Я утоплю вас в своей нежности. Лебедева. Ван Хельсинг.\моё\

\моё\Паника не покидала ментов. Целую минуту они были в ступоре, и только вышедшие на подмогу из отдела коллеги разрядили обстановку. Организованно завели остатки «преступников» в помещение. Захоти мы, все четверо, разбежаться в разные стороны — это удалось бы. Но никто, кроме безумного таджика, не рискнул.
Как его били, беднягу...
________________________________________
Ему нацепили две пары наручников, чтобы он вообще не мог пошевелить руками. Задрали их наверх и долго, страшно били ногами. Под конец таджик уже не мог кричать — он только хрипел. Поймали его у какого-то «Лексуса», водителя которого он уговаривал его подвезти. Если бы у него хватило сообразительности выбежать на Староневский, где в этот час бродили толпы, он, скорее всего, оторвался бы. Мент побоялся бы стрелять, и был бы таджик у своей малышки.
Через десять минут появился охотившийся за ним мент — весь красный, с трясущимися руками и охреневшими глазами. Поймав таджика, он отправился на поиски гильзы. Гильзу он не нашел — отчет увеличится еще на пару страниц, лишний геморрой. Уже вконец обессилевшему таджику досталась «призовая» порция пиздюлей от охотника. Мент бил его ногами, руками, старался попасть по наручникам — так таджику делалось больнее: железо вгрызалось в кожу и пережимало сосуды.
Нас почему-то держали в этом помещении рядом с ним. Может быть, в целях устрашения. Наручники, обосравшись, они с нас снимать побоялись. Так мы прождали минут сорок. Необходимые бумаги были собраны. Погрузив нас обратно в «Газель», повезли на Лебедева.
По правилам распределения городского ФСИН, мой район — то есть люди, совершившие преступление в моем районе, — был закреплен за тюрьмой на улице Лебедева. В «Кресты» возили из других районов, и я еще туда не попадал. Итак: Суворовский, Некрасова, Литейный, мост, не помню улицу и поворот на Лебедева. Эту дорогу можно узнать с закрытыми глазами. Вот уже несколько лет (в прошлый раз я ехал по ней в 2001 году) она неминуемо раздолбана в хлам, и, проезжая по ней, приходится держаться за гладкие стенки, иначе можно быстро разбить и башку, и жопу.
Первые ворота открываются. Конвойные подходят к будке дежурных тюрьмы и сдают оружие. На территории тюрьмы разрешены максимум наручники.
________________________________________
Ну и, может, «маски» могут применять дубинки. Открывается второй заслон, машина въезжает во двор тюрьмы. Чем дольше это длится — тем меньше надежд на другое развитие. Снимают наручники. Мол, «теперь можете бежать сколько угодно».
Четырехэтажное здание тюрьмы из красного кирпича. Впереди, под навесом — вход в тюрьму через полуподвальное помещение. Один за другим мы спускаемся по старым разбитым ступеням. Вторая дверь «орёт» противно и очень громко, пока её держат открытой.

Длинный темный коридор. Через равные расстояния — углубленные в квадратные проемы двери камер. Слева посередине — застекленная будка для дежурных. Позади неё помещение, где лежат наши дела. Менты пьют чай, и рядом еще одна дверь — комната отдыха.
Нас выстраивают шеренгой, лицом к будке, и по очереди подзывают по фамилии. Мы должны ответить: имя с датой рождения, статью, по которой подозреваемы, и кто по жизни? Последний вопрос не требует развернутого ответа. Ментам надо лишь знать, кто ты: «обиженный» (тогда надо делать пометку в деле), «красный» (доложить операм — сотрудник прибыл), «мужик» (вообще всем насрать на тебя) или «блатной». Не помню, чтобы кто-то так обозначался, тем более по понятиям только Вор должен объявляться.
Постепенно прибывшие подходят к будке, отвечают, уходят. Меня трясет и знобит. Сейчас надо будет озвучить свою статью, и это страшное испытание. Представляю, как отреагируют коллеги (их хлебом не корми — дай поглумиться над кем-нибудь) и менты.
Моя очередь. Подхожу на негнущихся ватных ногах и неслушающимся языком отвечаю.
— Статья? — спрашивает мент и, прочитав в деле, поднимает на меня глаза с любопытством. — Сто тридцать пятая — это что?
Я хочу провалиться. Ублюдок! Что тебе надо от меня?! Ага, есть выход.
— В кодексе написано, — грубо, сухим ртом отвечаю я и, соединив руки в замок, чтобы не видно было, как колотит, отхожу.
Никто не обратил внимания, вроде бы... Заходим в «собачник». Я сразу плюхаюсь на скамейку и расслабленно, будто уверен в себе, закрыв глаза, откидываю голову на грязную, много лет не мытую, бледно-розовую «шубу», которая на уровне опущенных рук испещрена следами потушенных бычков.
В углу — грязная, с вечно текущей водой, дырка «очка». Рядом ржавая раковина с краном без барашка. Коллеги потихоньку объединяются. Появляется кружка, кто-то явно готовился: кипятильник, чай. Колотят в дверь. Открывается «кормушка». Голова рабочего цепким взглядом окидывает всех, находящихся в пределах видимости.
— Воды принеси, — просят его, протягивая «полторашку» из-под колы.
— Курить есть? — отфутболивает зэк.
— Принеси сначала, потом дадим! — какой-то ушлый сиделец ставит его на место.
Рабочий нехотя протягивает руку:
— Давай.
Уходит. В «собачнике» нас человек десять, и вокруг организации чифиря сплотилась инициативная группа. Собственно владелец чая, кипятильника и емкости спокоен, не суетится, деланно равнодушен: «Лёша знает, Лёша пожил, Лёша хуй на всё положил» — так можно вкратце охарактеризовать его поведение. Полосатый, занимающийся всей движухой с баландером (рабочим из хозобслуги тюрьмы), знает, как с ним общаться, и не позволит себя обмануть. Третий — технарь: оголяет провода у лампы или чистит контакты, чтобы, подключив кипятильник, согреть воду для чая. Четвертый в группе — «клоун», просто веселый компанейский парень, развлекающий всех рассказами, естественно, на тюремную тематику.

— Приезжаем мы в Обухово, никто ничего не знает, как на зоне, как чего... Базарим: «чифир-мифир-калорифер». В основном первоходы, конечно: «Щас мы, — кричат, — построим тут карантин!» Туда-сюда, заехали в зону. Смотрим кругом — хуй знает... Дела зачитали, из шлюза выходим, и тут...
— Чего? — кто-то из сидящих первоходов, идентифицируя себя с персонажами рассказа, нетерпеливо подгоняет рассказчика.
________________________________________
— Не «чего», а «что»! — ставит его на место рассказчик. — Ну и тут, откуда ни возьмись — шеренга из «маргаринов»: с одной стороны человек пять и с другой. Кто с битами, кто с палками. Одновременно как заорут: «Бегом, животные! Коровы!.. Подхватили косметички свои! Бегом, лицо нетрадиционной ориентацииы!»
— И чё, вы это хавали? — раздался голос с акцентом из-под стены.
Рассказчик в ярости обернулся:
— А ты думаешь, там поперёк что-то сказал бы?!
— Конэчно, сказал бы, и не только. Сколько мог — поломал бы, — спорил дагестанец с поломанными ушами.
— Да ни хрена бы ты не сделал! Не парь меня! Ты первоход?
— Да, а что?! Это не важно! — кипятится дагер.
— Хватит! — остановил кипеж Полосатый. — Ну? — это он рассказчику, чтобы тот продолжал.
— Убили на хрен весь этап, — без настроения продолжал тот. — Неделю потом кровью ссал. Пятки отбили. Но так-то их понять могу: не знаешь, когда это закончится и закончится ли вообще. Медосмотр приходит — все в синяках. Врач осматривает, смеется: «Ну, это лайт еще. Вот в прошлом месяце у вас тут вообще зомби были».
— Это врач говорит?! — снова влезает удивленный дагер.
— Конечно, — не глядя на него, отвечает рассказчик. — Думаешь... Короче, две недели мы на улице тусуемся. В шесть проснулись, вышли и в без пяти десять обратно зашли. Дождь, снег — это в начале марта было — похрену. На проверке не шелохнувшись стоим. Если кто закашлялся или с ноги на ногу перемнулся — потом в каптерку, и убили в мясо. Один раз была ситуация: обосрался один. И так он испугался, что стал вытряхивать говно из штанины в сторону рядом стоящего. Тот не заметил, и после проверки его, охуевшего напрочь, убили ни за что.
— Сильно, — заметил кто-то рядом.
— Не то слово! — завершив на этом рассказ, клоун уставился на открывающуюся кормушку.
Просунулась рука с бутылкой.
— Опа! — Полосатый забрал воду и сунул баландеру пять штук «Мальборо».
Зэк с удовольствием посмотрел на результат сделки и сделался изумительно предупредительным:
— Если там чего понадобится — зовите! А кстати, нет кроссовок сорок второго размера? — закинул удочку зэк.
— Подожди, дружище. Дай с чифом разобраться. Попьем, поспрашиваем, может, что придумаем, — не отталкивая, а придерживая баландера, сказал Полосатый.

Он прав, потому что дежурящие на «галере» обладают информацией, и если что-то можно в тюрьме достать, то с их помощью ты сделаешь это сто процентов. По мере передвижения по тюрьме шансы заключить выгодную сделку падают. На этажах работают часто распиздяи с маленькими сроками — могут и кинуть.
Тем временем воду перелили в емкость, и, держа ее одной рукой, второй Технарь присоединил вилку к оголенным контактам. Начался процесс. В «собачнике» стало заметно тише, все наблюдали, кто-то поддерживал Технаря. Спустя пять минут (кипятильник был старый) Технарь попросил:
— Замените меня — руки не держат. Кумарить начинает.
Бедняга наркот. Скоро ломка. Но мне не до жалости — у самого впереди черти что. Пока все заняты общим делом, можно не ждать расспросов. Хотя можно, конечно, и соврать, сказав другую статью... Но тюрьма — один большой замкнутый круг. Если ты вдруг пересечешься с человеком, которому соврал, и он об этом узнает — может произойти кипеж с неприятностями. Суть не в самом факте кипежа, а в том, что он произойдет неожиданно, когда совсем не ждешь. И получается: соврав, надо все время ждать разоблачения. А это жутко выматывает.
— А че ему кроссовки нужны? — раздается дребезжащий голос из угла.
Полосатый быстро сканирует прикид спросившего и, видимо, сочтя его достойным ответа, говорит нехотя:
— Хочешь свои замутить?
Я приоткрываю глаза и, склонившись вправо, пытаюсь разглядеть обувь говорившего. Ага! Почти новый Nike! Полосатый лукавит с безразличием — цену сбивает заранее. Это стоит заморочек. И поиметь за Nike (наиболее распространенного 42-го размера) можно нормально.
Полосатый стучит в «кормушку». Такое ощущение — баландер дежурит у нашей хаты, предчувствуя наживу. С грохотом «кормушка» падает. Он не боится произведенного шума — с ментом всё увязано.
— Чё? — глаза нарочито уставшие. В противоположность своему быстрому появлению, он искусственно безразличен.
— Кроссы, — цедит, сплевывая в сторону, Полосатый.
— Че за кроссы? — так же безразлично спрашивает баландер.
— Нормальные кроссы. Найковские.
— Родные?
— Нет, блин. Двоюродные. Эй, дружище, подтянись-ка! — зовет он хозяина.
Баландер смотрит сквозь «кормушку» на обувь, и никакая блокировка не в состоянии скрыть его заинтересованность.
— Че хочешь? — спрашивает у хозяина баландер.
Тут встревает Полосатый: переговоры без посредника в его планы не входят.
— Сейчас, — делает жест баландеру: «подожди». О чем-то пошептался с хозяином кроссов и, оставив его в отдалении от «кормушки», подходит, что-то говорит зэку. Тот кивает.
— Че, давайте кроссы, сейчас принесу.
Хозяин делает движение, собираясь снять обувь, но Полосатый останавливает его:
— Ты голову не шуми! Неси расчет — всё получишь.
Зэк хлопает «кормушкой».

Всё готово. Чифир сварили, надо, чтобы настоялся. Все, кто помогал и поддерживал, рассчитывая на долю, оживлены. Между собой и с «четверкой» знакомятся, ищут общих знакомых. В нарастающем гаме проходит минут десять, чай разлит.
— Только без сюрпризов, народ! — тихо говорит Полосатый, смотря в кружку и кипешуя чиф.
Он имеет в виду: если есть кто «с прошлым» — пусть сразу скажут, чтобы непоняток не было.
— Мне налейте, пожалуйста, в стакан, — говорит из угла очкарик небольшого роста, чисто, но очень дешево одетый. Тут понятно — «обиженный». Протягивает одноразовый стакан из набора, выдаваемого на этапе. Полосатый, стараясь не коснуться стакана (чтобы не зашквариться), наливает немного чифира.
— Ты откуда? — спрашивает очкарика.
— Из Тихвина. Сюда, на Грибакиных привезли...
(Психоневрологическая экспертиза располагается по этому адресу).
— Ты че, манила? — с ехидцей спрашивает Полосатый.
— Нет. Убийство с жестокостью.
— В каком плане? — спрашивает кто-то рядом.
— Шестьдесят три ножевых, — спокойно отвечает очкарик.
— Ого! — ржет Полосатый. — Не-е-е, не манила! Так... Любитель! Гы-ы-ы. Ну ты даешь! Шестьдесят три — это сильно! Не выжил?
Очкарик криво улыбнулся:
— Нет. Точняк.
________________________________________
— Че, ты его «наверняка» бил, чтобы точно не поднялся? — подключился стильный парень справа.
— Да нет. Разозлил он меня сильно, — оправдывается очкарик.
Но зэки почувствовали возможность поглумиться. Как глупые дети — надо утвердиться: «есть кто-то глупее, дурнее меня!» И полегче как-то...
— Надо думать! Он, наверное, тебя в нескольких поколениях оскорбил и над мертвым надругался! А?! — очкарик молчал. — А на самом деле он тебя, походу, лицо нетрадиционной ориентацииом назвал?
— Не-е-е, я был тогда...
Он не договорил, мы все засмеялись.
— Что «тогда»? — хохотал стильный. — Сто пятьдесят три ножевых и письку отрезал?! А-ха-ха-ха!
Очкарик понял, что ляпнул глупость.
— Сигарету, уёбок, не дал, — вдруг серьезно сказал он.
В «собачнике» стало тихо. И даже многое повидавший Полосатый вскинул на него с удивлением глаза.
— За сигарету?! — вполголоса спросил стильный.
— Да он целый блок нес. С «Ленты» шел, — прорвало очкарика.
— И куда ты его ножом? — тихо, вкрадчиво продолжая экзекуцию, спросил стильный.
Все затихли и смотрели на очкарика. Дикое несоответствие было между его внешностью и ужасом, совершенным им. Сидящие в «собачнике» пытались рассмотреть в нем того страшного, безумного мистера Хайда.
— Сначала несколько раз в живот, — спокойно начал очкарик, поправляя очки, — потом в шею, а потом... уже как куда попадал.
— Он чё, сильно сопротивлялся? — спросил кто-то.
— Да нет. После первого он обосрался и упал.
— Ты его ножом в живот, а он обосрался? — весело спросил кто-то.
Меня передернуло от этой легкой иронии.
— Ну да.
— Так а зачем так много ударов?
— Да мразь ебаная потому что! — начал заводиться очкарик.
— А ты-то кто тогда?! — вдруг заорал Полосатый. — Ни за хуй собачий человека покрошил! И еще чуть ли не горд этим!
— Я не горжусь совсем, — притих очкарик.
— Кому ты лепишь? — расходился Полосатый. — Я что, не слышу, с каким смаком ты всё это рассказываешь?! Завали дупло лучше своё, Ван Хельсинг, блин!

Предыдущее https://www.yaplakal.com/forum40/topic3087844.html?hl=#

Я опубликовал 10 сек назад! Прилетел минус) Нервы?)))

Прикол. И второй) Дружная работа))))