Окончание.
Вера лежала под подолом майорской шинели, боясь пошевелиться. Прошло то время, когда Самохин стоял под окнами Маркизы, жадно и трепетно наблюдая за каждым Вериным движением. Прошло и время, когда он, запинаясь о собственный голос, делал предложение хрупкой, испуганной арестантке. И даже время, когда Самохин холодным, безжизненным голосом объявлял Вере об аннулировании брака, тоже минуло. Рядом с ней лежал незнакомый человек. Чужой, холодный и опасный.
Самохин перевернулся на бок, Вера закрыла глаза, притворяясь спящей.
Майор рывком поднялся с лежанки и бросил непонятный взгляд на шинель, под которой лежало его странное и трагическое прошлое. Распахнул бревенчатую дверь в душную июльскую ночь и вышел наружу, бросив постовому парочку ободряющих слов.
В землянке установилась мрачная, тяжелая, словно саван покойника, предгрозовая тишина. И только сердце бывшей проститутки отсчитывало удары, то затихая, как перед бурей, то лихорадочно стучась о рёбра.
Дверь снова открылась, впустив внутрь дыхание ночного леса и Самохина с Весениным, которому тоже не спалось.
Стол землянки осветился желтым огнем керосинки, две мужские фигуры отбросили на бревенчатые стены причудливые, изломанные тени, а Вера еще глубже залезла под шинель.
- Смотри сюда, - сказал майор, - план прост до идиотизма: одним рывком сломать пехотную оборону, чтобы танкисты смогли пересечь брод. Но есть закавыка…
Мотька напряг слух до упора и вгляделся в карту, где красные стрелы их потрепанной армии упирались в синие, вдвое превосходящие по силам.
- Я бы лично, - наконец, произнес бывший голец, - вот здесь и здесь поставил по пулемёту минимум, и по миномётному расчёту максимум, чтобы укрепить оборону брода.
- Молодец, лейтенант, - уважительно ответил Самохин. – Так и есть, разведчики сегодня доложили, что фрицы на мотоциклах подвозят пулемёты. А это значит, что шансов у нас мало. Мы идём на смерть, и ты, как командир, должен это знать. Но приказа отступать у нас не было.
Майор взглянул на наручные часы.
- Полчаса до рассвета. Иди, готовь своих, лейтенант.
Весенин отдал честь, приложив руку к майорской фуражке погибшего начальника заставы, развернулся на каблуках и вышел наружу, в звёздную, военную ночь.
- Я не знаю, что делать с тобой, - безразличным тоном начал Самохин, - советую остаться здесь. Если мы прорвёмся, пришлю солдата. А если нет… сама тогда всё поймёшь.
И он вышел вслед за лейтенантом, оставив настойчивое прошлое в прошлом. Политзаключенная А5307 закусила губы почти до крови, сглотнула колючий комок в горле и отвернулась к стене.
Самохин выкурил папиросу, стоя под раскидистым деревом и прикрывая огонёк ладонью, втоптал окурок в землю, покрытую многолетней листвой, и направился к землянке, где держали Хребта.
Искупления кровью просил этот вор и убийца, и Самохин взвесил все «за» и «против». Взвесил, докурил папиросу и подошел к землянке арестанта, попросив открыть дверь.
- О, начальник, - хрипло проговорил Хребет из угла, - каким ветром занесло? Или прошлое вспомнить захотел? Заходи, посидим, покалякаем, как старые друзья.
Речь Хребту давалась с трудом, но даже потеряв столько крови, вор не переставал язвить.
- Воевать будешь, - ледяным тоном ответил майор, - штыком и лопатой, оружия не дам. Прорвёмся – свободен, нет – подохнешь, как пёс. Я всё сказал.
И уже развернувшись спиной, собираясь уйти из землянки-камеры, где тяжело пахло свернувшейся кровью, он услышал слабый, но твёрдый смешок.
- Руки-то хоть развяжешь, майор? И подлатать бы меня чуть-чуть, а то истеку кровушкой, даже до врага не дойдя.
- Я пришлю санитарку, - бросил Самохин через плечо.
Постовому на выходе дал задание арестанта развязать и накормить. Весенину приказал послать за Рахилью, чтобы та перевязала жигановские раны, да напоила микстурой, оставшейся от прошлой, погибшей, медсестры.
До прорыва оставались считанные минуты, и Самохин поднес к глазам циферблат командирских часов, наблюдая за тем, как стрелка неумолимо приближает их всех к гибели.
- Личный состав построен, - доложил лейтенант, - ждем приказания.
Майор окинул взглядом нестройную шеренгу солдат, вооруженных кто чем, краем глаза увидел, как из землянки выходит наевшийся и перевязанный Хребет, выпрямился, словно готовился произнести привычную речь, но сказал лишь:
- Вперёд, товарищи! За Родину! За Сталина!
***
Это был не прорыв. Это было самоубийственное, сквозное движение сквозь стену огня.
Группа Весенина первая рванула к воде, прокладывая путь сапёрными лопатками и прикладами. Немецкие пулемёты застрочили с пугающей частотой, взрывая фонтаны земли в гуще человеческой рукопашной. Лейтенант отбросил пистолет, расстреляв последние патроны, и вцепился фашисту в горло, с животным рыком выдирая вены из плоти. Немец схватился за шею, пытаясь удержать бьющую фонтаном кровь, но рухнул, отбрасывая автомат, которым тут же завладел Весенин.
Хребет подполз к Самохину, который напряженно всматривался в ход отвлекающей битвы.
- Пусти меня, начальник, - зашептал он за плечом майора, - я же вор, ходить умею тихо, словно мышь. Где не пройду, там проползу.
- Чтобы ты сразу к немцу переметнулся? – огрызнулся Самохин.
- Обижаешь, командир, жиган никогда никого не сдавал.
Самохин резко обернулся, столкнувшись взглядом с врагом своим. Власть и преступник, закон и убийство.
- Иди, - коротко отрезал майор.
И Хребет пополз через густой кустарник, к зарослям ивы, откуда, не переставая, частил пулемёт. Вор двигался с кошачьей грацией, замирая и перекатываясь.
Самохин не видел его, но через несколько минут один пулемёт замолк навсегда. Вор выскочил из ивняка, вооруженный трофейным автоматом, и рванул, петляя и пригибаясь ко второй пулемётной точке.
- Не может быть, - прошептал Самохин, глядя, как раненый жиган упрямо двигается к цели.
Через какое-то время замолк и второй стрелок. Самохин поднял руку, давая приказ резерву вступить в бой.
Фашисты, лишившись огневой поддержки, обескураженные тем звериным отчаянием, с которым шли на верную гибель безоружные русские, стремительно теряли боевой пыл. Некоторые демонстративно бросали оружие и поднимали руки, но на помощь им пришёл рёв мотоциклетных моторов.
- Чёрт! – в сердцах выругался Самохин и крикнул связисту, - Никонов, связь с генералом есть?
- Нету связи, товарищ майор, - виновато ответил молоденький солдатик с перевязанной головой, - обрыв на линии.
- Вызывай штаб, мне нужна связь. Против мотоциклистов нам не выстоять.
К нему подполз довольный Хребет.
- Ни царапинки, - похвастался он, - у меня пять жизней, как у кота.
Но последней точкой удивления стало появление Веры. Она увязалась за Рахилью, что собирала медицинскую сумку, готовясь вытаскивать бойцов из-под пуль.
Испуг и растерянность от встречи с Самохиным прошли. В забитой секретарше проснулась политзаключенная А5307, которая голыми руками в жестокий мороз разгребала строительные завалы, готовя площадки под возведение новых зданий.
Это она – А5307 – выживала в нечеловеческих условиях все четыре года, потеряв надежду на будущее и разорвав связи с прошлым.
- Что ты здесь…, - хотел спросить Самохин, но она прервала его одним коротким словом:
- Замолчи.
Рахиль тем временем юркой змейкой ползла в самое сердце бойни, отыскивая среди лежащих тел раненых. Схватила стонущего солдата за ворот гимнастёрки и потащила подальше от поля боя. И такая сила оказалась в ее тонких руках, что Самохин живо вспомнил погибшую сестрёнку – Полушкину Марию Антоновну, что стала ему полевой женой на второй неделе войны. Она так и погибла – вытаскивая солдата из-под обстрела. Оба они тогда погибли, а Мария закрыла своим телом раненого, продлевая тому жизнь на несколько минут.
Хребет, не спрашивая разрешения, уже отправился на помощь маленькой, хрупкой еврейке.
- Что передать в штаб? – не глядя на Самохина, спросила Вера. – Я дойду, или добегу, или доплыву. Что ты смотришь на меня, как дурак? Я же как-то выжила все эти четыре года.
- Нам нужно подкрепление, - деловито ответил Самохин, - хоть какое-нибудь.
Вера кивнула и уже развернулась, чтобы отправиться в путь, но внимание всех отвлёк громкий возглас «Наши».
На другом берегу реки, разделённом с основной битвой лишь мелким бродом, появилась 34-я танковая дивизия. Тяжелые Т-35, угрожающе поднимаясь над дорожной пылью и ревя моторами, перемалывали гусеницами родную землю.
124-я стрелковая дивизия совместно с остатками 34-й танковой в составе восьми тяжелых машин вышли из окружения, сорвав планы группы вермахта по отрезанию 5-й Армии Юго-Западного фронта от Киевского направления.
Подразделение Самохина выполнило приказ, но цену еще предстояло подсчитать. Группа Весенина полегла практически полностью, от подразделения Самохина осталась одна треть. Треть измученных, но счастливых бойцов, понявших, что врага можно бить.
Выжившие братались с танкистами, обнимаясь и даже вытирая счастливые слёзы. Рахиль хлопотала над раненым Мотькой. Погибшим тут же рыли могилы.
***
И опять землянка с дрожащим огоньком лампы, заправленной остатками керосина.
Самохин тяжело молчал, слушая стук собственного сердца, простреленного в прошлой войне, успевшего зажить и снова заболеть от воспоминаний.
Там, у костра, сидел Хребет, рассказывающий, как лихо он успокоил навсегда вражеских пулемётчиков. И его хлопали по плечу и говорили какой он молодец. А единственный выживший человек, который знал, что это вор и убийца, сидел сейчас в землянке и молчал, глядя на слабый огонек керосинки.
А здесь, напротив, сидела та, которая его никогда не любила, а сейчас попросту ненавидела. Сидела и молчала таким же тяжелым, словно гранит, молчанием.
Наконец, майор поднялся из-за стола. Пошатнулся на миг от застлавшей глаза неимоверной усталости, удержался о край стола и подошел к лежанке, где так и валялась сиротливая шинель на двоих.
Приподнял набитый травой матрас и вытащил оттуда свёрток с бумагами.
- Вот, - сказал, протягивая Вере свёрток, - это документы погибшей медсестры. Она детдомовская, родственников нет, а те, кто знал ее живой, погибли. Все, кроме меня.
- Ты опять совершаешь преступление ради меня? – удивленно спросила Вера.
- Наверное, это судьба, - устало откликнулся Самохин. – Расплата за первое мое преступление. Лучше бы я дал тебе тогда сгнить в тюрьме. А сейчас уходи и передай своему дружку, что его зовут Прохоренко Пётр Гаврилович.
Вера взяла документы Полушкиной и вышла из землянки, не благодаря. Это всего лишь ещё один жизненный стежок. И в глубине души бывшая политзаключенная, а ныне медсестра, надеялась, что этот стежок зашьёт её переломанное прошлое, навечно запрятав в подклад, где когда-то лежало золото, человека, который принес в ее жизнь столько горя.
- Привет, племянница, - услышала она за спиной, - чего такая хмурая? Мы же победили.
- Меня зовут Мария Антоновна, - тут же откликнулась Вера.
- Понял, не дурак. Пойдём, Марьюшка, к костру, там танкисты такие истории чудные рассказывают.
И Полушкина Мария Антоновна улыбнулась широко и радостно. Подхватила вора Прохоренко под руку и направилась к костру, который осветил ей будущую дорогу.
Впереди лежало еще четыре года страшной войны.
Эпилог
Над Красной площадью из динамиков звучало:
«День Победы! Как он был от нас далёк,
Как в костре потухшем таял уголёк»
Страна готовилась к тридцатилетию Великой Победы.
- Бабушка, бабушка приехала!
Маленькая Мария носилась заводным пропеллером по новенькой квартире, что получили её родители полгода назад.
Баба Маша, как называли старушку в семье, охнула на пороге дочкиного дома, когда внучка открыла ей дверь.
- Фух, - произнесла бабушка, опуская на пол сумки с деревенской снедью, - ну и забрались вы, дети, аж на девятый этаж.
- Мама, ну что ж ты тяжесть такую опять притащила?
Это дочка – Лизавета – выскочила из комнаты, услышав, как в прихожей тяжело отдувается мама. Полушкина Мария Антоновна.
На левой стороне строгого черного пиджака матери красовалась наградная планка.
- Проходи, мама, - засуетилась Лизавета, - у нас всё готово.
Она прошла в комнату. Бывшая проститутка, бывшая политзаключенная за номером А5307, бывшая медсестра 5-й армии Юго-западного фронта, что уже после расформирования провела в Воронеже в ноябре 1941-го года парад в честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской Революции.
Это потом, после битвы под Москвой, были Харьковская катастрофа и разгром под тем же Воронежем.
Но Вера выжила и там, как выжила когда-то в женском лагере и закрытом вагоне, пропахшем запахом немытых тел.
Выжила. И получила медаль «За освобождение Варшавы».
Той самой Варшавы, откуда её увезли в тыл, раненую в грудь.
А на Красной Площади, алеющей от гвоздик, царил праздник.
Вера, пряча слёзы, цепко держалась за локоть дочери, впитывая кожей поздравительные речи. И словно всё было вчера – тот костёр с танкистами, что окончательно разделил бедовую её жизнь на «до» и «после».
Она помнила, как Хребет обнимал Мотьку и говорил последние прощальные слова. Бывший Хребет. Бывшего Мотьку. Прохоренко Пётр лейтенанта Весенина.
И вдруг… Словно взрывом из прошлого, Вера услышала за спиной:
- Привет, племянница.
Он смотрел на неё так же весело, как в двадцать пятом. Поседевший, постаревший, но не сдавшийся. Вор, убийца, герой. Хребет, которого увезли раненым из-под Воронежа, и с которым она не виделась до этого дня.
- Мама, кто это? – заинтересованно спросила Лизавета
- Твой отец, - ответила Вера.
Я сама в шоке. Я это всё-таки закончила.
yaplakal.com