу, то вдруг бросал ее, нервно переходил из одной комнаты в другую и, не будучи в силах оторвать взор от страшной картины, восклицал: «Какое ужасное зрелище! Это они сами! Столько дворцов! Какое невероятное решение! Что за люди! Это скифы!»... И невольно должен был вспоминать, как его принимали жители других европейских столиц: изъявляя свою полную покорность, ему навстречу выходили депутации от города в составе высших чинов, торжественно, соблюдая старый церемониал, вручали ключи от ворот и говорили приветственные речи. А здесь, в Москве, вместо всяких льстивых приветствий только гул и треск страшного пожара...

Кремль горит!

2-го сентября войска Наполеона вступили в Москву, а на другой день, 3-го, сам император, переночевав в Дорогомиловском предместьи, въехал в Белокаменную и расположился со своей главной квартирой в Кремль. Но едва только совершилось это занятие древней русской столицы неприятельской армией, как в городе начались пожары один за другим, и никакие усилия, направленные к их прекращению, не могли ничего сделать. В то время как тушили в одном месте, загоралось в другом, и так перебегая с квартала на квартал, огонь охватил почти всю Москву, разыгравшись благодаря ветру с особенной силой в ночь с 3-го на 4-е сентября. Когда же наступил день, разбушевавшаяся пламенная стихия приблизилась к самому Кремлю.

Сначала загорались конюшни, расположенные около дворца, где имел пребывание Наполеон, а затем Арсенальная башня, находящаяся в северо-восточном углу Кремлевских стен, на спуске против нынешнего Исторического музея. С другой стороны прямо против Кремля разлилось огненное море по всему Замоскворечью. Ветер вздымал к небу громадные, неистово метавшиеся из стороны в сторону, языки пламени и разносил повсюду пылающие головни, угли, снопы искр, все это дождем сыпалось на самый Кремль, угрожая древней московской святыне полным истреблением.

Сквозь огонь.

Наполеон, вынужденный спасаться из Кремля, покинул его пешком, направляясь к Арбату. Но это было настоящим выходом из огня да в полымя. Пожар достиг своего апогея, превратив Москву в подобие огненного лабиринта, в котором ничего не стоило заблудиться и стать добычею огня. Улицы представляли собою корридор, где стены были из огня, потолок из огня, так как свивавшееся жгутом, бурлившее, метавшееся из стороны в сторону, пламя порою становилось сводом над головой, а пол был вымощен тлевшими и пылавшими головешками, раскаленными угольями, горячей золой...

(К слову мало кто знает, что у тогдашних вояк частенько были косички - две на висках, а одна на затылке. Верещагин точен)

В Петровском дворце (в ожидании мира)

Одно время он почти подписал приказ, предписывающий армии держаться в готовности к маршу на Санкт-Петербург, но вскоре отклонил этот план. Он хотел атаковать Кутузова, захватить Тулу и Калугу - арсенал и кладовую России, и таким образом, проложить новый путь к зимним квартирам в Литве, - но опять изменил решение. В конце концов, он задумал атаковать Витгенштейна, но не смог решиться на это действие, так как оно могло быть расценено как отступление.

Мысль завладеть Петербургом и вынудить Императора Александра начать переговоры очень льстила Наполеону. Но предприятие могло быть осуществлено перед зимой: он перебирал идею за идеей, приводящие к миру. Александр сейчас уже получил, или через несколько дней получит, его любезное и дружеское письмо, отправленное из Москвы. Конечно, он полагал, что Император не сможет не воспользоваться этим удобным случаем для переговоров с ним, и таким образом, полный мучительного сомнения, ждал ответа от русского Императора.

Возвращение из Петровского дворца

К вечеру 4-го сентября Наполеон добрался до Петровского дворца, где очутился в полной безопасности от огня, заливавшего Москву. Неистовый пожар между тем продолжал свирепствовать, и Москва буквально таяла в его пламени. Наполеон из окон Петровского дворца с тяжелым сердцем должен был созерцать эту вакханалию огненной стихии, в которой, казалось, гибли все его честолюбивые мечты. Наступило 6-е сентября. Пожар начал утихать, потому что, во-первых, просто уже нечему было гореть, а, во-вторых, прошел проливной дождь. Наполеон, узнав о том, что Кремль остался в полной сохранности, решил возвратиться туда. В мемуарах французского генерала графа де-Сегюра рассказывается, что «лагерь, через который императору надо было пройти, представлял страшное зрелище.

Посреди полей, в топкой холодной грязи горели огромные костры из мебели красного дерева и позолоченных оконных рам и дверей. Вокруг этих костров, подложив под ноги сырую солому, кое-как прикрытую досками, солдаты и офицеры, покрытые грязью и копотью, сидели в креслах или лежали на шелковых диванах... Ему загораживали дорогу длинные вереницы мародеров, шедших на поиски за добычей или возвращавшихся с грабежа... Кучи пепла, да местами попадавшиеся развалины стен и обломки стропил, одни указывали на то, что здесь когда то были улицы»...