В этой ленте представлены рассказы авторов, которые не захотели/не смогли разместиться в основную ленту ККК-32, по различным причинам. Это не означает, что качество рассказов хуже. Просто так вышло. Читаем и комментируем с тем же фанатизмом, рвением, настойчивостью. И добротой. Пусть даже это взаимоисключающие понятия. Оксюморон – наше всё.
Иван Бодхидхармасклонен видеть деревья, там, где мы склонны видеть столбы. И если стало светлей, то, видимо, он уже здесь.
Детство Кости Струкова было, как и положено, трудным. Из всех игрушек он признавал только конструкторы. Любые. Старые советские с маленькими винтиками и гайками. Деревянные, из которых можно было строить домики. Позже появились пластиковые гэдээровские, с круглыми пупырышками соединительных поверхностей. Когда Костя перешёл в третий класс, он был уже опытным конструкторщиком. По рисункам и схемам давно не собирал, только кастомные варианты по своим фантазиям. Недостающие детали выменивал, а чаще покупал у других, таких же, как он, фанатов. Деньги клянчил, в основном, у родителей. Но главным спонсором была бабушка. Она периодически выдавала Косте мелкие суммы на конфеты и мороженое, даже не подозревая о реальных Костиных инвестициях.
Тем временем, в стране начались перестройка, демократизация и рыночная экономика. В свободной продаже появились Лего. Цены, правда, кусались, зато ассортимент поражал воображение. И вот однажды родители выгодно продали что-то из антикварных вещей недавно ушедшей в мир иной бабушки. Решили, что это барахло не представляет ценности, и нашли какого-то коллекционера. Небольшая часть выручки по праву досталась Косте. Тогда он почти всё потратил на Лего. Его личная комната, доставшаяся ему после похорон бабушки, постепенно была заполнена причудливыми сборками самых разных изделий. И даже став уже студентом, он не сразу забросил своё детское увлечение.
Ещё в шестом классе Костя твёрдо решил, что после школы пойдёт учиться на инженера. Ноближе к окончанию учёбы, он понял, что это будет непросто. Отец настаивал пойти по его стопам в военное училище. Мать, в свою очередь, трындела о том, что глупо пять лет учиться в политехе, чтобы потом получать скромную инженерскую зарплату, и предлагала идти в торговлю. Перспектива военной службы как-то совсем не вдохновляла Костю. И он с трудом уговорил родителей разрешить ему после выпускных экзаменов подать документы в экономический ВУЗ. О том, что на факультет информатики, он, конечно же, родителям сразу не сказал. Обман вскрылся позже.
++++
Константин стоял под навесом на остановке автобуса и тихо проклинал себя за поспешность при выходе из подъезда своего дома этим хмурым субботним утром. «Эх, опять забыл дома зонтяру, сейчас бы курил под дождём в стороне от навеса. А так, приходится тесниться под крышей бок о бок с другими ждунами». Он заехал в этот микрорайон, чтобы навестить товарища по работе, который позавчера выписался из больницы и теперь лежал дома с ногой в гипсе. Тот искренне обрадовался обещанному визиту. Они долго беседовали за чаем и другими вкусными напитками. Закусывали свежеиспечёнными женой друга пирожками, обсуждая планы дальнейшей совместной работы. Два или три часа пролетели незаметно, однако пришла пора прощаться.
Пожимая Костину руку, друг сказал: - Ну, спасибо тебе, что приехал. Ты всё-таки волшебник, Костян. И как профессионал, и как человек. Как ни крути, а живое общение не заменить ни телефоном, ни перепиской. - Тебе спасибо на добром слове и за гостеприимство. Ну, выздоравливай, пока. Эти Костины мысли о прошедшей встрече прервало появление девочки, которая выскочила из двора ближайшего дома и тихо нырнула под навес остановки. У неё тоже не было с собой зонтика. Она встала рядом с Костей. Тот внимательно посмотрел на неё и озабоченно спросил. - Девочка, ты не потерялась? Почему одна? - Нет, не потерялась. Мне сегодня родители разрешили погулять во дворе. А я вышла из него, потому что очень хочу в супермаркет. Это две остановки на автобусе. Там большая секция игрушек и я хочу на них ещё раз посмотреть. У меня скоро день рождения. Мне будет девять лет. А родители не хотят подарить мне то, что я хочу. - А что же ты хочешь? - Конструктор. Родители говорят, что девочки не должны играть в игрушки для мальчиков. А я хочу. У Константина защемило сердце. Он вспомнил себя в возрасте этой девочки, прекрасно понимая, что детская мечта – это святое. - Как тебя зовут, принцесса? Меня Константин. Давай я поеду с тобой и подарю тебе самый лучший конструктор. Уж поверь мне, я в этом кое-что понимаю. - А я Кристина. Ой, смотрите, автобус едет!
В супермаркете Костя внимательно изучал ассортимент и не сразу нашёл то, что нужно. Кристина наивно хлопала длинными ресницами, но при этом зорко следила за процессом большими голубыми глазами. Костя, после выбора покупки, удовлетворённо перевёл дух и деловито спросил. - А когда у тебя день рождения, солнышко? Я тут кое-что придумал. - Через четыре дня. - Ну, вот и отлично. Мы сейчас не будем забирать покупку. Я только оплачу её и закажу доставку. Скажи адрес. Получишь утром, в день рожденья, согласна? - Да, конечно! - Тогда я сейчас оформлю заказ, и пора уже ехать домой. Скоро вечер, твои родители будут волноваться.
++++
После душевного застолья в большой комнате с разными вкусняшками, соками и газировками (впрочем, взрослые тайно позволили себе по рюмке коньяку на кухне), гости стали расходиться. Кристина тихо удалилась в свою маленькую комнатку и нырнула под кровать, где была спрятана большая цветная картонная коробка. На ней было напечатано 12+, но Кристину это совершенно не смущало. Скорее, напротив, возбуждало спортивный интерес умелых девичьих рук. Поставив коробку на письменный стол, девочка мечтательно улыбнулась. И, прежде чем вскрыть её, тихо прошептала. - Спасибо, Константин. Вы самый добрый волшебник на свете.
++++
Заместитель начальника отдела внедрения перспективных разработок Константин Сергеевич Струков только что прочитал ответ из управляющего холдинга на своё письмо с техническим заданием на новый проект. Из письма следовало понять, что проект не будет согласован. И это после долгих мучительных мытарств по вертикали власти в своей конторе! Даже заместитель генерального директора по ИТ, редкостный душнила, согласовал. И безопасники тоже. А эти… Константин обречённо закрыл лицо рукой и впал в глубокую депрессию. Но внезапно его суицидальные мысли прервал телефонный звонок. Надо было обязательно ответить, звонила секретарша генерального директора. - Константин Сергеич, я же просила с утра зайти. Ждём вас, поторопитесь, пожалуйста. Костя с изнеможением собрал последние остатки душевных сил в железный кулак и направил стопы в приёмную ГД. Секретарша любезно предложила присесть и начала с места в карьер. - Константин Сергеич, вы, видимо, забыли о совещании у босса месяц назад. Так я вам напомню. ЗГД по кадрам сейчас в отпуске, поэтому ГД поручил мне заняться этим вопросом. Вы тогда согласились взять на практику студентку выпускного курса из политехнического. Её рекомендовали как талантливую и перспективную девушку. У неё диплом по тематике вашего отдела. И она очень хочет работать у нас. - Да, конечно. Извините, забыл, тогда дедлайны по двум проектам умотали в край. Если это так важно, сейчас буду готов к обсуждению и планированию работы со студенткой. -Да что тут обсуждать и планировать? Вот же она, в уголке приёмной сидит. Знакомьтесь. Красивая голубоглазая девушка встала и смущённо улыбнулась. - Здравствуйте, Константин Сергеевич. Вы меня помните? - Кристина?... - Да. Я вернулась к вам, добрый волшебник.
Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией
Сотрудники большого офиса заняты каждый своей работой. Огромное офисное помещение разбито невысокими перегородками из полупрозрачного пластика на небольшие по площади квадраты, в каждом из которых размещалось за отдельными столами по 3–4 человека. Пятница — последний рабочий день недели подходит к концу. Работать не очень-то и охота. — Какое завтра число? — спрашивает один из находящихся в помещении сотрудников. — 32-е мая! — не задумываясь, отвечает одна из девушек. Татьяной её вроде звали. — 32-е?! — восклицает кто-то с другого конца офисного помещения. — В мае — 31 день! Только такая блондинка, как ты, могла придумать 32-е число месяца! Со всех сторон помещения раздается смех: кто-то саркастически смеялся над недалекой девушкой, а кто-то просто веселился. — Ничего вы не понимаете! — обиделась девушка. — Если сегодня — 31-е число, то значит, завтра — 32-е. — Оказывается, у нашей блондинки есть способности к логическому мышлению! — пошутил один из ее коллег. — «Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией.» — процитировал кто-то Пелевина. На этот раз засмеялись все в офисе. Девушка обиделась на всех и в слезах выбежала из помещения. — Тань, не обижайся! — крикнул кто-то ей вслед. — Шуток не понимаешь!?
Наступила суббота — выходной день. Люди просыпаются, умываются, завтракают (а то и обедают, если проснулись поздно). И как же все удивлялись (как же всех потрясло) когда на всех календарях (настенных, отрывных и прочих), электронных часах, смартфонах, планшетах, компьютерах и прочих устройствах они увидели дату — 32 мая. Большая часть жителей Земли и не заметили в календаре никаких перемен, да и вообще считали наличие в календаре 32 дней в мае обыденностью, исторически обусловленной. Все жители Земли сошли с ума?! Нет, наступила новая реальность… Быть может, девушка-блондинка инициировала возникновение этой самой новой реальности.
Участие ИИ - 0% Это сообщение отредактировал Паласатое - 5 июл 2026 в 09:18
Люди – это специфический класс мелких бесов, питающихся чужой болью
Ночное небо звёздами дрожит, урчат кометы, двигаются сонно Планеты по окрестностям бездонным, выписывая в лимбе виражи. Земля поверхность кутает в туман, пытаясь защитить живую плесень. Ведь мир её безумен и чудесен, как апокалипсический роман.
По тёмному мерцающему дну земного городского переулка Шагает, как на праздничной прогулке, девчонка, взгляд бросая на луну. - Красивая, не хочешь ли любви? – за ней спешит компания мужская. - Давай, тебя до дома прогуляем? Ты только за собою позови.
- Зачем так далеко? Любви стакан в дороге нам никак не помешает… Девчонка, под плащом совсем нагая, шагает опрометчиво в капкан. А дальше триллер комкает игру мужского примитивного порока… Девчонка вверх взмывает, словно сокол, и падает на плечи одному.
Обняв призывно, водит коготком по шее обалдевшего плейбоя. - И вы не торопитесь… Эй, вы, трое! Давайте превратим вас в молоко. Я пью из вас. Немного, литра два. Откуда – выбирайте непременно. Из шеи? Кистей рук? Могу из члена – приятней будет парню умирать.
Ответа от собратьев не поймав, вампир роняет жертву на брусчатку И пьёт беднягу, тянет до остатка… Кроваво ухмыляется луна. Компания бежит, роняя в грязь стояк, бутылки пива и айфоны, А девушка с улыбкою дракона глодает мужика, не торопясь.
Насытившись, накидывает плащ и снова превращается в принцессу. Как страшен мир. И как предельно тесен. Ему реально требуется врач, Который пустит мразей под кинжал с напутствием «иди дорогой ада». Мир тесен для уродов. Беспощаден. А вам урода этого не жаль?
Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою.
Раз
Её звонок не смог меня окончательно разбудить. Я просто провела пальцем по экрану, принимая вызов, совершенно безмолвно, и не открывая глаз. Телефон вздохнул и голосом Тай произнёс: – Привет, Лё. Я тут же распахнула глаза, мгновенно пробуждаясь, но всё равно только спустя несколько секунд недоверчиво радостно уточнила: – Та-я... Ты где? – Здесь. В Москве. На скамейке у Курского. – Боже. Как тебя туда занесло? – Шла, шла и вдруг вышла к нему. – Как ты? С кем ты? Вас давно не было... даже считать не буду сколько. Зачем сейчас здесь? – Стыковочный рейс. Восемнадцать часов на погулять. Шесть я уже убила. – Увидимся? Или ты просто поздороваться? – Ночь. Но если ты не хочешь спать... – Я буду. Жди. Я доберусь и наберу, так что можешь не сидеть на скамейке. Это будет на быстро.
Она сказала своё спокойно-твёрдое «Хорошо» и сбросила звонок. А я тут же вскочила и начала, втряхивать себя в джинсы, всё ещё прижав телефон к ухуплечом и прокручивая в голове наш, какой-то бестолковый, разговор. Уже натянув майку и резко опустиласвой зад обратно на кровать. Мне было нужно подумать и решить звонить или не звонить Олегу. Но я позвонила, потому что однажды дала ему слово, что если вдруг Тай приедет, то я ему скажу об этом сразу. И он тут же ответил, словно ещё не ложился и ждал моего звонка.
– Лёка, что случилось? Привет. – Тая в городе. Ты хотел на неё посмотреть. Олег, ты помнишь? Посмотреть. Не увидеться – посмотреть. Она замужем. У неё всё хорошо и спокойно. Ты помнишь? Ты мне дал слово, что не будешь ничего разрушать в её жизни. – Я тараторила, быстро и как-то раздраженно, потому что однажды он реально взбесил меня своим «Я хочу на неё посмотреть». Она, что картина в музее? – Просто посмотришь на неё, если это для тебя так важно. – Да. Я помню все данные тебе клятвы. Я только посмотрю и уйду. Не буду приближаться. Заговаривать. Не буду напоминать о себе. Где она? – На Курском вокзале. – Ты шутишь. – Его голос ломается и звуки смешиваются, наступая на следы друг друга, заканчиваясь длинным «ишшшь». – Сама в шоке. Говорит шла, шла и вдруг оказалась там. В общем, я побежала. Она на скамейке сидит. Хотя уже... я тебе сброшу локацию, как найду. Я побежала. Такси подъехало...
Два
Лёка позвонила ночью. Заполночь. Странно, но я не спал, не зависал в телефоне, не читал. Я просто лежал в тишине и смотрел на причудливые игры теней на потолке от колышущихся ветвей дерева за окном. В их движении был какой-то странный ритм.Я пытался уложить его в азбуку Морзе, а ещё думал о прошлогодней встрече с однокурсниками. О том, как услышав имя Ольги Свиридовой в длинном списке других, практически ставших чужими, вдруг передумал и уточнив время и место, дал добро. Пацаны угукнули, улюлюкнули и отключились. Почему? Ольга была подругой моей девушки и вдруг подумалось, что вряд ли они потерялись, и может Лёка удовлетворит моё любопытство и расскажет что-нибудь о ней, о Тай. Тай и Лёка. Они так звали друг друга и вскоре весь курс забыл, что звали их на абитуре Ольга и Таисия. Лёка осталась в Москве, но я ни разу не виделся с ней за всё это время. Не было даже «Привет!» на движущемся в разные стороны эскалаторе. Не было ничего. Словно город рисовал нам маршруты в разных плоскостях. И когда она влетела в ресторан в разгар веселья, запыхавшаяся, в джинсах и какой-то совершенно немыслимой в моём представлении блузке, состоявшей из одних воланов, я как-то растерялся. На фоне расфуфыренных женщин без возраста блистающих в своём апгрейде, Лёка была естественна и очаровательна. Она кивнула честной компании и присела на предложенное ей место, открыла сумку и достала туфли на высоченном каблуке, обула и сунула лоферы на их место. Встала и ушла мыть руки. Кто-то из вечных девочек прошипел ей вслед: – Выпендрёжница. Обе они с Тай такие. Видела её однажды где-то в Европе. Я ей «Привет, Тай!», а она мазнула по мне взглядом и дальше пошла. Хотя может и не она была. Что ей делать там? – И девочки оживились новому поводу поговорить. А я дождался возвращения Лёки из уборной, подсел к ней и без обиняков задал прямой вопрос: – Как Тай? Расскажи мне о ней. Она хмыкнула, скосила на меня глаза, почесала нос согнутым указательным пальцем, качнула головой и сказала: – Она замужем. У неё всё хорошо. В Москве бывает редко. Подробностей не будет. – Я хочу на неё посмотреть. – Хоти, – она пожала плечами и спросила, – сам-то как?.. Тай действительно хотелось увидеть, издали, я не видел её с выпуска. Однажды, стоя на перроне Курского вокзала я вдруг понял, что это конец и я её больше не увижу. И это откровение было настолько болезненным и сильным, что я поверил в него сразу. Теперь же мне было интересно узнать, как она? Как прожила это время? Кто занял моё место в её душе? Занял ли? Или просто стёр меня из её памяти раз и навсегда, а следом – уступил место ещё кому-то? И эта мысль была неприятна. Тай уехала из моей жизни навсегда, но... почему бы мне не остаться в её? Хотя бы в её памяти, как у меня.
Три
Я давно не люблю приезжать в знакомые города. Каждый раз на короткое время появлялась иллюзия возвращения домой, но тут же приходило понимание того, что город давно меня забыл. И что-то во мне заставляло торопило день отъезда, всегда пробуждая странную радость от скорого прощания. А Москва, в редкие и короткие визиты сюда, и вовсе, словно поворачивалась спиной, пряча себя и свою душу, под кричащими украшениями, чрезмерным гримом домов и вечной попыткой стать краше. Город моей памяти умирал под слоем краски и тротуарной плитки в попытке сохранить свою молодость. Её улочки теряли маячки, за которые цеплялись время от времени воспоминания. И, однажды, вдруг выцвел во сне, превратив память о себе в черно-белое кино. Может быть потому, что я и не хотела больше видеть Москву? Не хотела помнить? Я и сегодня не хотела, но... смена аэропорта и неожиданная буква «М», предложившая мне метро, как средство передвижения между аэропортами, сделали свой выбор за меня. И я села в метровагон и поехала, не задумываясь куда он везёт. И, услышав знакомое «Следующая остановка «Парк Победы», вышла на улицу, не ожидая от этого, давно ставшего чужим города, радостной встречи. Сегодня это даже было уместно.
Я прошла совсем немного и вдруг получила от прежней Москвы подножку, споткнувшись взглядом с витриной магазина, в котором однажды в декабре Олег кричал: «Какой я вам юноша? Я уже мужчина. И сейчас моя женщина хочет мороженное. Да, она хочет мороженное в декабре, потому что у нас знойное лето». И тучная тётка в белом халате и накрахмаленном колпаке буркнула в полголоса: «Совсем с ума посходили», – и долго рылась в морозильном ларе пока всё же выудила со дна два мятых стаканчика крем-брюле и сунула их ему в руку. Мы добежали до парка, сели в сугроб... и попеременно тушили, всё ещё бушующее пламя первого обладания друг другом, и вновь его разжигали неумелыми поцелуями...
Я стояла у грязного стекла витрины и вместо куч строительного мусора и явных следов идущего ремонта, видела, как Олежка медленно обводит свои губы языком, собирая сливочные следы с них, как приоткрывается его рот, и как он замирает, глядя на мои губы. Ивдруг почувствовала касаниеего пальца, собирающего молочную каплю с моей губы... и как горячая влажность его губ обретает вкус крем-брюле и услышала шёпот: «Тай, я таю». Я тряхнула головой и сделала шаг назад, отшатываясь от здания и торопливо пошла вперёд, не заглядывая в следящие за мной глаза домов, сворачивая в подворотни, проходя сквозь дворы, присаживаясь на скамейки скверов. Уже в сумерках вспомнила, что так и не поела за весь день и шепнула смартфону: «Ближайшее кафе. Маршрут. Пешком». И он бодро отозвался: «Через десять метров резко поверните налево». Я послушносвернула и уставилась на Курский вокзал. – Так значит? Хорошо.
Раз
Я осторожно обошёл Курский по периметру, внимательно всматриваясь в лица всех, сидящих на скамейках женщин. Их и было-то всех по пальцам пересчитать. Ночь. Женщины инстинктивно жались к свету и скоплению людей, они спешили внутрь вокзала. Я пошёл было на второй круг, но остановил себя и записал голосовое Ольге. Оно тут же улетело, а я мысленно дал себе щелбана – Лёка не станет его прослушивать, если Тай рядом с ней. Поэтому написал сообщение, тыча пальцами в экран под светом фонаря. «Где вы? Ты забыла обо мне?».
Отправил и тут же получил ответ. «Я в пути. На Новорязанке ремонтируют мост. Нашли же время. Ночью. Реверсивное движение в одну полосу. Сейчас поедем. Ну, погуляй по вокзалу сам. Только аккуратненько». Я выдохнул, вошёл в здание и неспешно начал прогуливаться, почему-то сразу выбрасывая из группы поиска располневших и многодетных мамаш, семьи, пары. Прошёлся вдоль касс, поднялся на второй этаж и прогулялся там, поглядывая с галереи вниз. И ни одна из увиденных женщин не заставила сердце сделать паузу и застучать, опережая самоё себя. Я спустился и ещё раз, спокойно, огляделся. Развернулся и пошёл к спускам в выходы на перроны. Там наверняка есть кафешки, может быть она там, пьёт чай или что-то ест, а может просто сидитсреди людей, ожидая Лёку. Может? Ну, да. И я пошёл. Её снова нигде не было. Я стоял и тупо глядел на череду перронов, на подъезжающие-отъезжающие составы, на спешащих на посадку людей, понимая, что не был на Курском с Таиного отъезда. А до этого бывал здесь только, когда провожал её на каникулы. Вон там слева была забегаловка с круглыми столами, на которых всегда стояла соль, горчица и черный перец. Там варили сосиски и продавали их поштучно, выдавая на белых тарелках с надписью «Общепит». Таин поезд уходил ночью, в полвторого, и она всегда хотела в это время есть, и мы брали томатный сок и пять сосисок: две ей и три мне.
Я же мужчина! Я разулыбался этому её: «Ты же мужчина! Тебе нужно больше!» Взгляд, стоящей неподалёку женщины в черном и с ребенком на руках, стёр улыбку с моего лица. Н-да, что же это я?! Стою на вокзале и расточаю улыбки прошлому. И очнувшись, начал снова осматриваться, краем глаз заметив, что к той женщине подошла ещё одна и они неспешно спустились в переход к поездам.
Эта незнакомка могла быть Таей, но зачем ей к поездам? У неё самолёт. Да и ребенок? Нет. Не она. И я вернулся к осмотру кафешек. В конце концов мне надоело. Я сбился с этой темы и присел на скамью, нашаривая в кармане сигареты. И вдруг вспомнил, как однажды вышел покурить на лестницу, и сбежал от молодой жены, чтобы проводить Тай после получения диплома.В тапочках и домашних трениках. Синих, с мгновенно отвисающими на них коленками. Вспомнил, как бежал к метро, по его переходам, боясь опоздать. Как сваливались со ступней эти дурацкие чешские шлёпки, которые мы с женой обнаружили в свадебных подарках. Вдруг вспомнилось, как уже поднимаясь по лестнице общаги, я их снял и пошёл в носках и тут услышал её смех. Она говорила и веселилась: «Серёжа, вы уверены? Вы действительно желаете жениться на мне? Сразу? Поверьте мне, вы не уверены и не всерьёз. Не нужно пустых слов. – Её смех оборвался резко, и она заговорила спокойно, складывая одно слово на другое, превращая всё сказанное ей, в монолит. – Ведь я могу поверить и, когда снова останусь одна, ваши слова мне будут причинять боль. Не нужно шутить на серьёзные темы, Серёжа. Я не девственница. Мне уже говорили слова. Очень красивые. И, как видите, я сама по себе. И знаю, о чем говорю.»
Я подошёл совсем близко и отчётливо услышал мужской голос рядом. Неведомый мне Серёжа спокойно, размерено, почти, как Тай, сказал: – Таисия. Таиша. Я прошу твоей руки и отдам всю свою жизнь, чтобы завоевать сердце. Я остановился, прижав лоб к стене, зажмурился и попросил не ведомого мне кого-то: «Пожалуйста, пусть она скажет «нет», – но... – Вам придётся попросить руки у моих родителей. – Хорошо.
И я шагнул в комнату. – Привет, Тая. Собралась? Я пришёл тебя проводить. Она оглянулась, бледнея и меняясь в лице.Кивнула. И я не помню куда делся Серёжа. И лица его не помню. Просто подхватил её чемодан. Сумку. И пошёл вниз – вызывать такси. Пока мы ехали на вокзал, Тая забилась в угол и смотрела в окно, сложив свои руки к груди, и не позволяя себя обнять, оставив между нами пустоту. И эта пустота стала осязаема. Она окружала её невидимой стеной даже, когда мы вышли из машины. Тая молчала и просто шла уверенно вперед, не оглядываясь назад, на меня, на свои вещи. Она шла вперёд, оставив меня позади. И я знал, что остановись я, брось её чемодан на перрон, развернись и пойди в обратную сторону, она не повернёт голову. Не окликнет. И не произнесёт ни слова, потому что я её предал. Она всё сказала, глядя мне в глаза, узнав, что я женюсь: – Прости, Олег... Хотя, какое вдруг «прости», и от меня. Брак по залёту – не оправдание для мужчины, который говорил другой женщине, что любит её. И уж точно не повод этой женщине просить у него прощения. «Прости», было бы уместно, если бы я бы изменила тебе с кем-то и мямлила бы здесь: «Прости, была пьяна и плохо помню». Но я бы даже не посмотрела на другого. Поэтому я не прощаю, а ты живи. Как хочешь. Счастливо. Или нет. Я к твоей жизни больше не имею отношения. Я и к тебе больше не отношусь. Никак...
Теперь, по прошествии лет, я видел эту сцену отстранённо. Тогда в двадцать два её холодное «живи, как хочешь» казалось доказательством отсутствия у неё ко мне настоящих чувств. Казалось, то что она меня так просто отпустила, без скандала, без выяснений отношений, без «я потратила на тебя столько лет»– лишь только подтверждали это. Она тогда резала по живому, только скальпель принёс ей я. И отрезала она себя от меня. А я наблюдал с ухмылочкой. Что я тогда сказал? «Как знаешь?..» – Мудак. Какой же я всё-таки мудак.
Я встал и пошёл к переходу. Я понял, что Лёка права и я не должен приближаться к этой женщине. Я не имею права даже на её «привет» или просто взгляд. Мне нужно было только дойти до того перрона, где я её видел в последний раз, чтобыперекурить с призраками прошлого,выплатить долги той девочке и уйти, отпустив тому мальчишке грехи. Я поднялся на 3-ю платформу и увидел женщину в чёрном. Она стояла на краю перрона, сложив руки на груди, как тогда Тая, и казалось, что смотрела на призрак того поезда, который её однажды отсюда увёз.
Два
Я нашла их на перроне. Олег стоял тут же, рядом с выходом, а Тай – почти в самом его конце. Словно в ожидании открытия двери, готовая сразу же войти в вагон. Я посмотрела на Олега, и он тут же изобразил пантомиму «Не подходил. Не разговаривал. Просто смотрю». Я кивнула и пошла к подруге. Она была в чёрном и это было странно. Тай ненавидела этот цвет женской элегантности. Хотя время меняет нас всех, наши привычки, пристрастия, вкусы, могло справиться и с ней. – Тай! – я окликнула её не доходя, но она не сразу оглянулась, словно ей было нужно время, чтобы что-то закончить. Она вздохнула и улыбнулась ярко и солнечно, как всегда в наши редкие свидания, и пошла мне навстречу. – Наконец-то. Рассвет. Знаешь, я не думала, что мне ещё раз доведётся встретить рассвет в Москве, тем более – на Курском вокзале. То ещё зрелище наблюдать, как в прорехи между домами в город приходит утро, отвоевывая у ночи место свету. Хотя ваша Москва и днём с огнём. – Она улыбалась, прижимая к груди свою сумку, и вдруг поёжилась, вздрогнув плечами. – Замёрзла? Может пойдём позавтракаем где-нибудь? – Хорошо. Мы подходили уже к выходу с перрона, когда Тая заметила Олега и хмыкнула: – Чертовски тесный мир, Лё.
Я вдруг испугалась, что вот – оно и случилось, она его узнала и “дальше” стало непредсказуемым. В памяти мгновенно всплыла, сидящая на полу, с расставленными, прямыми, как у куклы ногами, Тая,молча, отрезающая от фотографий изображения Олега. Когда закончились фотографии, она принялась за шкаф. Книжную полку. Пролистывала страницы книг, конспектов, на полях которых случались их следы. Что-то летело в картонную коробку сразу. Из чего-то вырывались страницы, сминались и отправлялись туда же. Она замерла на какое-то время, глядя на открытку с белыми медвежатами, поедающими мороженное. «Я таю. Тай!» было написано на обороте. Она зажмурилась и, наконец, заплакала, иочень медленно порвала её. Потом встала и начала обуваться. И в этот момент поднесла руку к носу и понюхала свитер. – Пропитал всю меня собой. – Ещё раз понюхала, но уже другой рукав, и прикусила нижнюю губу. Хмыкнула, снимая свитер. Надела пальто, прямо на голое тело, и вышла, бормоча на ходу. – Это проще сжечь. Намертво въелось... Плакала она четыре дня, даже во сне. Я радовалась, что спит и не знала, что делать. Она плакала и молчала.Ая заплакала, когда она проснулась на пятый день и сказала: – Лёка, доброе утро... – Лёка, доброе утро, – Тай дёрнула меня за локоть. – Спишь что ли? Прости. Испортила тебе ночь. – Что ты сказала? – вздрогнула я, путая прошлое и настоящее. – Я сказала, что наш мир чертовски тесен. Я за ночь дважды встретила ну того, мужчину у выхода с перрона, и он похож на Олега. Просто повзрослевший Олег. Но может быть это снова московские шуточки. Этот город снова со мной играет, знаешь? – То есть? – А то и есть. Шла, шла и пришла. Пойдём поедим, вот прямо здесь. Я присмотрела нам местечко и договорилась на завтрак. Пафосные места пока закрыты, но мы с тобой обязательно там выпьем кофе с немыслимо дорогими пирожными. Без ограничений. А может и не кофе. Тая улыбалась, всё так же прижимая к себе сумку, не касаясь меня, и это было неправильно. Что-то с ней произошло. Или Москва действительно так на неё давит, что она сама не своя? То-то её сюда не зазвать. Ведь дома, под крылом Серёжи, Тая совершенно другая. Солнечная. Разгуливающая по своей усадьбе в немыслимых сарафанах, безумных расцветок. Хохочущая. Бегущая на перегонки с своим Серёжкой к заливу и прыгающая в одежде с мостков, чтобы пока он раздевается, успеть первой и – выиграть. Может просто устала? А может подлючая Москва снова тянет её на дно памяти? И я спросила: – Тай, ты давно вспоминала Олега?
Тая остановилась и посмотрела мне в лицо. Перехватила сумку одной рукой, а второй взяла меня за руку, словно это я нуждаюсь в помощи и заботе. – Странный вопрос. Нет. Совсем не вспоминаю. Не вспоминала. Но недавно пришлось. Сережа напомнил о нём, Лё. – Её голос дрогнул, и правая рука тут же метнулась, закрывая рот. Я очень хорошо знала этот жест. Знала, что сейчас она закроет глаза, заставляя чертовы слёзы убраться восвояси, а указательный и большой палец, упёртые в уголки губ, скоро растянут её губы в страшное подобие улыбки. Но, она просто потёрла ладонью лицо. – А что есть, что вспоминать? Хотя есть. Он мне должен деньги за такси. Хотя я ему за это благодарна. И она рассмеялась, прижав сумку к груди обеими руками.
Три
Я киваю Лёке, словно она могла меня видеть, и отключаюсь, продолжая сидеть и смотреть на привокзальную площадь.Оглядываюсь на стоянку такси, проверяя её наличие. На месте. На том же месте, как всегда. Эту стоянку я помнила лет с пяти. Родители ежегодно возили нас с братом сюда, на свою родину. Папа выносил на перрон наши многочисленные вещи, ворча, что каждое лето у него отрастают уши, потому что он становится ишаком, а после они со старшим братом уходили занимать очередь на такси. И папа обязательно что-то нёс с собой. Коробки, коробки, коробки... В них были абрикосы, груши, виноград. Мама каждый год хотела одарить всю свою родню фруктами с юга. Папа ворчал, но никогда не возражал. Для него важнее было, чтобы его жена была счастлива. А он тоже любил дарить.
Я улыбаюсь и мне хочется, чтобы мама подхватила меня подмышки и поставила на вагонную полку, натянула на меня белые хлопковые колготки и привязала бант, к моим, едва отросшим после радикальной папиной стрижки волосам... А ещё, чтобы она взяла меняза руку и вывела на площадь, и улыбнулась восходящему солнцу. А ещё, чтобы она подсказала, что же мне сейчас делать, и чтобы я безропотно её послушалась.
Я встаю со скамейки и иду в вокзал. Надо всё-таки что-то кинуть в топку и сравняться с голодными, как говорил отец. Единственное кафе в зале ожидания было закрыто на технический перерыв, и я выхожу во внутренний двор, к поездам. Принюхиваюсь и шагаю туда откуда пахнет едой, а не несёт прогоревшим маслом, вхожу внутрь. Чисто. Подхожу в стойке и улыбаюсь старику, дремлющему свесив голову на грудь. Мне его жалко будить, но такая жизнь – его хлеб.
– Здравствуй. Покорми меня, ага. Вкусно, как друга.
Незаметно пролетает час. Телефон дремлет на столе, пребывая в нирване подзарядки, а я допиваю чай, рассматривая через мягкое стекло, проступающие сквозь фонарное мерцание, стены здания вокзала. Встаю и благодарю старика добрым словом и чаевыми, и договариваюсь на завтрак с подругой у него же и выхожу в ночь. И тут же вижу стену и дверь, в которую мы с Олежей входили каждый раз, когда он меня провожал. Теперь это странно, но всё время учёбы в Москве я никак не могла наестся сосисок. А здесь на вокзале, стоя друг напротив друга, мы ели самые вкусные сосиски с приглядом, потому что не могли отвести друг от друга глаз. Неожиданно для себя я злюсь и поворачиваюсь спиной к той стене и двери, к прошлому, к Олегу. И меня тут же мягко трогают за локоть, но, хоть я и жду Лёку, я всё равно вздрагиваю от неожиданности.
– Простите. Помогите мне, пожалуйста. Я смотрю в распахнутые глаза юной девушки и спрашиваю невпопад: – Чем? Я? Чем я могу помочь? – Подержите, пожалуйста, Коленьку. Мне в туалет нужно. Срочно. А тут он, сумка. Не хочу я с ребенком в туалетную кабинку. Куда я там его? Не на сумку же класть. Да и проснётся... Я вешаю свою сумку себе на шею, и подхватываю малыша на руки. – Беги. Я не сойду с места.
И девчонка бежит. Действительно бежит. А я гляжу на малыша и думаю смогла бы я или нет вот так – отдать незнакомке своего ребенка? Кажется, нет, но я и не была в таком положении ни разу. Серёжа был всегда рядом. Всегда. Он всегда был на пути ветра и прикрывал меня от любого сквозняка собой. Серёжа. Меня накрыло такой волной нежности, что захотелось прижаться к его груди. Я оторвала взгляд от ребёнка и поймала совершенно дурацкую улыбку мужчины, стоящего метрах в пяти и пялящегося сквозь меня на мою, отвергнутую стену. И похоже он поймал моё негодование и взгляд, и его улыбка схлопнулась, делая лицо сразу же старше и отстранённее. В какой-то миг в том улыбающемся варианте, мелькнул Олежка, но я фыркнула на себя и невесть откуда мерещащегося мне бывшего парня: «Слишком много Москвы».
Вернулась совершенно счастливая мать ребенка и рассмеялась: – Чуть не дотерпела до поезда, только что объявили посадку. Спасибо вам. Так выручили. Я уже просто больше не могла. И она протянула руки. А мне хотелось ещё немножко подержать в своих объятьях пусть и чьё-то, но живое и реальное счастье, и я предложила. – Пойдемте я вас провожу. У меня полно времени. Девочка тут же подхватывает свою сумку и радостно, с явным облегчением, восклицает: – Правда? Спасибо, спасибо, спасибо... И мы пошли к поезду, поднялисьна перрон, и я снова мысленно хмыкнула: «Да ладно? И когда же закончатся твои шуточки, Москва?» Именно я этого перрона однажды я уезжала в никуда, а Олежа даже не заметил, что поезд идёт не ко мне домой.
Раз
Я дождалась пока она отсмеётся и спросила. – Расскажешь? Мне тоже хочется посмеяться с тобой, а не понимаю причины. Почему Олег тебе должен денег за такси? И почему я не в курсе столько лет? Темнишь ты что-то сегодня, милая. Темнишь? Давай уж по порядку. И тут же пожалела, потому что за спиной Тай, с другой стороны мягкого стекла сидит Олег за уличным столом, спиной к ней, практически голова к голове. И люверсы уже сняты со скоб – свободно колышутся утренним ветерком и, судя по тому, что я слышу, как он делает заказ, он тоже услышит всё. И я отпускаю тормоза и больше не хочу вмешиваться. Ну, не бежать же с ним ругаться? Пусть слушает. А Тай замолкает и как-то замирает, а я снова волнуюсь, что она услышала голос, который не хочет слышать и... И обрываю свои страдания. Что вдруг? Вдруг замолкнет на четыре дня и будет плакать все это время? Мы давно уже взрослые люди. Таиша счастлива в браке с Серёжей. И мне так нравится, что он придумал так её звать. Он ей говорит: «Таиша», – а сам словно пледом укрывает. Повезло ей.
А может, если узнает голос, встанет и обойдет шатёр. Поднимет пленку и скажет: «Лё, я тебе говорила, что мы живём в чертовски тесном мире? Смотри и Олежа к нам прибился московскими ветрами», –рассмеется и позовёт его с нами завтракать. Может так быть? Может. Всё. Не буду больше нагнетать. Всё будет хорошо, даже если они лбами столкнутся. Всё будет хорошо! А Тая всё молчит и смотрит. И я не пойму на меня, или мимо. И она вдруг спрашивает: – У тебя паспорт с собой? – Нет. Я карточку сунула в карман и побежала. Так и не выработала привычку ходить с сумкой, прости. А твои подарки выгуливаю исключительно на работу. – Хорошо. Она кивает и снова прижимает к себе сумку. Это так странно. Это так не похоже на Тай, что я теряюсь и брякаю невпопад.
– Да, что ты в неё вцепилась?! Обнимаешь, как самое дорогое. Освободи руки. Ешь. И рассказывай. Всё по порядку. Всё, что произошло с прошлой нашей встречи, или с разговора. Давай уж. А то ты, как пса за яйца тянешь. И не понятно, то ли рукам гребостно, то ли страшно, что укусит. И про Олега с деньгами на такси. Что там за история? Тая как-то обмякает и даже пытается улыбаться, начиная рассказывать.
– Ты же помнишь, как Серёжа мне делал предложение, а тут явился Олег со своим «Я пришёл тебя проводить»? Это было так буднично, привычно сказано... В такой момент. Мне кажется, я даже ответить не успела. Он просто взял чемодан, сумку и пошёл. И я за ним. Ситуация с Серёжей – полный абсурд в тот момент. Ну какое предложение? Мы... Я с ним была знакома едва-едва. Ну, живем в одном общежитии. Ну, учимся на одном факультете. И что? Это повод играть словами? Вот так – с бухты-барахты? – Она вздыхает и смотрит на потолок. Теребит мочку уха. И я понимаю, что ищет правильные слова, подгоняет их одно к другому, чтобы не было ни малейшей возможности понять не так. Опускает руку на сумку и облегченно чуть слышно снова вздыхает. – Знаешь, я так тогда разозлилась на него. Стоит такой чисто-брито-отмыто-отглаженный и благоволит меня замуж брать. Меня, про которую чего только не говорили с первого мгновения, как Олег назвал меня «моя женщина». Он же тогда все точечки над всеми буковками расставил. И только наивный какой-нибудь Вовка Фролов не догадывался, что мы не только за ручку ходим, что у нас всё было и есть. И вдруг меня бросают. Даже не так! Меня убирают на потом. Отодвигают в сторону. «Ну, дурак. Ну, выпил лишнего. Ну, переспал. А она дочь бла-бла-бла. Папа-мама ата-та вперемешку с бурными аплодисментами.» В общем, «сынок – это было лучшее, что мог сделать твой член. Ты не только себе жизнь шоколадом полил, но и нам». А друзья-товарищи? «Тайка, ты главное не искри. Ну, сходит в мужья, а там смотришь звездулькаещё кого отлюбит и Олежа сразу к тебе, но у него уже все будет».
Она морщится, как от кислого, и я перебиваю. Вижу, что всё ещё больно. Даже говорить. Представляю, как ей больно было молчать. – Я помню, Тай. – Я знаю, Лёка. Меня тошнило от всех их. От девочек, которые готовы были в любой момент за московскую прописку. А тут уж по мне потоптались. – Я помню, милая, помню. – Да, конечно. Прости. И тут является чистенький Серёжа и меня, ту которая «лимита и дешёвая подстилка», замуж зовёт. Благодетель. А я тогда только решила все свои уравнения. И с родителями уровняла. «Ты чего это удумала? Не надо домой возвращаться. Мы всем сказали, что ты замуж в Москве вышла. Это что, мы соврали? Да, как мы в глаза людям смотреть будем?» – Боже. Мне ты почему не сказала? – Ты была единственная, кому я могла подать руку, когда буду тонуть. И знала, что ты не оставишь попыток меня спасти. Зачем же тебя в воду тащить, если я пока барахтаюсь? Знаешь, – она снова улыбается, – мне Сережа недавно сказал почти тоже самое: «Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою». Может я у него подслушала эту мысль. Серёжа... – Серёжа твой подождёт. Давай уже закончим с Олегом и отпустим его на все четыре стороны. – Я надеюсь, что Олег намёк поймет и оставит нас в конце концов наедине, и даст поговорить спокойно и поэтому чуть-по-чуть говорю громче. Дальше, я узнаю, что Таишу привело в Москву. И почему она одна, без Серёжи? Он её сюда никогда одну не пускал. И вообще с чего она на себя не похожа. Верней похожа. На себя из старых времен. – Да, что там рассказывать? Ты ведь не видела в чем он пришёл меня провожать. В домашних штанах и тапочках. Он сбежал от жены меня проводить. Понимаешь какой герой? А на перроне, уже после подвига, попросил денег на такси, потому что без гроша. Два жетона на метро взял и всё. Туда-обратно. И если бы не Серёжа с предложением, то и провожать он бы не поехал, я думаю. – И всё? И ты дала? – Я вдруг поняла, что сейчас скачусь в банальный истерический смех и что мне плевать, что один особо любопытствующий это слышит. – Дала. – Тая кивает головой. – Я открыла свой кошелёк и высыпала ему в протянутую ладонь всё содержимое. – Всё? – Да. И осталась на мели. – То есть? – Да, я приехала в Нижний без копейки за душой. Голодная и не знающая, что мне делать. Я сидела, как дура в зале ожидания и набиралась смелости идти к дежурному по вокзалу, или к главному вокзальному менту и просить позвонить отчиму чтобы попросить у того двадцать рублей до зарплаты. И тут в зал вошёл Серёжа и встал, как вкопанный. А потом решил все мои проблемы. Ну, а как он женился на мне, ты и сама знаешь. Это в открытом доступе. И то, чторуки у папеньки просить не стали, потому что по его версии я и так там, тоже знаешь. А маменька и так «слова супротитьёного не скажить», сама знаешь. Время её не изменило.
Тая улыбается и вдруг меняется в лице. – Время. Я совсем забыла о разнице времени. Я думала у нас ещё есть часа четыре. Но их нет. Она начинает суетиться. Машет рукой подавальщице. Просит счет. Рассчитывается. Встаёт. – Пора. Я опаздываю. Закажи мне такси, на всякий случай. Мне говорили, что у вас так лучше работает. – Да, конечно. Аэропорт какой? И вообще, что ты делаешь одна в Москве? Где Серёжа? Она резко садится и смотрит на меня больными, уставшими глазами. Подносит руку к лицу, и я снова боюсь, что она закроет ей глаза, чтобы не заплакать, и будет пальцами растягивать губы в улыбку. Но она снова просто трёт лицо. И говорит глухо: – Здесь. – И обнимает свою сумку. – Не смотри на меня так. Я всё ещё не сошла с ума. Серёжа умер, Лёка. Я везу его прах, чтобы похоронить на могиле его родителей. Его последняя воля, Лё. Я не смогла попросить тебя взять паспорт, когда звонила – я хотела дать нам обеим время, чтобы побыть с ним, пока он, хотя бы для тебя, жив. И я надеялась, что паспорт у тебя всегда с тобой. И теперь я просто боюсь, что не смогу его оставить там. Понимаешь? У меня не хватит сил оставить его там...
Два
Такси вызвал я. Я давно уже не сидел к Тай спиной, сообразив, что ей нет ни до кого дела. Я даже отодвинул пластик и прекрасно видел обеих женщин. Когда Тай всполошилась, вспомнив о разнице времени, а потом осела на стул, говоря с смерти, я открыл приложение и начал делать заказ такси. Ни Лёке, ни Тай в тот момент было не до того. А я слушал этот беззвучный вой обеих и тыкал пальцами по экрану, поражаясь, как человечество превращается в андроидов, антропоморфных роботов, лишенных способности сопереживать и даже не замечает этого. Но я... Я сопереживал. Я хотел защитить этих женщин, всё ещё умеющих плакать от горя, а не из-за сломанного акрилового ногтя. Как только Тай встала и пошла на выход я побежал на стоянку. Сел в машину и тут же открыл авиасейлс и ругнулся. Тай не сказала куда летит. Для Лёки видимо ясно и понятно, где могила родителей Сергея, но я–то не при делах. И я начал набирать смски одну за другой. И отправлять, как только Тай закрыла дверь такси. Но Лёка вытащила телефон из кармана только, когда такси проехало мимо моей машины. И я не выдержал: Выскочил и заорал: – Лёка, стой на месте, я сейчас подъеду. – Она закрутила головой, выискивая меня, а я уже садясь за руль снова заорал. – На месте стой. Я сейчас. Когда я подъехал, Лёка стояла в лёгком ступоре. Пришлось выходить, открывать ей дверь и усаживать на сидение. – Ты как? – Не знаю. Какая-то голодная пустота. Сосущая. Почему я не взяла сумку, Олеж? Почему я такая непроходимая дура, не научившаяся быть правильной женщиной? Я сейчас бы ехала с ней в такси и держала бы её за руку, и она бы не была одна. – Сейчас ты мне скажешь в какой аэропорт Тая едет и в какой город летит. И мы начнём решать проблемы. Лёка выпрямилась и медленно повернула голову в мою сторону. – Да. – Она кивнула. – Мы всё решим. Не время для посыпания головы пеплом. В Домодедово, Олег. Если мы проедем через Люберцы будет шикарно. И она достала телефон и бодро застучала пальцем по экрану. – Что ты делаешь? – Покупаю билет на самолёт. Я помню свои паспортные. – Бери два. Я тоже лечу с вами. – Я чуть скосил глаза на хлопающую глазами Ольку, почему-то не хотелось больше звать её Лёка. Право на это имя я решил оставить Тае. – Почему ты удивляешься? Я не оставлю вас обеих в таком состоянии. И не волнуйся, я буду присматривать за вами издали. С очень близкого издали. Отомри и действуй. А то потом снова будешь стенать «Почему я такая непроходимая дура?» – Сам дурак! Где ксива? – В бардачке. Адрес скажи в Люберцах я в навигатор забью. – На дорогу смотри. Я сама навигатор. Придурок, как ты мог у неё попросить денег на такси, провожая. – Придурок потому что. Не отвлекайся. Купи билеты сначала. Карту возьми там же в бардачке. Бумажник. Олька затихла, занятая покупкой, а меня снова опрокинуло в память...
Я внёс Таин чемодан в вагон и затолкал под полку. Она не пошла за мной, оставшись в тамбуре, там я её и нашёл, стоящую у окна, спиной к распахнутой двери. Всё-также со сложенными на груди руками и смотрящую сквозь забрызганное стекло. Она не хотела со мной говорить. И я, если честно тоже. Казалось, что все слова, отмерянные нашей любви, закончилось и не из чего было сложить даже что-нибудь простенькое, хотя бы «Прощай. Будь счастлива». Я замялся в дверном проеме не зная, что делать: выйти молча и оставить её смотреть в окно или встать рядом? Проводница вздохнула и вышла на перрон. И я решил, что нельзя уходить молча, нужно что-то сказать. Я шагнул к ней и тронул за плечо. Она вздрогнула, но не повернулась.
– Ты, что-то хотел, Олег? И я понял, что да, хотел бы, чтобы она повернулась и посмотрела мне в лицо, заорала на меня или обняла... ударила меня что ли. Главное, чтобы я не видел эту застывшую спину и сложенные на груди руки, связанные невидимой смирительной рубашкой. И я сказал: – Тай, займи мне денег на такси. Метро уже закрылось.
И она повернулась. И в её распахнутых глазах плеснулась жизнь. Но она ничего не сказала. Она просто достала из сумки свой кошелёк с дурацкими шариками на застёжке. И щёлкнув этим фермуаром, она опрокинула его содержимое мне в протянутую ладонь. Прикрыла на миг ресницами глаза и снова отвернулась к окну. А я спрыгнул на перрон и пошёл к переходу и уже почти дошёл, когда вдруг увидел, что маршрутная доска, прикрепленная к вагону, гласит «Москва-Нижний Новгород». Я остановился и вдруг понял, что это конец. Больше некому будет сказать: «Я таю, Тай» и при этих словах ни на чьём лице не начнёт танцевать улыбка, скользя с уголка губ, на ямочку на щеке, а затем взмахами ресниц задавать ритм биению моего сердца. Больше никогда. Потому что всё просто, как истина. Я её просто больше никогда не увижу. Развернулся и побежал назад. Поезд вздрогнул, словно испугался погони. В открытой двери его вагона стояла проводница, держа желтый флажок. А я бежал, повторяя и повторяя: «Я тебя больше не увижу», в одних носках, где-то снова потеряв дурацкие шлёпки. Догнал её вагон и поравнялся с тамбуром, в котором всё ещё стояла Тай, и я закричал: «Я тебя больше не увижу!» И она сказала: «Да!» И поезд опомнился, наподдал и рванул вперед, а проводница захлопнула дверь... Я сел в свободное такси, все так же сжимая в ладони деньги Тай и выходя, просто разжал пальцы, не глядя и не считая...
– Так, Олежа, сейчас за баннером поворачиваешь направо и прямо до светофора. Далее налево и сразу в правую крайнюю полосу, и сразу в арку дома и стоп. Развернись пока. Я быстро.
Три
Я всё-таки заплакала. Не сдержалась. Не наедине с собой. Не в объятиях единственно близкого мне человека. Я заплакала посреди Москвы, в окружении кучи чужих людей, которые только, что для сторисменя не снимали. И именно осознание того, что человеческое горе лишь повод для привлечения дешевого внимания, заставило меня встать и пойти к стоянке такси. Лёка вскочила и пошла следом. Молча и затыкая себе рот, как ещё недавно делала я. Её телефон дзынькнул и она чуть поотстала. Догнала меня и назвала номер машины. – Такси уже ждёт. – Я не заметила, когда ты вызвала? – Да, ты просто не заметила. Теперь не нужно кричать в трубку. – Хорошо. Дальше мы шли молча. Обе знали уже, когда больно, лучше не говорить. А когда очень больно, лучше говорить о будничном: о погоде, урожае клубники, о новом пятновыводителе или шампуне. А ещё хорошо мыть руками пол какой-нибудь старой тряпкой, ползая на коленях – потому, что страшно упасть. И чем грязнее пол, тем лучше помогает. Машина действительно уже нас ждала. – Я поеду с тобой. – Нет, Лё. Дальше я сама. Был бы у тебя паспорт, я бы тебя умоляла не отпускать меня одну, но... Дальше я одна. Поэтому мы сейчас просто скажем друг другу «до свидания», Лёка. Пожалуйста, даже не обнимай меня. Боюсь, что объятия сейчас меня сломают. Не знаю сколько мне понадобится времени, чтобы проститься с Серёжкой, но я не улечу пока не выполню его волю и приеду к тебе плакать и отвечу на все вопросы. Поэтому, до свиданья, милая и прости, что оставляю тебя совершенно разбитой. Я не могла на неё смотреть и поэтому закрыла лицо ладонями и попросила: – Отойди, пожалуйста, от машины. Я сяду и поеду. Мне надо привыкать, к тому что я теперь одна. Лёка кивнула и сказала моё: – Хорошо. – И сделала шаг назад. Я открыла дверь машины и села. Села и, как это уже было однажды, вжалась в угол заднего сидения, и нашла глазами Лёку. Она стояла, опустив руки, и смотрела на меня беспомощно и горько. Она впервые не могла мне помочь и это её убивало. Такси тронулось, но мы продолжали смотреть друг на друга. И мне даже казалось, что она шепчет: «Не плачь. Сейчас это будет тебе мешать. Потом. Вернёшься, и тогда будет можно». Я кивнула. И её губы дрогнули. Такси вошло в поворот и вместо Лёки я снова увидела мужчину, похожего на Олега. Он сидел за рулем машины и сейчас собирался выезжать с парковки. – Глюк, – решила я и отвернулась. Я покидала умирающий вокзал, срисованный когда-то с римского Термини. На Курский больше не приходили поезда из моего детства, но он был, как и всё стоящее у грани перерождения, полон призраками прошлого. Вот даже призрак Олега проявился в незнакомце, так же пережидающем ночь в ожидании кого-то, кого невозможно больше встретить. Надо же, как Сережа загораживал меня от него. Оберегал. Избегал мест, где могли столкнуться две версии меня в любви: юная, робко держащаяся за руку любимого и зрелая, бегущая наперегонки с тем, кого любит. Любит. Я ведь Сереже эти банальные слова сказала лишь однажды. Да и то, когда уже не осталось времени повторить. Если бы я знала, что он так ждал, грошовую мелочь слов, не имеющих для меня больше никакой цены. Если бы я знала, что эти слова сделают его счастливым, я бы их говорила. День и ночь. Ночь и день... Я приехала в аэропорт и тут же прошла в зону посадки. Не глядя по сторонам. Не ища себе место, чтобы присесть. Я просто повернулась к людям спиной, встав у витража, но не глядя наружу. Я смотрела внутрь, в себя, продолжая вести наши разговоры с мужем, убирая все недосказанности и прощаясь с ним. Я не очень верю религиям мира, но видимо что-то в этом есть, что именно в моменты потерь или абсолютного счастья мы вспоминаем о боге. Стоя, у стеклянной стены, отделяющей меня от мира, больше всего на свете мне хотелось, чтобы мой муж слышал сейчас мои мысли. Я проживала всю нашу жизнь с момента, когда он позвал меня в неё, неосознанно дав свою клятву:«Я прошу твоей руки и отдам всю свою жизнь, чтобы завоевать сердце». До последней секунды, когда он её исполнил. Я слышу его прерывающееся дыхание, писк системы, поддерживающей в нём жизнь, его слова... – Больше всего сейчас я хочу, чтобы ты медленно сняла с себя одежду и легла рядом со мной. Ты не поверишь, как хочется поднять руку и ощутить тяжесть твоей груди в своей ладони, сжать сосок и медленно его покатать, зажав двумя пальцами, наблюдая, как приоткрываются твои губы... Как кончик твоего языка облизывает нижнюю. Как твои ресницы опускаются в такт с накатывающими волнами желания... Как сбивается дыхание...А ещё... закинуть твою ногу на своё бедро, чтобы точно знать, когда ты начнёшь сочиться жаждой обладания... очертить пальцем контур твоего тела, запоминая его навсегда... развести твои ноги и войти в тебя... медленно, как в первый наш раз... и наконец, достучаться до твоих небес... и чтобы ты, паря в своём экстазе, шепнула о любви ко мне... хоть раз... как Олегу. Он вдыхает со свистом воздух и очень медленно, рвано выдыхает. – Я – идиот, Таиша. Я знаю, что Олег не получил и тысячной доли твоей любви, но... это какая-то болезненная фрустрация, милая. Прости, я однажды слышал вас, глубокой ночью из-за закрытой двери. Твоей двери. Случайно. И каждый раз, занимаясь с тобой любовью, я, как мальчишка, ждал твоего оргазма и этих простых слов. – «Я люблю тебя»? Молчи. Береги наше время. Я люблю. Тебя. Очень давно и настолько сильно, что забыла всё об Олеге. Мне даже пришлось напрячься, чтобы вспомнить о ком ты сейчас сказал. И знаешь, Серёжка, пожалуй, часть твоих желаний я сейчас осуществлю. Я ложусь с ним рядом, стараясь не потревожитьдатчики на его теле, и прижимаюсь лбом к его плечу. – Ты – эпицентр моей жизни. Смысл её. Суть. Ты стал всем сразу, стоило тебе войти в зал ожидания на вокзале в Нижнем, и молча взять меня за руку, и приняв меня и ответственность за мою жизньна себя.И будешь им всегда до твоего, моего или нашего последнего мига. Никто и никогда... Я всё ещё надеюсь на чудо и верю, что ты будешь со мной до последнего моего вздоха... – я говорила и говорила, гладя его тело, запоминая. Он прикрыл глаза и мне показалось, что его дыхание стало ровнее. Поцеловала его плечо и села. Его губы тронула тень улыбки, и он сказал: – Отдай меня ветру, и он станет мной...
В мои воспоминания ворвался голос диктора, объявляющего о начале посадки на мой рейс. Уже не мой. Не мой. Его последняя воля была другой.Я повернулась лицом к залу и тихо вышла из него. Боковым зрением увидела Лёку и того мужчину с Курского, уже не сомневаясь, что это Олег. Они спешили к объявленному выходу на посадку и было в их движениях, что-то цельное. Я усмехнулась и не стала их окликать. Пусть слетают вместе. Им полезно. А вдруг? – А мы, Серёженька, домой.Я тебя отдам нашему ветру и каждый день буду рассказывать ему о любви.
Любимый, я так редко тебе говорила слова... Срывалась в агонии страсти: шептала, кричала, молила, а после... смеялась и чмокала в нос, уходя: "Не верь. Это похоть - не я"...
Слова... Так грошова цена.
Не верила звукам. Не им... Ничему: ни рукам, ни глазам. Верила лишь мелочам.
Чашке чая, оставленной за полночь на рабочем столе... для меня. Белой розе, гретой тобой в рукаве, в ожиданье ладони моей. И спине, своей, прикрытой тобой всегда и везде...
Но слова собирала в ладошку и прятала в душу. Твои и свои. В калейдоскопе ночных размышлений так приятно их разноцветье крутить, воскрешая тебя.
Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией.
Отец ее первого малыша не был живым человеком: он растворился в табачном дыму и звоне бокалов, как только узнал о беременности. Она долго курила и плакала, но решение, что для ребенка будет лучше не родиться, созрело как-то само собой. И все прошло тоже само собой… Она не то, чтобы жалела, но при воспоминании об этом накатывала какая-то сосущая пустота внизу живота, поэтому вспоминать не любила. И правда: было и было, зачем бередить? Тем более, врачи говорили, что все прошло не очень удачно и в дальнейшем возможны проблемы с деторождением, но они всегда пугают. Нет, не будет про это вспоминать и вообще думать. Лишнее.
И понеслись какие-то работы, какие-то мужчины, какие-то увлечения, какая-то жизнь. Последние несколько лет она сознательно не предохранялась, но и специально беременеть не стремилась. Один раз тест показал две полоски, она обрадовалась, но примерно через месяц, скорчившись от боли в животе, обнаружила большое кровавое пятно, расплывшееся прямо на новом диване. К врачам не ходила – опять будут пугать. Может, и не было никакой беременности. Обычный сбой цикла.Был еще один раз, только между двумя полосками и пятном прошло почти три месяца. Тогда она потеряла сознание прямо на работе, ее увезли по «скорой». «Да так, - отвечала она потом на вопросы коллег, - ничего особенного, обычная чистка».
И вот сейчас она точно решила, что пора. Да, пора. Уже точно без всяких пятен, обмороков и врачей. И мужчин. Никакой папа им не нужен, можно и одной воспитать прекрасного (а какого же еще?) малыша. Вот, у коллеги двое, а мужа нет. Живут, не жалуются. А соседка беременна, но никакого мужчины рядом не наблюдается и не наблюдалось. Значит, и она сможет без чьей-либо помощи воспитать ребеночка. Жилье есть, какие-никакие накопления тоже. А возраст уже тот, который в прошлом назывался обидным словом «старородящая». В общем, пора обзавестись сыночком. Почему-то безумно хотелось именно сыночка: чтобы светлые волосики и ясные голубые глаза, она будет смотреть в них и тонуть.
К будущему материнству она подошла основательно: наконец-то бросила курить и даже сходила на медосмотр. Когда утро выдало первую порцию тошноты, она не стала покупать тест, ибо точно знала, что это ОНО. Гордо страдая от тянущего чувства, она зашла в интернет и зарегистрировалась сразу в нескольких сообществах для женщин в ее положении. Спрашивала советов и давала их, щедро делилась с виртуальными подругами интимными подробностями своего состояния и была счастлива, как, наверное, никогда в жизни… Но в женскую консультацию не ходила, потому что каким-то непонятным чувством ощущала, что ее там не поймут. Не говорила и родне, словно боясь сглазить свое счастье. Ничего, зато потом будет сюрприз для мамы, давно просившей внука и уже, кажется, потерявшей надежду. А еще до обидного мало выделялся животик… ну и что, не у всех ведь бывает. Зато она ощущала себя счастливой, как никогда… вся светилась, наглаживала незаметный «пузик» (милое, новое, сладкое слово!), в котором уже чувствовались шевеления, ни разу не пропустила аквааэробику. и вообще, кажется, что ее жизнь теперь обрела настоящий смысл. Впервые. Да, впервые. И имя сыночку она уже выбрала – Олег, Олежка, Олежек. Она представляла, как будет целовать его миниатюрные ручки, чмокать в сладкие щечки, перебирать пушистые волосики. Только вот грудью кормить, видимо, не придется. Ну ничего – будет кушать смеси, она купит ему самые лучшие, самые дорогие, самые вкусные смеси. У ее сыночка не будет ни аллергии, ни диатеза, ни поноса – она это точно знала и раздувалась от гордости, думая о других, глупых, мамашах, не предотвративших такой малости. Единственной проблемой были деньги. Ведь рождение ребенка - это дорого, особенно, если он идеальный. А ее малыш, конечно, будет идеальным: с отменным здоровьем, чудесным характером и очень красивый. Самый лучший, самый сладкий мальчик! Поэтому она экономила на всем, чтобы подготовиться к родам и купить сыночку приданое… Деньги – это же такая малость по сравнению со счастьем быть мамой Олежки.
…Этот день начинался, как обычно. Она позавтракала, обнимая живот и постоянно беседуя с младенцем, потом пошла в душ, потом прогулялась. На обратном пути что-то защемило в груди, животе, во всем теле. Она вбежала в подъезд, дрожащими руками открыла почтовый ящик… Да, ЭТО случилось. Там лежало долгожданное почтовое уведомление о посылке. И она, трепеща от волнения и счастья, побежала получать Олежека.
Очередь была длинной, и будущая мать изнывала от нетерпения. Оператор слишком медленно шевелилась, искала в компьютере что-то. Как назло. Она знала, что роды могут затяжными, но не настолько же. Живот болел так, что, казалось, все внутренности сейчас выйдут наружу. И вот, наконец, в руках оказалась заветная коробка. Она схватила ее, жадно раскурочила упаковку. «Олежа! Мальчик! Любимый мой сыночек! Я так ждала встречи с тобой!» Она готова была зарыдать прямо тут, у стойки с прессой и открытками, на глазах изумленной толпы, которая и без того подозрительно косилась в ее сторону. Мальчик, как и полагается новорожденному, был абсолютно голым. Чтобы не замерз, она быстро одела его в заранее приготовленные заботливо собранные вещички, сунула соску… И вдруг заметила малюсенький, едва заметный шрамик над правой бровкой. Первым чувством был гнев – хотелось обратно отправить Олежека к его создателям: пусть сделают ему нормальное личико. Но тут же поняла, что не сможет, уже ни на секунду не сможет расстаться со своим малышом. Она прижала к губам пластиковую головку, чмокнула шрамик, который теперь казался ей милым, нежно улыбнулась и вышла из роддома походкой самой счастливой женщины на свете.
А кукла-реборн (модель 216Е, МП), согретая теплом человеческого тела, бессмысленно смотрела пластиковым взглядом в голубое небо…
Деточка, о жизни нельзя размышлять, сидя от нее в стороне. Жизнь – это то, что ты делаешь с миром, а мир делает с тобой
/Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией
- Привет! Тыщу лет не видел! Как дела? – в поле зрения внезапно возникла фигура Юрки Желткова, бывшего однокашника.
Отвратительное своей обыденной бессмысленностью сочетание слов. Особенно, когда…нет, правда – неужели вы думаете, что кому-то действительно есть дело до ваших дел? Я вот так не думаю.
Я думаю, что в каждом из нас засел какой-то чужак, неведомый манипулятор, ловко прячущийся где-то за подкладками сознания. И вот при первом же удобном случае он принимается дергать за невидимые ниточки, вызывая что-то вроде пляски Витта. Скажем, при встрече со знакомым - заставляет сокращаться лицевые мышцы, протягивать руку для рукопожатия и оглашать набор семантем, на самом деле лишенный связи с тем самым смыслом, который вроде как должен подразумевать.
К счастью, встречаются еще люди, которые, оборонив короткое «привет», как ни в чем не бывало дальше топают по своим делам. Но временами бывает немножко обидно от того, что им действительно нет до тебя никакого дела.
Но с Желтком – это кличка Юрки, - обидно другое. Мы и в школе то приятелями не были, а потом я перешел в девятый, а он – отправился в путягу. А реакция такая, будто встретил лепшего друга. С чего бы? Мне всегда казалось, что он меня недолюбливал в школе, да и я его, пожалуй. Вечно кривоватая ухмылка, лицо постоянно недовольное, голос какой-то не очень естественный для его комплекции – уже в восьмом классе он вымахал в здоровяка. А хуже всего воспоминание из детского садика, где мы с ним и познакомились: он держит в руке игрушечный пистолет, в ствол которого вставлена палка – для солидности, чтобы его удлинить. Только вот рукоять пистолета перемазана говном, а оттого и его ладони запачканы - Юрка, видимо, нашел его брошенным в кучке дерьма. Признаться, с того момента я всегда поглядывал на Желтка с некоторой толикой брезгливостью.
И все это вдвойне досаднопотому, что сбил он меня с волны. Шел я себе к метро, и тут такая штука случилась: за первым же перекрестком меня внезапно и необъяснимо накрыло странное ощущение. Словно я вступил не в свободный о тени, ярко высвеченный солнцем кусок асфальта тротуара, а зашагнул в бескрайнее море беззаботности, затопившее меня целиком необыкновенной радостью от одного лишь ощущения своего существования. Я словно вернулсяв ту пору, когда предстоящее простиралось, как эта длиннющая улица перед мной – в бесконечность, длящуюся за пределы всякого горизонта, охватывая бытие без остатка. Когда необходимость строить реальные планы казалась не ближе, чем эта зыбкая, отступающая в будущее, неосязаемая граница видимого.На самом деле, конечно, фантомное чувство, никогда так себе не открывавшее в детстве и юности – его волна обязательно разбиваласьомол, сложенный из мелких забот, ограничений и переживаний той поры. И проявить свою безграничность оно могло только лишь на фоне последовавшего опыта жизненных выборов и связанных с ним ограничений. Но, будучи сказочным, явило себя самым несомненным образом. И вот, едва я вошел во вкус, жадно вдыхая эту беззаботность всеми своими лёгкими, пытаясь удержать это наслаждение, как Желток все испортил.
На самом деле такие приливы разнообразных необычных ощущений я испытывал не так уж редко. От дежа-вю до неведомых измерений пространства, упрятанных под тонкой скорлупой асфальта и являющих себя резонирующим гулом, неслышным, но осязаемым. Но все эти спонтанные приходы имели свойство никогда не повторяться даже в приблизительной точности, оказываясь штучными, и непременно что-то мелочное, от встречи со знакомым до подъезжающего к остановке автобуса, вскорости обрывало связь с внезапно открывшейся иной стороны бытия – или гранью пограничья сумасшествия?
Наверное, в этом есть что-то ненормальное? Кстати, насчет ненормальности – помнится, в детстве родная моя тетка как-то, приглядевшись ко мне за время летних каникул, когда я гостил у нее, посоветовала моим родителям показать меня психологу. Что-то ей показалось ненормальным. Почему? Не, это я оставлю в секрете, извините. Но с тех пор я старался получше себя контролировать. Но на самом то деле нет, я скорее нормальный. Нет, если, конечно, увлечься прочтением признаков через призму медицинского справочника, то можно найти указания на широкий спектр - от паранойи до шизофрении, а на самом деле если только биполярное расстройство, и то – в мягкой форме. Хотя в звучании слова «шизофрения» мне слышалось нечто любопытное, неизведанное. Впрочем, нет ничего менее определенного, чем шизофрения, чей ярлык наклеивают почти на все то, что не попадает явно под иные диагнозы психических расстройств, и при этом несет хотя бы парочку симптомов, диагнозу шизофрении соответствующих.
Последние дни выдались тяжелыми– по плану большая их часть посвящаласьпрямому поиску, он же экзекъютивсерч, который частенько величают хэд-хантингом. Но некоторая техническая разница там есть, хотя суть одна – выйти на нужного клиенту профессионала, и попытаться соблазнить его предложением о работе, которую он, собственно, в данный момент вовсе не ищет. Там приходится изощряться на всякий лад, погружаться в специфику отрасли, где работают люди, что требуются заказчику, выяснять круг компаний, где могут работать нужные кандидаты, придумывать способы, как выявить их, от названия должностей и имен людей, их занимающих, до повода, по которому тебя секретарь соединит именно с тем, с кем нужно. А там уже по легенде отрабатываешь первый разговор, представляясь придуманным персонажем с мнимой причиной звонка, а потом соображаешь, насколько имеет смысл доводить дело до вскрытия карт. Дальше то уже просто – всегда есть на чем сыграть, так, чтобы хотя бы какую-то пользу из этого извлечь, даже если в итоге человека это конкретное предложение не заинтересует.
Но это я перескакиваю вперед – а до того самая отвратительная, как по мне, часть работы - эти самые звонки на ресепшны компаний, секретарям, в попытках выявить, кто там есть кто и как на этого кто можно выйти. Конечно, есть шаблоны таких маневров, но одно дело выцепить продажника – от рядового менеджера до директора по продажам, не столь важно, которым сам бог велел общаться со всякими придурками из потенциальных клиентов, мнящих себя пупами мира. А вот если какого-нибудь главного инженера проекта или того хуже, разработчика или проектировщика, который если и общается с кем-то извне, то только уже по подписанными контрактам? Вот и ломаешь каждый раз голову, обложившись стопками визиток всяких профи, что набираешь на отраслевых выставках, изображая из себя мнимого клиента, и изучая базу резюме в надежде найти того, кто-либо подойдет на вакансию, либо сможет порекомендовать нужного специалиста. Прекрасно понимая, что обзванивать компании все равно придется.
«Добрый день, я такой-то имярек, представляю компанию такую-то – вы наверняка слышали наше название, не могли не слышать, - и мы тут решили замутить шикарную отраслевую выставку элитнейшей категории, можно сказать перфоманс века в рамках вашего направления деятельности,в консорциуме с солиднейшимотраслевым журналом «Нефть и газ», или там «Теплотехника и жизнь», или даже «Банковский вестник», ваша компания обязательно должна там быть представлена, иначе ваши клиенты не поймут, аконкуренты будут смеяться, так кто у вас там самый сведущий в оборудовании профи, или скажем самый главный айтишник, на кого приглашение выписывать? О, да, как только сваяем на гербовой бумаге и впишем имя, так сразу вышлем по факсу». Ненавижу.
Меня каждый раз охватывает прокрастинация при необходимости перейти от замысла к действию, взяться за телефонную трубку и начать выдавать заготовки в надежде, что все сработает и пройдет гладко. Ибо внутри кто-то принимается беззвучно, но оглушающе вопить, что мол и заготовки твои дрянь, и в теме ты плаваешь как говно в проруби, нахватавшись вершков, но так и не разобравшись в корешках, и один маленький уточняющий вопрос по теме, на который ты толком не сумеешь ответить, приведет тебя в замешательство и тебя поднимут на смех, и тогда… А что тогда?
А тогда… эх, научили меня в детстве папа и мама, что врать нехорошо, с тех пор и маюсь. Разоблачение. Самозванец. Лгун. И тут же маячат тени стыда и оторопи, в любую секунду готовые выесть изнутри.
А я ведь не первый уже год этим занимаюсь, и временами вполне успешно удается в итоге, но все равно ни хрена внутри не меняется. Каждый раз снова одно и то же. «Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже». Гениально, но, блядь, что это такое – измени себя, и как? Я вот пытаюсь, а хрен там плавал.
Не, у меня прекрасный план – вот так каждый решаешь новую задачку, набираешься компетенций, растешь профессионально и психологически, становишься непоколебим как скала, учишься управлять собой как пилот «формулы один» своим болидом. Только по факту фиг чего выходит из начертанного.
Тут все еще усугубляется тем, что я вроде как в своем деле в агентстве авторитет, даже обучал новых сотрудников этой кухне и приемам. Так что лицом в грязь никак нельзя. Реноме и роль. Да, если бы кто из них знал, чего мне это стоит. Но таким я не делюсь ни с кем.
Да, в поте лица своего. Но именно за такую работу платят больше всего. Хотя мне больше по душе подбор и оценка кандидатов.
Есть у меня своя теория, взгляд на вещи. Больше прикладная – при такой фокусировке внимания удобнее при интервью находить зазоры и прорехи между декларируемым и так сказать реально наличествующим. Или даже отсутствующим, декларацией подменяемым. Человек устроен психологически очень просто, если смотреть по блокам. Вот есть так называемое «я сам» - ну, там конечно много чего напихано, но в целом понятно – образ, ориентир, модель, самовосприятие, образ действительности и сам ты на том месте, которое в этом мире занимаешь, а также то, что ты намеренно являешь окружающим. Царство рацио, осознанного. И есть то, что назвал «Яковостью». Ну не нашел я более удобного словечка. Что-то на пересечении «инаковости» и «самости» в плане смыслов. Самость тут не подходит, потому что оно какое-то слишком положительное по коннотациям, да и слишком абстрактное. Яковость – это такая самость, на которой отпечатался такой фактурный, жирнющий, рельефный след индивидуальной жизни и образа своего «я». Самость, лишенная однозначной положительности, или наделенная амбивалентностью, потому что - часто выступает поперек того, что ты пытаешься сконструировать из себя самого и из окружающего тебя уголка мира. Там дальше можно выделять подразделы, дробить на меньшие блоки внутри этого, но в целом… хотя, вероятно, стоить добавить и третью компоненту, но об этом не сейчас.
Так вот, эта сволочная яковость регулярно норовит встать на дыбы, нарушая прекрасные, продуманные, рациональные планы самого себя. И иногда ее приходится крепко уговаривать и даже понукать, но здесь нужна осторожность, ибо оно может скинуть с себя это твое «сам я» как здрасьте, потом не расхлебаешь. И совсем его удалить из себя, подавить, или загнать в отдаленное стойло, с глаз долой, невозможно, ибо только через него и приходят чувства и ощущения. И вот важно при проведении собеседований с кандидатами понять именно то, как там у них это «я сам» с этой их яковостью взаимодействует, где вдоль, а где поперек, где в согласии, а где в противоход.
С некоторыми совсем просто – образцы человеческого паноптикума, от молодых провинциальных кладовщиков, метящих сразу в директора по логистике крупных компаний и настойчиво требующих обращаться к ним непременно по имени-отчеству, на тех лишь основаниях, что они успели до тридцати лет обзавестись семьями, легкими залысинами и необоснованными амбициями, до старых парторгов, нацеливающихся на должности директоров по производству, обзаведясь к своему почтенному возрасту нервным тиком на пол-лица и ничем непоколебимой верой в то, что все люди вокруг, а особенно подчинённые, их искренне любят, будто это вообще имеет какое-либо значение.
А вот с кандидатами,бегло владеющими корпоративным новоязом и имеющимиуглубленноепредставление о правилах игры при приеме на работу, приходится труднее. Тогда обычным структурированным интервью я не ограничиваюсь, по возможности подмечаю точки рассогласования с яковостью, и туда сую пачку психологических тестов, потом свободную беседу, потом деловую игру –конечно, набор зависит от вакансии, - потом рисую набросок психологического портрета, ну и само собой прислушиваться к интуиции.
На самом деле затратная по энергии работа. Иногда вечером выбираешься из офиса, после позднего интервью, а вместо людей, идущих навстречу, видишь эти сплошные зазоры и прорехи.До ряби в глазах.
Сложнее всего тут работать с топ-менеджерами, с ними частенько приходится исподтишка, неявно, чтобы не расположить их против себя. В основном это тертые калачи, и сюрпризы подкинуть еще как могут. Тут отдел, занимающийся банками, как – то порекомендовал одного топа на позицию зампредседателя в один из средних руки банков. Так не прошло и месяца, как человек выдал ошеломительный перфоманс – заявившись в полдень в банк, приволок с собой пару шлюх, и выкинул какого-то крупного клиента банка из переговорной, потому что решил, чтотолько она подходит для запланированной им оргии. В уме не укладывается, но вот случилось.
Никогда наперед не знаешь, какой сюрприз тебе могут подкинуть люди, потому что их резюме – это печать их прошлого, а в настоящем у него, например, объявилась шизофрения или наконец из человека, употребляющего дурь от случая к случаю, он превратился буквально в настоящий момент в законченного наркомана, старательно это скрывающего. А то и хитрые гады, едва ли не полностью постигшие корпоративный дзен, и в любых условиях свято блюдущие лишь две вещи.
Первая - не важно, как идут дела у фирмы, куда пристроился, главное, чтобы в резюме все выглядело хорошо и своя жопа на любой случай была прикрыта так, чтобы никто не мог притянуть за неудачу. Чтобы можно было убедительно свалить ее на что угодно, кроме как на свой счет. И вторая – бабки. Максимизировать свою прибыль любой ценой, от подгонки отчетности, чтобы бонус забрать при любом раскладе, до откровенного пиления бюджета и кумовства. Все. Больше таких козлов вообще ничего не волнует.
Это песня отдельная. Трезвомыслящие и адекватные среди отечественных – встречаются довольно редко. Едва ли не вымирающий тип, который впору заносить в Красную Книгу. В основном все с прибабахами. Ладно, когда ему нужно найти на должность ассистента карлицу, которая по его замыслу должна рассекать по офису в бальном платье – тут блажь, не имеющая тайной подкладки. И вариант, когда факс в офисе вдруг оживает, и несколько минут выплевывает детальное описание вакансии и требований к кандидатам, на полрулона, при прочтении которого становится понятным, что этот с позволения сказать заказчик желает в качестве секретарей блядей с модельной внешностью, искусных в оральных утехах, владеющих слепым десятипальцевым методом печатания со скоростью не менее триста знаков в минуту и с навыками игры в большой теннис на уровне не ниже крепкого любителя – не выдающийся. Даже несмотря на то, что вознаграждение обозначено как скромное, не богаче чем заработок ночных фей, роящихся на Садовом кольце, но тут надо понимать, что конгломерат заказчиков оказывает большую честь, поселяя их на время этой работы в своем обширном загородном поместье на берегу реки и позволяя себя лицезреть практически на 24/7. В мусор.
А в целом заказчики дружно выступают в своих пожеланиях насчет сотрудников, которые должны быть надежны, как Мерседес, споры, как БМВ, но по цене Жигулей и чтобы при том были неприхотливы насчет расходов на них как дефорсированные малолитражки. И это - еще не откровенные мудаки.
Вот сегодня я поехал на переговоры с небольшой страховой компанией, в которую влили немеряно бабла под обещания нанятых менеджеров о том, что они отхватят полрынка автострахования, с их то просчитанной стратегией.
Первым делом они арендовали исторический особняк в районе Новослободской, где и встретились со мной. Два не самых выразительных типа наспех изучили портфолио рекрутингового агентства, что я представляю, а затем перешли к делу. А дело это выглядело так: им позарез нужен один известный спец на их рынке. И моя задача – рекрутировать его к ним. В ходе расспросов выяснилась,что это спец – их бывший руководитель, который их всему и научил. И сами они ранее уже напрямую пытались его пригласить работать под ними, а он их, очевидно, послал. Теперь они ищут агентство, которое для начала его соблазнит все-таки их предложением, а потом уже и об остальных заказах можно, мол, говорить. Тут наверху мраморный лестницы с резной балюстрадой возникла изысканная мадам в дорогом, очевидно, вечернем платье, приостановилась на секунду в эффектной позе, ослепила фойе внизу обращенной ко всем и ни к кому лучезарной королевской улыбкой, бросила приветствие с вежливой снисходительностью небожительницыда и прошествовала дальше по своей орбите. Из коротких реплик, которыми обменялись манагеры, можно было догадаться о статусе этой особы – похоже, супруга того, кто влил в бабло в этот шабаш.
В общем, покидал я это место с папочкой с материалами презентации, проклиная этих мудаков с их стратегией «а вдруг проканает», которые зазря пожрали мое время, и думая, как подло все-таки устроен этот мир, и какие свиные рыла забираются зачастую наверх по социальной лестнице.
И вот ради этого нужно себя менять – так, чтоб в перспективе соорудить их себя винтик, детальку, которая очень ладновстроится в молох корпоративного механизма. А еще лучше - стать важным узлом, агрегатом. Очень нужным вот таким мордам, которые и влезают зачастую поближе к вершине пирамиды. Надеясь на то, что весь мир обернется к тебе с благожелательной улыбкой и поприветствует тебя всеми своими удачами и благами.А может, со временем и самому преобразиться в такую вот свиную морду.
И тогда в голову приходит такая вот крамольная мысль – а ведь я сам, имея лишь допуск к крохам с этого барского стола, неустанно тружусь над тем, чтобы молох этот становился все могучее и монолитнее, отсекая вместе с разным человеческим мусором всех явных носителей нестандартизованного, живого, вольного начала и всех тайных оппортунистов, не желающих жертвовать целиком собственной душой в погоне за местом под солнцем, даже если они в нее увязались, сохраняя в себе непокорную частичку. Тех, кто еще предпочитает быть, а не только казаться.
И тут меня ослепила мысль. Третья компонента – чужак. Некто, кто всегда вне поля зрения, кто вмешивается и дергает за спиной за незримые ниточки. Тот, кто раскачивает «Яковость» как дух - сотрясает спиритический столик. Тот, кто подселился в меня, в тебя, в каждого. И когда он побеждает – то сливается с «я сам», и выпивает эманацию спонтанности из «Яковости» целиком и без остатка, полностью подменяя живую жизнь механистичным функционированием. И вот именно такие манекены и забираются на верхушку пирамиды, остальным это не под силу.
А что такое «изменить себя»? Подогнуться под это мир, кажущийся неизменным монолитом? Или же, прилагая усилие, подогнуть его под себя, проживая свою жизнь, и тогда он гибок и изменяем? А может, это вообще две стороны одного и того же, как две стороны одной ленты, ибо нужно ведь что-то сделать с собой, чтобы попытаться начать этот мир осознанно изменять?
Только сдается мне, что с миром то посложнее. Я предположим гну его под себя, а кто-то другой – в свою сторону. А мир так и катится по своей непоколебимой траектории, ибо извечно сумма его уравнения неизменна, и усилие с одной стороны непременно компенсируется усилием с другой?
… мир останется прежним, да, останется прежним, ослепительно снежным, и сомнительно нежным, мир останется лживым, мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным.
Кстати, а вот другой частный вопрос - как тогда дело обстоит с сумасшедшими, всеми этими психами и шизофрениками?
Со всеми эти мыслями, роящимися в голове, я даже не заметил, как очутился перед дверью офиса. Офис был пуст, за одним исключением в лице директора – Алексея. Завтра день Ярмарки банковских вакансий, которую устраивает наше агентство для банков и кандидатов. Мероприятие, на которое отравляются все сотрудники, даже такие, как я, никакого отношению к подбору банковских специалистов не имеющие.
Я сдал ему в руки папочку с презентационными материалами, включая толстенный обзор рынка специалистов и менеджмента крупнейших страховых компаний трех с половинной годичной давности, с указанием должностей и имен, но с удаленной контактной информацией. Использовался чисто для презентации опыта работы агентства по прямому поиску в страховой сфере.
В свое время я глядел на эти материалы с восхищением и завистью – такую работу проделать было ох как непросто. Пока случайно не узнал, что составлены были они на основе внутренних телефонных справочников этих компаний - уж не знаю, как тот паренек, что вел тот проект для страховой компании - нашего заказчика, в которую тогда влили большие деньги и руководство которой решило просто переманить всех готовых спецов, что им были нужны, у конкурентов, их заполучил. Нашел ли способ своровать эти телефонные книги, подкупил ли секретарш или охмурил их. Знаю, что этот очень дорогой заказ, который должен был осыпать этого паренька и само агентство горой денег, сорвался. Хотя все было договорено, люди должны были выходить уже на новые места работы, поувольнявшись с прежних, но тут случился форс-мажор в виде дефолта, и все накрылось медным тазом. Паренек этот не выдержал такого фиаско, психанул и снес всю базу данных по этому заказу и даже часть данных, к нему отношения вовсе не имевших, и пропустил через шредер все попавшиеся под руку бумажные распечатки. Кроме одной этой презентации без контактных данных, которая так и осталась напоминанием. После всего этого он перестал выходить на связь – уж не знаю, что там дальше с ним было. Да, и понятное дело, тогда и выяснилось, что бэкапов по этому проекту не делалось принципиально.
Я уже собрался выдвигаться домой, как Алексей попросил меня задержаться. Ну, любопытно, что Лехе потребовалось в этот уже достаточно поздний час. Да, мы называли его меж собой Лехой. Директором то он был номинальным – само дело организовала его жена, а немножко денег туда влил один небольшой банчок. Просто жене его пришлось дистанцироваться от агентства после того, как она заняла должность руководителя отдела подбора в одном крупном банке.
Когда Алексей принимал меня на работу, разумеется, я этого не знал. Человеком он тогда мне показался приятным, может, не особо энергичным, глубоким или умным, и, наверное, даже несколько мягкотелыми расплывчатом, но, по крайней мере, он не производил впечатления особо хитромудрого типа или кидалы.
Потом, спустя несколько месяцев, я даже начал слегка потешаться над пустоватым блеском его прозрачного взгляда, некоторой нудностью, раздражающей мелкой въедливостью, и безвкусным бюджетным лоском. Смеялся над звучащими как-то двусмысленно шуточками над его привычкой брать отпуска строго два раз года, где-то весной и где-то осенью, перед которыми он обычно становился раздражительным, а после – тихим и спокойным.
А вот год назад уйти в отпуск не успел. Честно говоря, не знаю, что он там сотворил, чтобы санитаров вызвали прохожие, но уже запеленутым он утверждал, что он – Бог, перед которым нужно упасть ниц. Тогда же пропали печать и ключи от сейфа – он выкинул их где-то по дороге. И правда - зачем Богу нужны какие-то там ключи и какая-то там печать?
Вот и сейчас он был довольно тих – ремиссия. Но он таки довольно настойчиво и пытливо меня принялся допрашивать, решиться ли ему на одно важное дело. Мол, сомнения его грызут, а дело архиважное, нужно решить, не принести ли в мир нечто существенное и полезное, чего люди почему-то избегают. Я ему и заявил, что если он считает что-то важным и полезным, то конечно стоит решиться привнести. По нему было видно, что моя поддержка его воодушевила. Уже садясь в вагон метро, я подумал, что все-таки стоило бы его расспросить, что же это такое – его нужное и важное. Впрочем, у него же ремиссия – а значит считай никакого риска.
Следующим утром, на Ярмарке, в холле пятизвездочной гостиницы, я явился свидетелем, как руководители отделов и служб всех крупных московских банков примолкли с каменными выражениями лиц, глядя, как Алексей обещал им с этого дня безошибочный и моментальный подбор любого кандидата, основанный на строжайших методиках хиромантии, нумерологии, гадания на черепашьих панцирях и акупунктуры. Лицо Алексея при этом дергалось, словно кто-то пытался рывками растягивать кожу щек изнутри, а тело неровно покачивалось с носка на пятку, будто его неравномерно и неритмично тянули то туда, то сюда невидимыми нитями.
Участие ИИ – 0%
Это сообщение отредактировал Паласатое - 5 июл 2026 в 10:00
Проголосую за 1, 2, 3. Ибо я нечитака и мимокрокодил Ништяки будут победителям внека? P.S. Не, за №3 не буду голосовать. За него уже кто-то проголосовал.
1) берём лист бумаги формата А4 2) рвём его на 6 частей 3) нумеруем каждый от 1 до 6 4) сворачиваем все 5) кладём в ящик/шапку или просто разбрасываем в беспорядке по столу 6) перемешиваем 7) достаём три бумажки 8) смотрим номера 9) голосуем за 1-й номер в ленте и ещё два произвольных, куда мышка ткнётся.
Это сообщение отредактировал АПЧеркасов - 5 июл 2026 в 10:14
Паласатое, а чего такого-то? Это для новичков, чтобы читать по неопытности не начали. Опытные голосователи и без инструкции знают, как голосовать.
Чего мудрить? Закрыть глаза и ткнуть, не глядя в экран, пальцем (особо возвышенные эстеты, оттопыривающие мизинчик при питии кофею, могут ткнуть курсором). Куда попали - за то и голосовать. Процедуру повторить три раза. Если попали в Паласату, вместо рассказа - штраф Это сообщение отредактировал Rasstegaj - 5 июл 2026 в 10:35
Чего мудрить? Закрыть глаза и ткнуть не глядя пальцем (особо возвышенные эстеты, оттопыривающие мизинчик при питии кофею могут ткнуть курсором). Куда попали - за то и голосовать. Процедуру повторить три раза. Если попали в Паласату, вместо рассказа - штраф
Без голосования за первый номер волеизъявление засчитывать нельзя! Это закон!
Чего мудрить? Закрыть глаза и ткнуть не глядя пальцем (особо возвышенные эстеты, оттопыривающие мизинчик при питии кофею могут ткнуть курсором). Куда попали - за то и голосовать. Процедуру повторить три раза. Если попали в Паласату, вместо рассказа - штраф
Без голосования за первый номер волеизъявление засчитывать нельзя! Это закон!
А, да? Ишь ты, чо делается-то... Ладно, но оставшиеся два по указанной схеме!
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
6 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 1 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com
Награды: 1