Вексель Иуды

Ну пиздец.Я про аффтара узнал позавчера.Начал перечитывать его раннее.Норм.зачет.

Странно коментов нет .Нормальное чтиво.

ээээ....+конечно
а дальше?

Потерентакс
локи13

Ого вы забрались куда. Да как-то вещь не пошла на сайте, я её и забросила.

Цитата (Ятаган @ 1 окт 2026 в 01:15)

Потерентакс локи13 Ого вы забрались куда. Да как-то вещь не пошла на сайте, я её и забросила.

Продолжения не будет?

Цитата (Dipsa @ 1 окт 2026 в 05:55)

Продолжения не будет?

Попробую найти.

Ятаган
Не нашла? %(

таакк.. завязка уже интересна.. ждус.

и это.. Магн..упс.. Иуда не предавал!!!

Kettle

Не нашла. У меня еще и комп ломался за это время. Придется заново писать. А там материалов было собрано - мама не горюй.

Прекрасно написано, жду продолжения!

Цитата (Ятаган @ 6 окт 2026 в 12:43)

Kettle Не нашла. У меня еще и комп ломался за это время. Придется заново писать. А там материалов было собрано - мама не горюй.

Очень жаль(

Интересное начало! Ждать ли продолжение?
Размещено через приложение ЯПлакалъ

судя по всему нет ( а жаль . начало великолепное

pol2005
VinnipoXXXer

Ребята, спасибо большое. Я планирую продолжение, но не сейчас. Я все материалы к рассказу удалила, когда комп сломался, и надо было его чистить. Придется собирать всё заново, а там материалов было - гора. Мир иезуитов в трёх словах не опишешь, он уникален.

Я всем вышлю оповещение, не волнуйтесь.
Это сообщение отредактировал Ятаган - 31 окт 2026 в 22:16

буду ждать ) спасибо

Стиль норм но предложения длинные.Что не всегда хорошо.За сюжет не скажу но вся мизансцена...как бы сказать притырена.Так и проглядывает инквизитор Конофальского.
Это сообщение отредактировал dhyanesh - 31 окт 2026 в 22:28

Цитата (dhyanesh @ 31 окт 2026 в 22:28)

Так и проглядывает инквизитор Конофальского.

Первый раз о таком слышу, честно говоря.

А прочти начало Инквизитора.Первых несколько страниц.

Цитата (dhyanesh @ 31 окт 2026 в 23:01)

А прочти начало Инквизитора.Первых несколько страниц.

Ничего общего не нашла, кроме того, что действуют священнослужители. Уж простите. Таким макаром можно и Код да Винчи притянуть, потому что действуют католические Ордены.

Холодный ноябрьский ветер зло швырнул ему в лицо пригоршню колючей водяной пыли. Себастьян поёжился, привыкая к неуютной европейской погоде, и зашагал в сторону Нового Города. На ходу, укрывшись под навесом какой-то мелкой лавчонки, он сломал сургучную печать и развернул доверительное письмо от генерала Риччи.
«Брату Себастьяну, ex Paraguay. В особняке Иоганна Фоха – нашего брата в короткой сутане -на улице Корнмаркт, задушен в колыбели его новорожденный первенец. Мать дитя - Ребекка, происходящая из почтенного еврейского рода и принявшая лютеранство ради брака, обвинена толпой в ритуальном детоубийстве. Городской врач Готтлиб Шребер при вскрытии тела намеренно подтвердил, что из младенца была выпущена кровь. Чернь требует погрома гетто, магистрат бездействует, лютеранские пасторы подливают масла в огонь. Ступай к Фоху и найди истину, пока Франкфурт не утонул в крови второй Варфоломеевской ночи».
Смысл приказа стал предельно ясен. Он, иезуит, должен защитить еврейку-выкрестку и спасти протестантский город от резни.
Себастьян плотнее запахнулся в плащ и отправился по маршруту.

Путь его лежал далеко на северо-запад, сквозь бьющееся в лихорадке яростное сердце Франкфурта. Себастьян шел по узкому каньону улицы Корнмаркт, где фасады домов нависали над головой, словно оскаленные челюсти какого-то древнего чудовища. Небо над ним казалось лишь грязной тесьмой, по которой суетливо летели рваные тучи. Себастьян поднял голову и поморщился. Он привык к ясной и высокой чистоте парагвайского небосклона.
По ногами хлюпала чудовищная мешанина из конского навоза, гнилых капустных листьев и угольной золы. Каждые несколько минут из верхних окон с предупреждающим криком выплескивалось очередное помойное ведро.
Себастьяну приходилось постоянно прижиматься к стенам домов, чтобы не оказаться облитым отходами с ног до головы. Европа нравилась ему всё меньше и меньше.
Люди, встречавшиеся ему на пути, вовсе не походили на бюргеров, виденных ранее. Они смотрели на него исподлобья, не скрывая подозрения и неприязни.
Услышав над головой очередной крик хозяйки, Себастьян прижался к холодной, покрытой уличной грязью, стене дома. Прямо напротив, вдавившись в каменную кладку, стоял лютеранский пастор. Сверкающие серебряные пряжки его туфель и подол черного талара из добротной шерсти находились в опасной близости от бурлящей нечистотами канавы.
Они так и стояли, буравя друг друга взглядами. На тонких, змеиных губах пастора появилась брезгливая усмешка. В глазах его не было страха, лишь ледяное, концентрированное презрение хозяина, увидевшего в своем доме крысу, которую он пока не может уничтожить.
Себастьян прищурился, и уродливый шрам пополз вверх. Он расправил плечи и глубоко вздохнул. Так, что скромная католическая сутана едва не затрещала на его могучем теле. Обветренные губы иезуита сложились в опасную ухмылку хищника, выбирающего очередную жертву. Пастор непроизвольно вздрогнул, поняв, что перед ним не загнанный римский пёс, а опасный зверь, который видел смерть слишком часто, чтобы её бояться. Себастьян смотрел на лютеранина с пугающей снисходительностью, как смотрит ветеран приграничных войн на салонного щёголя.
- Берегись лжепророков, которые приходят к вам в одежде овечьей, а внутри – суть волки хищные, - хорошо поставленным голосом произнес лютеранин фразу из Евангелия от Матфея.
- Si Deus pro nobis, quis contra nos? Если Бог за нас, кто против нас? – не остался в долгу Себастьян, веско бросая слова святого Павла прямо в протестантское лицо.
Пастор закусил губы, оторвался от своей ниши и с достоинством двинулся по своим делам, прочь от иезуита. Себастьян хмыкнул и направился дальше – к мясным лавкам на углу Топливного рынка.
Женщины в чепцах из грубого полотна и грязных юбках испуганно шептались, обсуждая последние цены на хлеб и слухи о том, что пекари сами прячут муку. Город был взвинчен, как заведенная пружина, готовая рвануть в любой момент.
Мимо Себастьяна прогромыхала пивная повозка, запряженная парой огромных, лохмоногих тяжеловозов. Возница нещадно стегал лошадей кнутом по крепким спинам и слал проклятия в адрес толпы, запрудившей улицу.
На перекрестке стояла кучка ремесленников и подмастерьев в прожженных кожаных фартуках. Они сгрудились вокруг крикуна, который взгромоздился на пустую бочку из-под сельди и размахивал свежеотпечатанными листовками.
Окружающие его ткачи и красильщики с синими по локоть руками сурово хмурили бледные лица, давно не видевшие солнца, и сдвигали брови.
Себастьян замедлил шаг, чтобы услышать, как кричит агитатор – молодой парень в разорванном кафтане.
- Магистрат продался нехристям! Купец Фох пригрел у себя в доме еврейскую змею, и она выпила кровь его сына! Кровь христианского младенца вопиёт к небу!
Толпа слаженно ахнула, женщины торопливо закрестились, оглядываясь по сторонам.
- Доколе нам терпеть поношения от нехристей! – не унимался безумец на бочке. – Ночью змеюку увели в гетто в Юденгассе, спрятав от праведного народного гнева!
Кто-то из толпы вскинул руку с зажатым в ней молотком.
- Вот, вот, граждане вольного Франкфурта, смотрите, они вызвали из Рима своего верного пса! – торжествующе вскричал агитатор, указывая пальцем на могучую фигуру Себастьяна.
Десятки лиц обернулись в едином гневном порыве, и иезуит моментально сгруппировался, напрягая под сутаной крепкие мышцы.
Сузив глаза, он двинулся вперед, как молот, пробивая себе дорогу плечами. Первый же смельчак, посмевший плюнуть ему под ноги, натолкнулся на яростный взгляд прозрачных глаз, понял, что следом в ход пойдут кулаки, и скрылся за спиной дородной торговки.
На трусливые тычки в бок Себастьян попросту не обращал внимания, неумолимо приближаясь к стремительно бледнеющему заводиле на бочке.
- Римская крыса! – еще плевался тот безумной слюной, но пристальный взгляд иезуита выдержать уже не смог.
- Папская ищейка! – выкрикнул он напоследок и спрыгнул с бочки, улепётывая со всех ног.
Себастьян распрямился, возвышаясь над толпой, как грозный колосс, и обвел митингующих взглядом. Связываться напрямую с католическим священником никто не рискнул. Толпа расступилась, образовав коридор, по которому иезуит спокойно прошел к купеческому дому.
Люди за его спиной остались стоять угрожающе молча, словно ожидая знака к штурму. Они просто смотрели на запертые ставни богатого дома, и это молчание казалось страшнее недавнего бунта.
Перед резными воротами особняка выстроилась цепочка из двенадцати стражников магистратуры в синих мундирах и треуголках. В руках они сжимали длинные, сверкающие заточенной сталью, алебарды, но Себастьян наметанным взглядом опытного вояки заметил, как пальцы их нервно перебирают древки орудий. Если человеческая масса за его спиной, подогреваемая изнутри, качнется вперёд, её не остановят эти алебарды.
Иезуит выцепил среди стражников лейтенанта с желто-черным имперским шарфом на поясе и подошел к нему:
- Отец Себастьян, - прогудел монах, представляясь, - прибыл по доверенному письму от генерала Лоренцо Риччи для проведения тайного расследования. Меня ожидают.
Лейтенант сдержанно кивнул, стараясь удержать в поле зрения опасную толпу позади, и сделал солдатам знак пропустить прибывшего.
За спиной Себастьяна послышался нарастающий ропот, когда стражники раскрыли тяжелые створки ворот настолько, чтобы монах смог протиснуться внутрь. Солдатский строй мгновенно ощетинился оружием, охлаждая первый пыл мятежников, а лейтенант предупреждающе поднял руку, давая понять, что отдаст приказ убивать, не раздумывая.
Себастьян проскользнул во двор особняка и облегченно вздохнул, оказавшись в безопасности.
Дубовые двери купеческого дома распахнулись ему навстречу, и на крыльце показался испуганный дворецкий в темно-зеленом ливрейном кафтане с серебряными пуговицами и съехавшем на одно ухо напудренном парике.
- Слава Богу, вы прибыли, - проговорил он, приглашая гостя в дом, - быстрее, заклинаю вас, святой отец, заходите скорее. У меня мурашки от вида черни, окружившей это благословенное жилище.
Едва массивная дверь захлопнулась за их спинами, как уличный шум мгновенно утих, будто проглоченный огромным китом.
Толстые ставни скрыли от Себастьяна зарождающийся бунт, превратив его лишь в монотонный гул. Осажденная усадьба погрузилась в зыбкую, зловещую тишину.
- Прошу за мной, отче, - бормотал дворецкий, семеня перед Себастьяном по выложенному черно-белым мрамором вестибюлю.
Широкая парадная лестница из резного дуба, устланная багрово-красным ковром, полностью заглушила их шаги, когда они поднимались на второй этаж.
Дворецкий толкнул тяжелые двустворчатые двери и приглашающе махнул рукой в скорбный полумрак детской.
Хозяин дома – представительный купец Фох, давний информатор Общества, а ныне – убитый горем отец, сидел за огромным столом темного дуба, бессильно уронив голову на руки. Роскошный халат-шлафрок был распахнут, открывая ночную рубаху, а идеальная бюргерская причёска превратилась во вздыбленный колтун. Красавица Ребекка застыла на низком пуфике у окна, прижав к груди вышитую золотом атласную детскую подушечку, и беспрестанно шевелила губами, уставясь невидящим взглядом в закрытые ставни. Её густые, вьющиеся волосы воронова крыла безумными волнами падали на вздрагивающие плечи, покрытые измятым лионским шелком бирюзового цвета. Тонкие нервные пальцы вцепились в подушечку, словно в некий оберег от зла, пытаясь найти ответ на страшный вопрос – кому могла понадобиться смерть её несчастного сына.
У маленькой кроватки на гнутых полозьях возвышалась строгая черная фигура.
Едва Себастьян пересек порог, как накрахмаленный белый воротник-диск резанул ему взгляд. Прошлый его соперник – лютеранский пастор был здесь, добравшись до купеческого дома обходными путями раньше иезуита.
Заслышав шаги, пастор резко обернулся и, узрев монаха, вспыхнул, как факел. В три широких, размашистых шага, звеня серебряными пряжками туфель, он пересек комнату и встал перед еврейкой, защищая подолом талара.
- Что делает здесь эта нечестивая латинская собака? – держа себя в руках из последних сил, процедил протестант. – Кто позволил пустить в дом честных прихожан иезуитский запах?
Купец, услышав пастора, вскинул голову и увидел Себастьяна. В тёмных его глазах промелькнуло облегчение. Он поспешил навстречу, запахивая халат.
- Я прибыл сразу, едва получил приказ генерала, - доложил иезуит, не обращая внимания на лютеранина. – Мне необходимо осмотреть колыбель младенца.
При этих словах пастор взорвался праведной ненавистью, и голос его сорвался едва ли не на визг.
- Убирайся прочь, папский прихвостень! Ты не прикоснёшься и пальцем к этой маленькой святыне, иначе я натравлю на тебя толпу за воротами, дикое животное!
Себастьян прикрыл глаза, успокаивая внутри пожар негодования, а затем медленно развернулся к сопернику.
- Я прибыл из джунглей, - низким, спокойным голосом начал он, - но даже там, среди невоспитанных дикарей, я оставался человеком. Если вы сейчас выйдете на улицу, господин проповедник, и призовёте сюда чернь, то через три дня сквозь эти ворота войдет драгунский полк принца Альберта. Император только и ждет повода, чтобы лишить ваш вольный город всех торговых привилегий и растоптать ваши лютеранские проповеди. И тогда ваша паства разбежится от вас, гонимая императорскими штыками.
- Ты не смеешь грозить мне, иезуитская ищейка! – закричал пастор, багровея на глазах.
- Я просто предупреждаю, - спокойно ответил Себастьян.
Купец встал между ними, как между молотом и наковальней, пытаясь успокоить обоих.
- Прошу вас, пастор Вальтер, - примиряюще произнес господин Фох, - только не здесь, не у постели моего сыночка.
Иезуит выдохнул и прикрыл глаза, вспоминая «Духовные упражнения» Игнатия де Лойолы. Пастор высокомерно сжал тонкие губы и демонстративно уставился в угол комнаты, избегая смотреть на монаха.
- Спасите мою несчастную жену, умоляю вас обоих, - поочередно обращался купец то к одному священнослужителю, то ко второму.
У окна протяжно простонала Ребекка, и муж бросился к ней с лавандовыми каплями.
- Я здесь, чтобы провести расследование убийства младенца, - сказал Себастьян.
- На всё воля Божья, - ответил пастор, не глядя на иезуита, - значит, таков Его замысел.
- Нет, - хмыкнул Себастьян, - Господь наш мудр и милостив, Он не карает бездумно. Здесь видна рука человеческая. Кому-то очень надо потопить Франкфурт в крови.
Пастор вздрогнул и впервые прямо взглянул в открытое лицо иезуита.
- Я буду следить за каждым твоим шагом, римская собака, - свистящим шепотом предупредил он, - и если увижу, что ты занимаешься грязными махинациями, клянусь, что отдам тебя на растерзание толпы.

Себастьян пожал плечами и подошел к колыбели ребенка. Белый балдахин из тонкого муслина был варварски сдёрнут, и полог его свисал до самого ковра. Иезуит опустился на одно колено, заглядывая под кроватку, и сутана на его спине угрожающе натянулась. Вальтер стоял рядом, скрестив на груди руки, и следя подозрительным взглядом за каждым вздохом Себастьяна.
Монах выпрямился и склонился над самой колыбелью, втягивая носом воздух. Лёгкие его, привыкшие к чистой свежести джунглей, пока ещё остро реагировали на чужеродные ароматы. И среди младенческих запахов, состоящих из смеси новорожденной кожи и грудного молока, нос его уловил едва заметный, знакомый шлейф. Так пах табак из его родной редукции, скрученный в канаты с добавлением патоки и мёда.
- Господин Фох курит колониальный табак? – поинтересовался он, не отрываясь от осмотра.
- Господин Фох курит исключительно голландский, трубочный табак, - презрительно фыркнув, ответил пастор. – И делает это только в своей комнате.
- Значит, курил убийца, - заключил Себастьян поднимаясь.
Оглядываясь по сторонам, чтобы отыскать ещё какую-нибудь улику, которая может вывести на преступника, он остановился взглядом на Ребекке, которая, прижав к груди подушечку, монотонно раскачивалась из стороны в сторону.
- Господин проповедник, - шепотом попросил иезуит, - принесите, пожалуйста, подушечку. Мне надо её осмотреть.
- Побойся Бога, бесстыдник, - вспыхнул Вальтер, - ты собираешься отобрать у несчастной матери её единственное утешение. В вас, папистах, нет ничего святого.
- Я собираюсь найти убийцу её сына, - неумолимо продолжал Себастьян.
У окна меж тем разыгралась душераздирающая сцена. Фох, мягко уговаривая жену, пытался отобрать у неё детскую подушку, но Ребекка вцепилась в вышитый атлас с неожиданной силой. Она мотала головой и вскрикивала на идише, умоляя мужа оставить её наедине со своим горем. Но купец оставался непреклонен. Успокаивая свою супругу всеми известными словами, он всё-таки отобрал у нее подушечку и передал Себастьяну.
Иезуит осторожно принял изысканную, дорогую вещицу и начал внимательно её осматривать. На золотых нитях, которыми был выбит вензель хозяина дома, он обнаружил приклеившийся засохший кругляш серебристого цвета. А безупречный атлас подушечки был испачкан с одной стороны жирной грязью.
- Что это? – заинтересованно спросил пастор, вытягивая шею. – Какой-то мусор? Откуда?
Себастьян протянул ему находку на подушечке указательного пальца.
- Это чешуйка от сельди, - сходу определил Вальтер – и маслянистый речной ил. Конкретно – северный причал у моста, куда приходят баржи из Голландии с соленой сельдью. Там всегда пахнет тухлой рыбой и дёгтем.
- Значит, мы имеем человека с немытыми руками, курящего колониальный табак, - задумчиво протянул Себастьян и спросил присутствующих. – Кто-нибудь знает такого?
Окружающие отрицательно замотали головами. Таких в доме купца не знали, что было неудивительно. Это разные миры – мир суровых матросов, пропахших дегтем и мир напудренных париков и белых шелковых чулок.

Оставив рыдающую Ребекку на попечение служанок, мужчины отправились в кабинет купца. Там, среди массивной дубовой мебели и запаха сургуча вперемешку с голландским табаком, Фох обессиленно опустился в глубокое кресло.
Себастьян встал напротив, уперевшись в столешницу огромными кулаками. Он навис над купцом как грозовая туча над Синаем перед объявлением Божьего гнева, не отводя пронзительного немигающего взгляда.
Фох заметно нервничал, постоянно вытирая лоб кружевным надушенным платком. Инстинктивно ища защиты у своего духовника, он подвинулся в кресле ближе к Вальтеру.
- Итак, господин Фох, давайте вскроем карты, - рокочущий бас иезуита заставил купца вздрогнуть, - убийство вашего сына – это не набег портовых воров. Обычный должник перерезал бы глотку лично вам, он не стал бы связываться с младенцем. Это заговор. И заговор этот пахнет Ватиканом. И я хочу знать, на кого, помимо Общества, вы работали?
Пастор, услышав такие громкие обвинения, моментально пошел всеми цветами радуги и гневно воскликнул:
- Что ты несёшь, нечестивец? Ты смеешь обвинять благочестивого бюргера и моего самого щедрого прихожанина в связях с вашим прогнившим папством? В вашей церкви осталось хоть что-то святое, кроме шпионажа?
- Берите выше, господин проповедник, - ледяным тоном ответил Себастьян, не поворачивая головы, - я обвиняю вашего прихожанина в несусветной глупости, приведшей к убийству ребенка и помешательству его матери. Господин Фох, почему ваш взгляд бегает? Почему вы так комкаете платок? Когда я упомянул Ватикан, вы побледнели сильнее, чем у колыбели сына. Кому вы продавали информацию о моем Ордене?
- Иоганн…, - ошарашенно произнес пастор, - ответь этому латинянину, что он неправ, бросая тебе в лицо такие немыслимые обвинения.
Купец сжался в комок, сорвал с головы всклокоченный парик и бросил его на середину стола. Он затравленно переводил взгляд с сурового лица иезуита на удивленного духовника.
- Отец Вальтер, - пробормотал Фох, - это всё ложь, я ни в чем не виноват. Я не знаю, что несёт этот иезуит, я уже сам пожалел, что обратился за помощью в их Общество.
- Лжёте! – громыхнул Себастьян, пристукнув кулаком по столу. – Вы знали, что Общество Иисуса доживает последние дни перед роспуском, вы знали, что наши редукции разгромлены и перестали приносить вам прибыль. Вы решили переметнуться к тем, кто сейчас набивает галеоны нашим парагвайским золотом. Кто платил вам за имена банкиров в Юденгассе, которые помогали Ордену переводить капиталы в Европу? Вы запросили слишком много, или вас шантажировали?
Вальтер хотел, было, обрезать наглого паписта на самом взлете, но гнев его разбился о железные доводы иезуита. Он осекся, замолчал и тоже уставился на купца, требуя ответа.
Фох закрыл лицо руками, плечи его заходили ходуном, и сквозь пальцы прорвался долгий, мучительный стон.
- Они поймали меня, - разрыдался купец, окончательно теряя остатки бюргерского достоинства, - они узнали о моих скрытых счетах, с которых я не платил налоги, и пригрозили, что передадут магистрату сведения о моих сделках с папистами. А это – позорный столб, полная конфискация и изгнание из Франкфурта. Я был вынужден помогать им. Они заставили меня подписать поручительство на огромные векселя банкирского дома в гетто.
Фох оторвал руки от лица и сглотнул ком, стоящий в горле. Дальше он продолжал спокойно, словно сбросил с плеч огромный груз, признавшись в страшном преступлении против вольного города Франкфурт:
- Но неделю назад я понял, что они не собираются платить по этим векселям. А напротив, потребовали, чтобы я выдал им оригиналы залоговых расписок своего тестя. Я отказался, я слишком люблю свою жену. Я пообещал, что разрушу их махинации, а они ответили, что я пожалею.
Купец поднял на Себастьяна безумный взгляд:
- Клянусь, я думал, что они всего лишь сожгут мои склады. Но эти чудовища убили моего сына.
- Кто они? – твёрдо спросил иезуит.
- Не знаю, отче, - с отчаянием ответил Фох, - они приходили всегда под покровом ночи, в надвинутых на глаза капюшонах.
- Боже мой, Иоганн, - пастор схватился за сердце, узнав о своем прихожанине такую жуткую правду, - Боже мой, как ты мог?!
Дверь в кабинет распахнулась, и ворвалась Ребекка, которая подслушивала разговор из коридора. Она подлетела к мужу разгневанной гарпией, вцепилась ему в плечи, и принялась выкрикивать на идише проклятия.
Вальтер обхватил её за пояс, пытаясь оттащить от купца, который прикрывал руками глаза, чтобы супруга не выцарапала их.
Себастьян покачал головой и вышел из кабинета.
Через несколько минут из кабинета вышел взволнованный пастор, похожий в в своем черном таларе на взъерошенного ворона. Безупречно белый воротник был порван обезумевшей от горя и предательства мужа еврейкой, а одна пряжка на туфле едва держалась на месте.
- Мы связали эту несчастную женщину, прости меня, Господь, - доложил Вальтер, снимая остатки воротника. – Что мы собираемся делать дальше?
Себастьян удивленно поднял брови.
- Мы? – уточнил он.
- Неужели ты думал, что я оставлю тебя одного? – фыркнул пастор. – Чтобы ты и дальше сбивал моих верных прихожан с пути истинного? Я не отойду от тебя ни на шаг, папская собака. Кстати, я забрал у Фоха дубликаты тех векселей, которые он заверил поручительством.
Вальтер полез в бездонный карман талара и выудил оттуда три вытянутых прямоугольных листа, заполненных аккуратным купеческим почерком. Векселя были выданы на испанскую торговую компанию, которой, как подозревал Себастьян, не существовало в реальности. Злоумышленники постарались скрыть даже свои имена.
- Отличная работа, господин лютеранин, - не удержался Себастьян и похвалил своего странного напарника.
- Ой, молчи, мерзавец, - поморщился Вальтер, - Господь и так не простит мне подобного попустительства. Но я должен защитить честное имя своей паствы.

Им надо было пробраться в гетто, к тестю Фоха, за чьими залоговыми письмами сейчас шла охота, но улица перед особняком была запружена народом. Люди так и не расходились, а наоборот – прибывали с окрестностей. Толпа напоминала пороховую бочку, ждущую лишь искры, чтобы взорваться. Стражники у ворот нервничали всё сильнее.
- Я выведу тебя через черный ход в саду, - проговорил пастор, выглядывая в щель между ставнями, – а сам выйду к людям и попробую их успокоить. Но если они увидят иезуитскую сутану, их не смогу остановить даже я. Жди меня возле суконной лавки, где мы впервые встретились.
Крадучись, словно воры, прячась в тени раскидистых яблонь, защищённые спускающейся темнотой, две фигуры вышли на задний двор особняка. Вальтер приоткрыл калитку и, озираясь по сторонам, выпустил Себастьяна в чернеющий переулок, а сам распрямился и твердо вышел к пастве. Удаляясь быстрым шагом, иезуит слышал за спиной его ясный и чистый голос прирожденного проповедника.
- Остановитесь! Именем Христа, остановитесь, люди Франкфурта! Куда вы куете свой гнев? Вы хотите пролить кровь под крышей этого дома, но разве вы — судьи, которых поставил над нами Господь? В этих стенах совершено страшное злодеяние, и небо видит его! Но если вы ворветесь туда с топорами и факелами, вы не совершите правосудие, вы впустите дьявола в свои собственные сердца. Вы хотите наказать грех, став грешниками сами? Господь сказал: „Мне отмщение, и Аз воздам“! Посмотрите на себя! Вы - честные христиане, бюргеры, ремесленники и отцы семейств. Городская стража и магистрат уже извещены. Закон кесаря и закон Божий свершат свое дело. Горе тому, кто поддастся ярости и нарушит мир нашего города! Не оскверняйте свои руки бунтом. Расходитесь по домам, обнимите своих детей и молитесь за души тех, кто пострадал. Смертный грех уже совершен здесь, не умножайте его!

К гетто они подошли молча, не разговаривая друг с другом. Протестантские каблуки выстукивали сердитую дробь на булыжной мостовой, и им негромко вторили железные гвозди, которыми были подбиты иезуитские сапоги. Пастор шел впереди, как гордая каравелла, даже не оглядываясь на спутника, двигавшегося бесшумно, словно хищник.
К воротам они подошли слаженной парой. Перед запертыми створками стоял заспанный часовой, облокотившись на алебарду.
Никакого плана как проникнуть внутрь напарники не имели, но у пастора было его веское Божье слово и дар убеждения, а у Себастьяна – мешочек с монетами на поясе сутаны.
- Ты хочешь, чтобы я замарал свои руки мздой? – возмутился Вальтер.
- Цель оправдывает средства, господин протестант, - ответил Себастьян.
- Это всё ваши иезуитские штучки, - отрезал лютеранин, но к стражнику направился.
Передернув плечами, как рассерженная птица крыльями, он принял самый благообразный вид и вышел на свет фонаря.
- Помоги тебе в твоем ночном бдении, сын мой, - глубоко вздохнув, начал пастор.
Стражник вздрогнул от неожиданности и протер заспанные глаза. Увидев духовное лицо, он тут же выпрямил спину и сдёрнул с головы шляпу:
- Господин пастор? В такой час? Что вы тут делаете, ради всего святого? Ворота заперты до рассвета, приказ магистрата.
- Я знаю о приказе, сын мой, - смиренно проговорил Вальтер, - но мне необходимо попасть внутрь, где мучается несчастная христианская душа, готовясь встретиться с Создателем. Мне надо принять её последнюю исповедь и смертный выдох. Бедная женщина, приехавшая издалека, служит у менялы.
Стражник, совсем мальчишка, затравленно огляделся кругом. Авторитет проповедника был незыблемой вещью, но в магистрате, где панически боялись беспорядков и погромов, по голове за своеволие не погладят. А дома солдатика ожидали больная матушка и голодные братья.
- Но я не могу, - пролепетал несчастный парень, - если лейтенант узнает, меня вздёрнут на площади, или запрут в башне.
Пастор принял суровый, карающий вид:
- А если ты откажешь умирающей в последнем напутствии, тебя запрут в месте, куда более страшном, чем башня. Неужто ты возьмешь на свою душу грех, чем заслужишь вечное проклятье сестры твоей во Христе? Мы пройдем тихо, исполним свой долг и вернемся до смены караула. Никто даже не узнает. К тому же, у нас есть чем успокоить твои страхи.

На свет фонаря неслышно вышел Себастьян, отвязывая от пояса звенящий мешочек. В ладонь перепуганного до полусмерти стражника весомым аргументом легли два серебряных талера. Глядя на зарплату за два месяца службы, парень сломался окончательно и, оглядываясь по сторонам, открыл скрежещущий замок.

Напарники оказались в узком, как гроб, пространстве Юденгассе. Сверху, сквозь щель между крышами, на них посыпалась холодная, ноябрьская морось. Улицы в гетто были настолько узкие, что идти рядом, плечом к плечу было неудобно. Поэтому Себастьян пошел впереди, зорко высматривая любую опасность глазами, отлично видящими в темноте.
Пастор шел следом, стараясь не замочить туфли в сточных водах, и привычно ворчал:
- Ну что, доволен, папский лис? Я только что солгал честному христианину, за чью душу отвечаю перед Богом. Я запугал бедного мальчика чертями и заставил взять твои грязные деньги. Ты совратил меня во грех ложного свидетельства, иезуитская твоя морда!
- Это ложь во спасение, - невозмутимо ответил Себастьян, не оглядываясь. – К тому же вы были очень убедительны, из вас вышел бы прекрасный актёр в Римском театре.
Вальтер задохнулся от ярости, догнал иезуита и схватил за рукав сутаны:
- Замолчи, папское отродье! Иначе я возьму на себя ещё и грех смертоубийства. Всё равно гореть с тобой в геене огненной.
Но Себастьян спокойно выдернул руку и указал пальцем на единственный каменный дом в гетто, на дверях которого висел латунный щит с надписью «У черного орла». Иезуит уже начал привыкать к взрывному характеру своего идеологического противника, а в подобных спорах ему равных не было.

Себастьян подошел к дому и трижды стукнул кольцом-колотушкой в тяжелую панель из цельного векового дуба. Потекли томительные минуты ожидания, пока в еврейском доме, услышав тревожный ночной стук, не примут решение открыть. Хозяин дома мог кредитовать королей, но от погрома безумной толпы его это не спасало.
Наконец, за дверью послышалось осторожное шарканье мягких тапочек, открылось узкое, зарешёченное окошко и на посетителей взглянули испуганные глаза старого слуги.
Увидев на крыльце колоритную пару священнослужителей, чьё пребывание рядом друг с другом можно было представить лишь в страшном сне, пожилой еврей часто-часто заморгал и с силой протер глаза кулаками. Пастор на крыльце в ночной час мог означать известие о каком-нибудь очередном приказе магистрата, лишающего обитателей гетто очередных прав, а иезуит, так и вовсе, был символом инквизиции, тайных допросов и насильственного крещения.
- Господа, - пролепетал слуга, - хозяева спят, дом закрыт, приходите к утренней ярмарке.
Пастор решительно выступил вперед и прижался лицом к решетке.
- Стой, несчастный, - заговорил он голосом, похожим на набат, - не смей уходить! Взгляни на меня, я – пастор Вальтер из церкви Святой Екатерины. Твоя молодая хозяйка Ребекка в смертельной опасности. Толпа жаждет её крови.
Заслонка двери, которую слуга уже собирался захлопнуть прямо перед лицом священника, распахнулась снова, дворецкий ахнул и прикрыл рот дрожащей рукой:
- Что случилось с маленькой Рахиль? Хозяин этого не переживет.
- Убит её младенец, - ответил Вальтер, - подло, прямо в колыбели. Её считают ведьмой и детоубийцей. Обезумевшая чернь готовится линчевать Ребекку, я едва смог их успокоить, но это ненадолго. Мы хотим найти убийцу дитя до рассвета.
Засовы на двери начали открываться один за другим, сопровождаемые бормотанием и всхлипываниями старого еврея. Наконец, последний засов отошел в сторону с неприятным металлическим лязгом и священникам открыли. Побледневший от ужаса слуга в одной ночной рубашке и колпаке на спутанных седых волосах махнул масляной лампой в направлении второго этажа.
- Господин Мейер работает у себя в кабинете, - прошептал он, - следуйте за мной, святые отцы.
На аккуратный стук слуги никто не открыл. Себастьян отодвинул старика плечом и постучал сам – уже кулаком, но за стенами было тихо.

Тогда иезуит попросту высадил плечом дверь кабинета, и пастор вместе со слугой ахнули от ужаса и удивления. Банкир лежал на полу с перерезанным горлом среди раскиданных бумаг и книг, заливая их темной кровью, хлынувшей из артерии. Окно кабинета, которое на ночь наглухо закрывалось изнутри массивными ставнями, было распахнуто настежь. Себастьян подбежал и выглянул наружу, перевесившись через подоконник. Внизу, под самым окном. Стояла телега, груженная сеном для лошадей банкира. Преступник спрыгнул со второго этажа прямо в мягкое одеяло из сена и ушел дворами, пока пастор со слугой пререкались у входа.
Иезуит раздосадовано хмыкнул и опустился перед телом хозяина дома на одно колено. Он потрогал кожу на запястье трупа, понял, что убийство произошло не больше часа назад, и поднялся, внимательно оглядываясь вокруг. У преступников было слишком мало времени, чтобы произвести полноценный обыск, их спугнуло появление священников.
- Надо бежать, - страшным шепотом произнес пастор, - если нас здесь застукают, я лишусь сана, а ты – головы.
Слуга стоял в ступоре, глядя на мертвого хозяина. Вот-вот, и он сорвется на крик, перебудив весь дом. И тогда им с лютеранином будет уже не выбраться. Перепуганные обитатели гетто сдадут их стражникам магистрата, чтобы не бросать тень на самих себя.
- Успокой его, - негромко рявкнул Себастьян, - а я найду то, что не нашли убийцы.
Вальтер развернулся к старику и принялся негромко увещевать его, читая тексты из Писания. Огромные ладони Себастьяна простукивали панели секретера и прокалывали заточенной спицей обшивку стен. Наконец, под самым подоконником, выступающим слишком далеко, он рванул на себя потайную доску
Внутри темнел кожаный свиток. Это были те самые залоговые письма, которые преступники требовали от купца Фоха. Никаких поддельных компаний, письма были выписаны на конкретные фамилии, которые Себастьян прочитал с ухмылкой, и заверены печатями Апостольской палаты Ватикана.
Они с пастором появились очень вовремя – не найдя бумаг, убийцы собирались устроить в кабинете пожар. Даже успели разбить масляную лампу и окропить бумаги горючим материалом. Не успели лишь зажечь трут, им пришлось бежать через окно.
Себастьян запрятал письма под сутану, кивнул пастору, и они выскочили из дома, в котором с минуты на минуту начнется переполох.

Они почти успели дойти до границы гетто, когда воздух на узком, темном стыке двух переулков внезапно сгустился. В этих вечных сумерках, где фахверковые крыши домов сходились над головой, пряча блеклый лунный свет, дорогу им преградила фигура в низко надвинутом капюшоне.
Себастьян среагировал не ушами и не глазами — его кожа, привыкшая к смертоносной тишине парагвайской сельвы, уловила мимолетное колебание воздуха слева. Из густой тени подворотни бесшумно метнулась вторая тень. Стальное лезвие длинного наемничьего кортика хищно блеснуло, целясь иезуиту прямо в горло.
Пастор успел лишь коротко охнуть, а Себастьян уже действовал. С молниеносной скоростью взвинченной пружины его огромная ладонь выбросилась вперед. Пальцы монаха железными тисками перехватили запястье нападавшего в полудюйме от собственной шеи. Раздался сухой, отчетливый хруст ломающейся кости. Наемник истошно взвизгнул, и тяжелый кортик выпал из его обмякших пальцев.
Себастьян поймал оружие на лету, у самой брусчатки, и в ту же секунду его монашеская чинность испарилась. Перед ошарашенным пастором в один миг предстал ягуар из диких лесов Нового Света.
— Бегите, Вальтер! К северному причалу! — рявкнул Себастьян, перехватывая кортик удобнее и разворачиваясь к бегущим наемникам всем своим могучим торсом. — Я догоню!

Иезуит перехватил оружие обратным хватом. Он не стал вставать в изящную фехтовальную стойку, он орудовал трофейной сталью так, словно в его руке было тяжелое парагвайское мачете. Широкоплечий гигант рванулся на нападавших, прорубая себе путь сквозь живую стену. Первому же налетчику, попытавшемуся достать его дубинкой, Себастьян нанес страшный, размашистый рубящий удар сверху вниз, наотмашь, как прорубают вековую лиану в джунглях. Тяжелое лезвие с хрустом рассекло кожаный жилет и плоть, отбросив стонущего бандита на стену дома.
Следующего нападавшего Себастьян встретил жестким, коротким выпадом корпуса вперед, уходя от удара ножом и одновременно впечатывая эфес кортика тому в челюсть. Гигант двигался с пугающей, неестественной для его габаритов грацией дикаря, сметая препятствия и превращая узкий франкфуртский переулок в свою личную просеку.
Со стороны домов послышался частый топот ног. Убийство купца перебудило все окрестные дома, а звуки схватки на окраине гетто привлекли ненужное внимание горожан.
Себастьян быстро окинул взглядом пустую улицу, по которой стыдливо уползал в темноту домов последний наёмник, подобрал полы сутаны и припустил к северному мосту, куда до этого уже сбежал пастор.
Они укрылись в полузаброшенном пакгаузе на самом отшибе северного причала. Сквозь щели в гнилых досках стен Франкфурт казался чужим, охваченным паникой призраком.
Себастьян сидел на перевернутом ящике из-под соленой рыбы, широко расставив колени. Черное сукно сутаны на его левом предплечье было располосовано, обнажая глубокий, сочащийся темной кровью порез — след последнего кортика, который он принял на себя, прикрывая отход лютеранина.
Пастор, бледный, с растрепавшимися волосами, стоял перед ним на коленях. Его холеные пальцы комкали полосу чистой ткани, оторванной от собственной нижней сорочки.
- Что я делаю,- бормотал Вальтер, стягивая края раны на руке Себастьяна и сердито дергая узел, - хлопочу над нечестивым римским псом. Господь проклянет меня за такое святотатство.
- Он сделает это позже, господин проповедник,- успокоил напарника иезуит, даже не поморщившись от резкой боли, - когда мы закончим расследование. Обещаю замолвить за вас перед Ним словечко.
Вальтер на секунду замер, его губы побелели от возмущения, а в глазах сверкнула искренняя, чисто бюргерская ярость.
- Молчи, Иуда, не доводи до греха, а то как тресну по голове! - он с силой затянул повязку, заставив Себастьяна лишь едва заметно прищурить прозрачные глаза. Тут же лютеранин испуганно оглянулся на темные своды склада и истово перекрестился: - О, Господи, прости меня, грешного.
Он тяжело поднялся с колен, вытирая испачканные чужой латинской кровью ладони о подол своего черного таларa.
Себастьян осторожно двинул плечом, проверяя узел, который Вальтер только что затянул на его предплечье. Пастор всё еще сердито сопел и шепотом просил у Господа прощения за то, что помог «латинскому псу».
- Шутки в сторону, Вальтер. Взгляните сюда, - Себастьян придвинул масляную лампу ближе к кожаному свитку, который он выудил из тайника убитого банкира. Палец его лег на плотные ряды черных закорючек. К изумлению пастора, иезуит уверенно повел рукой справа налево, переводя древнюю еврейскую вязь:
- Здесь сказано, что Апостольская палата Ватикана через подставных лиц выкупила долговые обязательства франкфуртского магистрата. Но самое интересное в конце. Тут стоит имя человека, который заверял эти бумаги со стороны Рима и ставил сургучную печать Ордена Мерседариев. Хорхе де Мендоса. Официально он значится... - Себастьян вдруг осекся, и его глаза удивленно сузились. - Он значится как богослов-переводчик, прибывший месяц назад по обмену в кирху Святого Николая. На вашей стороне Франкфурта, Вальтер.
Лютеранин резко подался вперед, лицо его под напудренным париком стало мертвенно-серым.
- Брат Георг? - прошептал Вальтер, и его губы задрожали от страшного догадки. -- Господи всемогущий. Он приехал из Саксонии, у него безупречный выговор, он читал проповеди о смирении. Он что, проклятый испанец?!
Не успел Себастьян ответить, как с улицы, пробиваясь сквозь щели пакгауза, долетел нарастающий гул. Это был не ропот пьяных ремесленников. Это был слаженный, ритмичный рев сотен глоток, поющих лютеранский хорал. Толпа маршировала по улицам Франкфурта.
Вальтер подскочил к закрытому окну склада, прильнув глазом к щели в ставнях. То, что он увидел, заставило его покачнуться.
По набережной Майна, при свете факелов, двигалась огромная, ощетинившаяся вилами и топорами человеческая река. А впереди этой толпы, высоко подняв тяжелое распятие, шел человек в строгом черном таларе и безупречном белом воротнике-фрезе. Он выкрикивал слова псалмов, и его ясный, зычный голос опытного оратора вел чернь на штурм гетто.
- Этот негодяй надел мой воротник, - свистящим, задыхающимся от ярости шепотом произнес Вальтер. - Он переоделся священником и ведет моих людей убивать и жечь, прикрываясь словом Мартина Лютера!
Себастьян медленно поднялся с ящика во весь свой могучий рост. Трофейный кортик наемника, который он так и не выпустил из рук, тускло блеснул в полумраке пакгауза.
- Испанское золото жжет им руки, - горько усмехнулся иезуит, - а мы с вами остались единственной преградой. Ну что, пойдем и покажем вашей пастве, как выглядит настоящий волк в овечьей шкуре?

Свет факелов багровыми бликами резал ноябрьскую сырость у ворот Юденгассе. Толпа ревела, ведомая человеком в безупречном черном таларе.
- Стойте! - чистый, громкий голос пастора разорвал этот звериный гул, когда он один вышел из тени переулка прямо навстречу ревущей человеческой реке.
Чернь впереди замешкалась. Вилы и топоры дрогнули - бюргеры Франкфурта не были убийцами по натуре, они были взвинчены ложью, но поднять руку на своего духовника никто не решался. Лжепастор тоже остановился, его глаза под напудренным париком гневно сузились.
- Братья! Не слушайте его! - выкрикнул самозванец, высоко поднимая распятие. - Этот человек продался папистам! Он покрывает выкрестов, зарезавших младенца!
- С каких это пор, - Вальтер сделал три твердых шага вперед, - священники святой лютеранской церкви говорят с кастильским акцентом, господин де Мендоса? Из какого прихода Саксонии вы прибыли, если путаете слова в катехизисе?
Толпа глухо зароптала. Люди начали испуганно оглядываться друг на друга. Вальтера знали, как честного проповедника, ведомого словом Божьим. Себастьян тем временем уже бесшумно, словно огромная черная тень, скользил вдоль закопченной стены фахверкового дома, заходя испанцу со спины, готовый сгруппироваться для одного точного броска.
Вальтер не дал сопернику опомниться. Он сократил дистанцию в один миг, рванул вперед и с силой, которой от него никто не ожидал, сорвал напудренный парик с головы соперника.
На свету десятков факелов, посреди Франкфурта, обнажилась гладко выбритая католическая тонзура - клеймо римского монаха.
Стотысячный вздох ужаса и омерзения пронесся по толпе. Вилы опустились сами собой. Самозванец, поняв, что разоблачен, в панике отшатнулся назад, пятясь в темноту подворотни, подальше от факельного света и прозревших бюргеров. Но едва его спина коснулась мрака, как за ней выросла монолитная фигура Себастьяна.
Огромная ладонь иезуита намертво зажала испанцу рот, а короткий, сокрушительный удар под дых мгновенно лишил того сознания. Прежде чем толпа успела понять, куда делся их фальшивый пастырь, Себастьян уже уволакивал обмякшее тело мерседария глубоко в кусты приусадебного сада. Живой свидетель заговора Ватикана был взят.


Вальтер высоко поднял сорванный парик, и накрахмаленные букли уродливо повисли в его руке.
- Посмотрите на это, люди Франкфурта! - голос Вальтера, высокий и раскатистый, полетел над притихшей площадью, как удар колокола. - Посмотрите, за кем вы шли! Вы, честные ремесленники, ткачи, бюргеры, отцы семейств. Вы взяли в руки топоры и вилы, думая, что вершите праведный суд Божией правды. Но вас, как безмозглое стадо, вел на убой римский волк в овечьей шкуре!
Толпа испуганно выдохнула. Опустились первые факелы, послышался стук брошенных на брусчатку дубин.
- Этот человек - не пастырь нашей церкви! - продолжал Вальтер, и в его глазах горела суровая ветхозаветная праведность. - Это кастильский наемник, присланный из самого Рима, чтобы вашими руками пролить кровь, сжечь город и подставить наш вольный Франкфурт под штыки императорских драгун! Вы хотели отомстить за смерть младенца, но истинные убийцы стояли впереди вас и указывали дорогу! Им нужна была не справедливость, им нужен был ваш грех! Они хотели утопить Юденгассе в огне, чтобы скрыть свои грязные махинации с золотом, а вину за резню возложить на вашу веру и на ваши головы!
Пастор сделал шаг вперед, нависая над пристыженной, растерянной чернью.
- Неужели слово Мартина Лютера учило вас быть палачами на службе у папских интриганов? - хлестнул он словом по рядам красильщиков и подмастерьев. - Стыд вам и позор! Христианин побеждает зло добром, а не разбоем в ночи. Истинный убийца дитяти и старого банкира Майера уже изобличен, и закон кесаря воздаст ему по заслугам. А теперь - гасите факелы! Ради спасения ваших душ, именем Христа, Которого вы чуть не предали сегодня, расходитесь по домам! Падайте на колени перед своими женами, обнимайте своих детей и молите Бога, чтобы Он простил вам эту ночь слепоты и ярости. Прочь от этих ворот! По домам! Молитесь и кайтесь!
Толпа виновато загудела, послышались выкрики:
- Простите, святой отец, мы так заблуждались.
Через несколько минут, провожаемые укоряющим взглядом духовника, рабочий люд вольного города Франкфурт. Отправился по домам, стыдливо побросав дубинки на мостовую.
Вальтер выдержал ещё немного времени и нырнул под тень деревьев, где его ожидал напарник, с которым они повели пленника в особняк купца.

Испанца привязали к тяжелому дубовому стулу посреди кабинета Фоха. Сорванный парик валялся в углу, а обнажившаяся тонзура на макушке кастильца блестела в свете масляной лампы. Из разбитой губы мерседария сочилась кровь.
Пастор, всё еще тяжело дышавший после своей отчаянной проповеди у ворот гетто, запер дверь на засов и встал у стены, скрестив руки на груди. Купец Фох, бледный как полотно, забился в угол комнаты, боясь даже взглянуть на пленника.
Себастьян медленно обошел стул, нависая над скованным испанцем всей своей колоссальной фигурой. Из-за пазухи сутаны иезуит неторопливо извлек кожаный свиток, отобранный у мертвого банкира, и уронил его на стол прямо перед носом Мендосы.
- Ну что, брат Хорхе, - негромко прогудел Себастьян, - ваша факельная пьеса окончена. Толпа расходится по домам, а вы остались один на один со мной. Давайте сэкономим время. Я знаю, зачем вы здесь, и знаю, чей приказ вы выполняли.
Испанец сплюнул кровь на дубовый паркет и хмуро процедил сквозь зубы:
- Ты ничего не докажешь, иезуитский пес. Это просто старые расписки. Магистрат вздернет тебя самого за похищение священника.
Себастьян хмыкнул. Он оперся ладонями о стол, заглядывая Мендосе прямо в глаза, и заговорил спокойным тоном, чеканя каждое слово:
- Вы недооцениваете Общество Иисуса, брат Хорхе. Я прочитал эти бумаги, написанные справа налево. Вся ваша хитроумная схема Ватикана лежит передо мной как на ладони. Хотите, я расскажу её вашему «коллеге» пастору Вальтеру, чтобы он понял, ради чего вы едва не сожгли его родной город? Всё ведь до гениального просто и цинично.
Иезуит повернул голову к Вальтеру и продолжил, нарочно объясняя схему максимально доходчиво:
- Ваш вольный Франкфурт - город богатый, но у его лютеранского магистрата всегда были долги перед крупными европейскими купцами. И вот три месяца назад Ватикан через орден мерседариев решает тайно прибрать Франкфурт к рукам. Зачем? Тот, кто держит долги города, держит - город за горло. Рим мог в любой момент потребовать от ваших лютеран немедленной выплаты, а если денег нет - забрать суверенные права, земли или вернуть католикам соборы. Римляне выкупили все долги вашего городского совета.
- Но как? - подал голос удивленный Вальтер. - У католического Рима нет права вести дела в нашем протестантском городе!
- Верно, - кивнул Себастьян, - напрямую они прийти не могли. К тому же, мерседарии привезли из Нового Света наше парагвайское золото в слитках. Живой металл, контрабанду, которую нельзя просто так пустить в оборот в Европе. Им нужна была финансовая «прачечная». И тогда мерседарии тайно пришли в гетто, к вашему тестю, господин Фох. Старый банкир Майер принял их – золото, как залог, а взамен выдал им чистые, признаваемые в Европе векселя и наличные талеры. На эти «отмытые» деньги Ватикан и скупил долги Франкфурта. Цепочка замкнулась. Магистрат теперь тайно должен Ватикану. А Ватикан, в свою очередь, должен огромную кучу денег банкиру Майеру за оказанную услугу.
Себастьян резко выпрямился и с силой прихлопнул ладонью по кожаному свитку:
- Но вот незадача! Пришел срок платить по счетам. Если Ватикан отдаст банкиру Майеру триста тридцать тысяч талеров, то вся прибыль от парагвайского золота испарится. А если Майер или купец Фох проговорятся и покажут магистрату бумаги, Франкфурт поймет, что его тайно купил Папа, и просто аннулирует все долги! И тогда мерседарии решают провернуть идеальное преступление.
Себастьян снова наклонился к пленному испанцу, и его прозрачные глаза полыхнули опасным огнем:
- Им нужно было уничтожить оригиналы расписок - единственные документы, доказывающие, что Рим должен Майеру деньги. Вы прислали портового наемника. Он задушил младенца в колыбели Фоха, чтобы поднять волну народного гнева против его жены-еврейки. Под шумок этой резни вы собирались ворваться в гетто, зарезать старика Майера, забрать бумаги, а его кабинет сжечь дотла! Чернь спалила бы гетто, списав всё на «праведный бунт», а в огне погрома сгорели бы все долговые книги. Итог: Ватикан больше ничего не должен убитому банкиру, но остается единоличным и тайным хозяином всего Франкфурта. Чистая прибыль из чистой крови. Я всё правильно изложил, брат Хорхе?
В кабинете повисла опасная тишина. Слышно было только, как за окном монотонно шумит ноябрьский дождь.
Испанский резидент мерседариев смотрел на Себастьяна с неподдельным, диким ужасом. Он понял, что этот гигант со шрамом из парагвайской сельвы, похожий на дикого зверя, расколол заговор, который месяцами выстраивали в кулуарах Апостольской палаты.
Пастор медленно перевел взгляд на свиток, затем на побелевшего испанца, и его губы задрожали от ярости:
- Чудовища. Вы убили невинное дитя и зарезали старика ради куска пергамента и поддельных долгов?!
- Вызывайте стражников магистрата, господин Фох, - произнес Себастьян, иронично глядя на пленника, - убийство вашего сына раскрыто. И вымаливайте прощение у своей несчастной жены.
Фох сорвался с места, вылетел из кабинета и бросился к лейтенанту у ворот особняка.

Над Франкфуртом занимался блёклый ноябрьский рассвет. Измятый талар пастора скрылся за поворотом - упрямый лютеранин уводил конвой со связанным испанцем Мендосой к зданию городского суда. Осаждённый особняк Фоха наконец погрузился в зыбкое спокойствие. Из дальних комнат больше не доносилось ни криков, ни плача Ребекки - горе выжгло этот дом до самого основания.
Себастьян стоял в вестибюле, прислонившись широким плечом к резным дубовым перилам парадной лестницы. Рука, наспех перевязанная лоскутом пасторской сорочки, глухо ныла.
Тяжёлая входная дверь особняка со скрипом приоткрылась, впустив внутрь струю свежего утреннего воздуха и фигуру в безупречном, дорогом сукне католического каноника. Бенедикт Шиллер вошёл чинно, без суеты, и его птичье лицо озарилось сдержанной, торжествующей улыбкой, когда он увидел Себастьяна.
- Брат Себастьян, - негромко произнёс он, сбрасывая на руки подбежавшему дворецкому промокший плащ. - Городской совет гудит, как растревоженный улей. Синдик под арестом, мерседарии бегут к речным баржам. Магистрат аннулирует долги, а золото в подвалах гетто опечатано в пользу нашего Ордена. Ты совершил чудо. Ты спас наши капиталы.
Себастьян не шелохнулся. Его прозрачные глаза смотрели на каноника с пугающим равнодушием.
- Я спасал Франкфурт от резни, отец Бенедикт, - тихо ответил гигант.
Шиллер снисходительно улыбнулся и подошёл ближе, заглядывая в суровое, пересечённое шрамом лицо ветерана сельвы.
- Не будь так суров, Себастьян. Да, Рим подписал указ о нашем закрытии, но Общество Иисуса не умирает так просто. Нам нужны такие люди, как ты - со стальной волей и ясным умом. Франкфурт - это только начало нашей тайной войны в Европе. Оставайся здесь. Я предлагаю тебе место моего личного помощника. Перед тобой откроются лучшие кабинеты магистрата. Ты будешь вершить дела Империи из тени, брат мой.
Себастьян медленно выпрямился. Он посмотрел на свои огромные ладони, всё ещё хранившие запах пороха, дегтя и селедочной чешуи ночного гетто, а затем перевёл взгляд на Шиллера.
- Я защищал индейцев-гуарани в лесах Парагвая не ради того, чтобы душить младенцев за римские векселя, - горько произнёс Себастьян. - Ватикан прогнил, отец Бенедикт. Его печати стоят на приговорах безвинным. Я не стану частью вашей новой европейской паутины. Я умываю руки.
Шиллер осекся, его улыбка мгновенно растаяла, а взгляд сделался колючим и холодным:
- И куда же ты пойдёшь, безумец? Нас изгоняют отовсюду. Французский король, испанская корона, сам Папа Римский - для них мы вне закона. Тебе некуда бежать.
Себастьян закинул за плечо походный мешок, в котором лежал трофейный наемничий кортик, и уверенно зашагал к выходу. У самой двери он обернулся:
- Есть одно место, отче. На востоке. Полоцк. Русская царица оказалась милосерднее римского папы. Екатерина Великая сохранила наши коллегии и запретила каноникам закрывать орден. Мои братья собираются там. Там ещё помнят о Боге, а не о золоте галеонов.

Прекрасно написано, продолжайте движение вперёд.

Замечательно.Требуем незамедлительного продолжения.

прекрасно, не забудьте маякнуть пожалста.

Мне очень понравилось! Спасибо! И ждем продолжение. Очень интересно, что будет ждать Себастьяна в России. Оповестите, пожалуйста.
Размещено через приложение ЯПлакалъ