Нора Снарка

Когда старший помощник прокурора Плетнёва внесла в кабинет четыре прозрачных пакета, Павел Николаевич Ракитин подумал, что за тридцать два года службы ему ещё не приходилось видеть столь весёлых вещественных доказательств.
На обложках четырёх одинаковых книг белый медвежонок протягивал лапу зайчику, совёнок в красном колпачке выглядывал из дупла, а внизу, среди ромашек и земляники, красовалась надпись: «Нора Снарка. Самая добрая сказка на свете».
— Это всё? — спросил прокурор.
— Всё, Павел Николаевич. Четыре экземпляра из пятисот тысяч. По состоянию на шестнадцать часов четырнадцать минут ни одного другого оригинального экземпляра в обращении не установлено.
— А на шестнадцать часов пятнадцать?
— Не смешно, Павел Николаевич.
Ракитин с ней согласился.
Смеяться по поводу «Норы Снарка» перестали примерно полтора года назад, когда число исчезнувших детей перевалило за первую сотню. К тому времени книгу успели перевести на двадцать три языка, назвать главным литературным событием столетия и включить в несколько школьных программ дополнительного чтения.
Автор, некто Игнат Саврасов, прежде известный исключительно собственным убеждением в своей гениальности, сочинил приторную историю о медвежонке Тяпе, зайчике Лёле и совёнке Шуршике. Герои ели малиновое варенье, помогали друг другу преодолевать застенчивость, учили читателя прощать обиды и разыскивали нору доброго Снарка, который жил где-то под землёй и очень любил маленьких гостей.
На каждой третьей странице зверушки говорили друг другу что-нибудь настолько трогательное, что у Ракитина сводило скулы. Между тем встречались странные четверостишия:
Тули-мури, шанга-пай,
Ножкой землю открывай.
Мири-тири, ляпа-ля,
Ждёт тебя моя земля.
Ни один из привлечённых лингвистов не обнаружил в этих словах осмысленной грамматики. Специалисты сошлись на том, что Саврасов сочинял тарабарщину исключительно ради благозвучия.
Впрочем, специалистов Саврасов при жизни не любил. За месяц до выхода книги он заявил в телевизионном интервью, что покончит с собой, если тираж не будет полностью раскуплен.
Издательство публично осудило подобную постановку вопроса и тут же запустило рекламную кампанию под лозунгом «Спасите великого писателя — купите великому ребёнку великую книгу!».
Затем появились ролики с утверждением, что «Нора Снарка» на голову превосходит «Гарри Поттера», а Саврасов в художественном отношении значительно выше Толкина, Льюиса Кэрролла и, по мнению одного особенно восторженного обозревателя, Гомера.
Книгу раскупили за три недели.
Через двадцать пять дней исчез первый ребёнок.
Самого Саврасова несколько позже обнаружили мёртвым в ванной, доверху наполненной свежими огурцами. На голове покойника находилась резиновая маска лошади, а на кафельном полу стояла пустая банка сгущённого молока. Следствие выяснило, где были приобретены маска, огурцы и сгущёнка, но обстоятельств смерти установить не сумело.
Родители пропавших детей тогда уже громили издательства, жгли книжные магазины и избивали продавцов. Несколько торговцев были линчёваны. Одного редактора выбросили из окна третьего этажа, хотя он работал в издательстве медицинских справочников и к Саврасову отношения не имел.
Электронные копии уничтожались повсеместно. За распространение файла с «Норой Снарка» можно было угодить под суд, хотя ещё в первую неделю расследования установили, что чтение электронной версии совершенно безопасно. Не действовали и обычные распечатки.
Дети исчезали исключительно после чтения оригинальных экземпляров из первого тиража.
Взрослые могли читать книгу сколько угодно. На Ракитина она, во всяком случае, действовала только как слабительное для нервной системы.
— Три экземпляра, — сказала Плетнёва, — отправляем в специальные архивы. Москва, Женева и Осло. Срок изоляции сто лет. Четвёртый, согласно протоколу, уничтожаем либо передаём в Международный фонд возвращения детей. Решение за вами.
— Почему нельзя запереть и четвёртый?
— Таково соглашение. Четвёртый экземпляр выделен для возможных исследований. Если разрешение не подписано, он подлежит уничтожению. Хранить его здесь после сегодняшнего дня мы не имеем права.
Ракитин посмотрел на книжки.
Семь тысяч четыреста восемнадцать подтверждённых исчезновений.
Ни одного обнаруженного тела.
Ни одного объяснения.
Дети пропадали из запертых квартир, школьных классов, детских садов и больничных палат. Некоторые исчезали прямо на глазах у родителей. Другие — ночью, оставляя после себя разобранную постель и аккуратно сложенную пижаму.
Во всех достоверно установленных случаях обнаруживалась одна общая деталь: перед исчезновением ребёнок сооружал из игрушек странную конструкцию и произносил слова, похожие на тарабарщину из книги.
В Праге семилетняя девочка поставила семь кукол лицами к стене и натянула между ними нитку. В Казани мальчик выстроил круг из машинок. В Осаке близнецы собрали из кубиков две одинаковые башни и исчезли одновременно. В Новосибирске шестилетний Петя Миронов расставил крышечки от бутылок вокруг плюшевого медведя и объявил матери, что строит вход.
Мать спросила, куда именно.
— К Снарку, — ответил Петя. — Только тебе нельзя. Ты слишком большая.
Через одиннадцать минут ребёнок исчез.
— Техники будут к восемнадцати, — напомнила Плетнёва. — Установка готова. Нам осталось подписать акт.
— Идите, Ирина Викторовна. Я позову.
Когда она вышла, Ракитин снял очки и потёр переносицу.
Двадцать месяцев его рабочая жизнь состояла из показаний родителей, заключений экспертов и совершенно бесполезных заседаний. В материалах дела имелись тысячи фотографий игрушечных сооружений, десятки часов видеозаписей, подробнейшие исследования типографской бумаги и краски.
Не было только ответа на единственный вопрос: куда делись дети?
Телефон зазвонил ровно в половине пятого.
— Павел Николаевич? Дмитрий Сергеевич Орлов. Надеюсь, вы ещё не совершили непоправимого.
Сенатор Орлов был человеком замечательным. Он умел выступать перед аудиторией любого состава, дружил с журналистами противоположных политических убеждений и одинаково убедительно говорил о социальной справедливости, свободном предпринимательстве и национальных интересах. Когда исчезла его восьмилетняя племянница, Орлов возглавил Международный фонд возвращения детей, получивший право собирать пожертвования, финансировать исследования и выступать от имени пострадавших семей.
За полтора года фонд открыл представительства в двадцати странах, построил исследовательский центр и приобрёл собственный телевизионный канал.
Детей вернуть пока не удалось.
— Я ещё ничего не подписал, — ответил Ракитин.
— Прекрасно. Тогда у нас есть возможность поступить разумно.
— Слушаю.
— Передайте четвёртый экземпляр моему фонду.
— На каком основании?
— На основании здравого смысла. Мы до сих пор не знаем, что произошло с семью тысячами детей. Уничтожение уникального вещественного доказательства равносильно отказу от их поисков.
— Три экземпляра будут сохранены.
— На сто лет! Павел Николаевич, вы вообще представляете, что такое сто лет для матери пропавшего ребёнка? Вы предлагаете ей дожить до ста сорока, чтобы узнать, можно ли вернуть её сына?
— Архивы созданы для будущих исследователей.
— А нынешние исследователи вас не устраивают?
— Меня не устраивает отсутствие гарантий безопасности.
— Каких ещё гарантий? Ваши собственные экспертизы подтвердили, что взрослые могут читать оригинальную книгу без последствий.
— Читать — да.
— Прекрасно. Значит, исследовать её будут взрослые. Мы изучим бумагу, переплёт, краску, выявим различия между оригиналом и безопасными копиями.
— Всё это уже делали.
— Не всё. Мы кое-что обнаружили.
Ракитин насторожился.
— Что именно?
— Закономерность. Исчезновение зависит не только от возраста. Некоторые дети читали книгу многократно и оставались на месте. Другие пропадали после первого прочтения. Следовательно, существует дополнительный фактор восприимчивости.
— И какой?
— Особенности мышления. Восприятия. Возможно, психического развития.
— Вы сейчас озвучиваете доказанную закономерность или гипотезу?
— Разумеется, гипотезу. Для того и существуют исследования.
— Пришлите программу.
— Она уже у вас на почте.
Ракитин открыл вложение.
Документ занимал сорок три страницы. Первые десять были посвящены благородным целям, следующие пятнадцать — техническому обеспечению, далее следовали смета и графики.
На тридцать второй странице находился раздел «Экспериментальные группы».
В третьей строке значилось: «Совершеннолетние лица с особенностями интеллектуального развития, включая синдром Дауна».
Ракитин перечитал строку дважды.
— Дмитрий Сергеевич, а вы ничего не перепутали?
— В каком смысле?
— Вы предлагаете исследовать воздействие книги на взрослых людей с интеллектуальными нарушениями?
— На добровольцах, разумеется. Исключительно совершеннолетних.
— Почему именно на них?
— Павел Николаевич, не надо заставлять меня объяснять элементарные вещи. Мы предполагаем, что феномен связан с определённым типом мышления. Если возраст не является единственным фактором, нужно исследовать другие.
— Люди с синдромом Дауна не являются детьми. У них разный уровень развития, разный жизненный опыт. Вы это понимаете?
— Разумеется.
— Тогда почему в списке потенциальных участников указаны психоневрологические интернаты?
На другом конце линии ненадолго замолчали.
— Потому что фонд сотрудничает с учреждениями, имеющими соответствующую базу.
— А вот здесь написано: «При затруднениях с получением информированного согласия допускается согласие законного представителя». Вы понимаете, что речь идёт о людях, которые могут не осознавать последствий вашего эксперимента?
— Всё будет проводиться в установленном законом порядке.
— И сколько людей вы готовы потерять?
— Никого!
— Тогда зачем этот список?
Орлов раздражённо вздохнул.
— Павел Николаевич, вы же прокурор. Вы прекрасно знаете разницу между намерением причинить вред и научным экспериментом. Исследования лекарств тоже связаны с риском. Но если бы каждый врач рассуждал подобным образом, мы до сих пор лечились бы кровопусканием.
— Люди не обязаны рисковать жизнью ради ваших гипотез.
— А семь тысяч детей обязаны оставаться неизвестно где ради вашего спокойствия?
Ракитин промолчал.
— Послушайте, — продолжил Орлов уже мягче. — Я понимаю ваши опасения. Мы создадим наблюдательный совет, привлечём международных экспертов, обеспечим юридическое сопровождение. Без согласования опасных испытаний не будет. Но нельзя же просто уничтожить книгу! Это безумие.
— А если выяснится, что для подтверждения гипотезы нужен ребёнок?
— Тогда будем думать.
— Нет. Вот тогда уже думать будет поздно.
— Павел Николаевич, у меня тоже пропала родственница. Я видел, что стало с её матерью. Моя сестра каждое утро ставит на стол две тарелки. Одну себе, другую дочери. Девочки нет полтора года, а тарелка стоит. И вы хотите, чтобы я сказал сестре: всё, дорогая, последнюю возможность узнать правду мы сожгли, потому что один прокурор испугался принять решение?
Ракитин отвёл взгляд от монитора.
— У вас три экземпляра в архивах.
— У меня ничего нет! Они опечатаны на сто лет! Вы прекрасно понимаете, что ни моя сестра, ни большинство родителей до их вскрытия не доживут.
— И что вы предлагаете?
— Дать нам шанс.
— Вы уже получили огромные средства. Построили лаборатории, наняли специалистов. Чем занимались всё это время?
— Работали.
— На основании чего? У вас не было оригинального экземпляра.
— Изучали последствия, статистику, показания свидетелей. А теперь хотим перейти к следующему этапу.
— С участием постояльцев интернатов.
— Вы снова за своё!
Голос политика сделался холодным.
— Знаете что, Павел Николаевич? Мы можем продолжать этот разговор сколько угодно, но должен предупредить: если вы уничтожите четвёртый экземпляр, я вынужден буду вынести вопрос на парламентское расследование. И тогда выяснится много интересного.
— Например?
— Например, почему из пятисот тысяч экземпляров не удалось своевременно изъять несколько тысяч. Почему ваше ведомство месяцами разыскивало безопасные электронные копии, пока дети продолжали исчезать. Почему родители не получали информации. Почему за полтора года следствие не представило ни одной убедительной версии.
— Большинство этих решений принимали не мы.
— Общество не станет разбираться в ведомственных тонкостях. Общество захочет узнать, кто лично подписал приказ об уничтожении последней доступной книги.
— Вы мне угрожаете?
— Предупреждаю о последствиях. Поверьте, это разные вещи.
Орлов выдержал паузу.
— И ещё. Вы ведь помните дело Миронова? Мальчик из Новосибирска, шесть лет. Мне сообщили, что вы оставили у себя его игрушки, хотя по инструкции их должны были уничтожить после экспертизы. Вы ведь понимаете, что такое нарушение порядка хранения вещественных доказательств?
Ракитин медленно выпрямился.
— Откуда вам это известно?
— У меня хорошие специалисты. И много родителей, готовых поделиться сведениями. Давайте не будем делать врагов друг из друга.
— Вы сейчас пытаетесь меня шантажировать сохранёнными игрушками погибшего ребёнка?
— Пропавшего, Павел Николаевич. Не погибшего. Вот в этом и заключается наша с вами принципиальная разница.
Связь оборвалась.
Ракитин ещё некоторое время держал трубку возле уха.
Затем осторожно положил её на аппарат.
Вот ведь сволочь, подумал он без особенного раздражения. Не потому, что привык к сволочам, а потому, что Орлов, к сожалению, во многом был прав.
Уничтожение книги ничего не объясняло. Пропавших детей оно не возвращало. Три архивных экземпляра действительно становились бесполезными на ближайшие сто лет.
А ещё были эксперименты.
И интернаты.
И собственная карьера, которой Ракитин, вопреки распространённому мнению о себе, вовсе не хотел жертвовать.
*****
До прибытия техника оставалось сорок минут.
Ракитин вынул из папки фотографию Пети Миронова и долго её рассматривал.
Мальчик сидел на ковре перед сооружением из кубиков, крышечек и игрушечных машинок. В руках держал белого медвежонка. Обыкновенного плюшевого медведя, похожего на тысячи других. На лице ребёнка было сосредоточенное выражение человека, выполняющего ответственное поручение.
Ракитин вспомнил его мать.
Женщина пришла на допрос через три дня после исчезновения сына. Невысокая, худая, с потрескавшимися губами. Она рассказывала подробно, почти спокойно, только постоянно просила воды.
— Петя говорил, что строит вход. Я спросила: «Куда?» Он сказал: «В нору». Ну я и пошутила: «А меня возьмёте?» А он говорит: «Нет, мама, ты большая, не пролезешь». Потом начал бормотать эти дурацкие стишки. Я пошла чай поставить, а когда вернулась, его уже не было.
— Дверь была открыта?
— Нет.
— Окно?
— Шестой этаж.
— Может быть, он спрятался?
Женщина вдруг заплакала.
— Вы думаете, я не искала? Я шкаф разобрала! Под кроватью пол снимала! Я даже в стиральную машину заглядывала, хотя он туда никак бы не поместился. Вы же понимаете, что я не сумасшедшая?
Он понимал.
И до сих пор не мог забыть, как она спросила, можно ли не забирать игрушки, потому что вдруг Петя вернётся и ему понадобится достроить вход.
Ракитин вернул фотографию в папку.
На столе лежала «Нора Снарка».
Он достал один экземпляр из пакета и раскрыл примерно посередине.
Медвежонок Тяпа объяснял зайчику Лёле, что каждый ребёнок, умеющий по-настоящему дружить, обязательно найдёт добрую нору, где его будут ждать и никогда не обидят.
Далее следовало совершенно невыносимое четверостишие:
Где добро, там нет обмана,
Где любовь — не страшен мрак.
Пусть откроется желанно
Нам чудесный добрый Снарк.
Ракитин перечитал стихи и тихо выругался.
В своё время ему приходилось расследовать дела о финансовых пирамидах, торговле поддельными лекарствами и деятельности религиозных сект. Там мошенники хотя бы старались выглядеть убедительно. Саврасов же сумел обмануть полмира при помощи медвежонка с вареньем.
Он перелистнул страницу.
Совёнок Шуршик стоял перед круглой дверцей и произносил очередную порцию тарабарщины.
Ниже красовалась надпись:
«Чтобы войти в нору Снарка, назови её ласково, как называют самого дорогого друга».
Ракитин усмехнулся.
— Ну и как её ласково назвать, мать твою?
Он вспомнил школьные годы, когда ученики изрисовывали библиотечные учебники усами, рожками и совершенно неприличными подписями. Особенно доставалось портретам классиков. В восьмом классе Ракитин собственноручно превратил парадный портрет Некрасова в изображение престарелого пирата, за что получил выговор и неделю отмывал парты.
Теперь перед ним лежала книга, погубившая тысячи семей. За полтора года никто не сумел ни понять её, ни заставить замолчать. От одного только названия «Нора Снарка» ему делалось дурно.
Ракитин взял со стола толстую чёрную ручку.
Не задумываясь, он зачеркнул напечатанные слова «нора Снарка» и надписал сверху крупными неровными буквами:
ЖОПА СНАРКА
Посмотрел на результат.
Улыбнулся.
Потом, окончательно поддавшись ребячеству, обвёл надпись дважды, а возле совёнка нарисовал маленькую стрелочку, словно тот произносил именно эти слова.
Неприличная надпись совершенно испортила благостную картинку.
Теперь добрый совёнок, стоя перед сказочной дверью, как будто торжественно объявлял медвежонку и зайчику о необходимости войти в жопу Снарка.
Ракитин неожиданно рассмеялся.
Смеялся он недолго, но с таким удовольствием, какого не испытывал уже много месяцев.
После этого ему стало стыдно.
Пятьдесят восемь лет, прокурор по особо важным делам, а сидит и портит детскую книжку, словно хулиган из пятого класса.
Он закрыл книгу.
Пожалел, что сделал это.
Потом решил, что исправлять ничего не станет.
В конце концов, оригинал оставался оригиналом. Необычные свойства книги не были связаны с сохранностью типографского текста: его печатали на разных языках, а опасность возникала от самого физического издания. К тому же ручка не изменила ни бумагу, ни переплёт.
Ракитин вызвал Плетнёву.
— Готовьте акт передачи.
Она удивилась.
— Фонду?
— Фонду.
— Вы уверены?
— Нет, Ирина Викторовна. Если бы я был уверен, мне было бы значительно легче.
Он подписал документы, отдельно указав запрет на любые исследования с участием несовершеннолетних и требование независимого разрешения на эксперименты с людьми.
Плетнёва прочитала резолюцию.
— А если они найдут способ обойти ограничения?
— Тогда будем возбуждать дело.
— Если будет против кого.
Ракитин посмотрел на неё.
— Именно.
*****
В половине седьмого в кабинет явился представитель фонда — молодой человек с гладким лицом и очень дорогими часами. Он предъявил доверенность, расписался в получении и попросил разрешения сделать фотографию передачи.
— Для отчётности, — пояснил он.
— Обойдётесь без фотографии.
Молодой человек не спорил. Он внимательно осмотрел прозрачный пакет, сверил номер и забрал книгу.
Ракитин проводил его взглядом.
На душе было гадко.
Он понимал, что уступил не только аргументам. Орлов сумел напугать его расследованием, публичным скандалом, перспективой провести последние годы службы под следствием, а может быть, и закончить жизнь в тюрьме.
С другой стороны, что он должен был сделать?
Отказаться от возможности спасти тысячи детей, потому что не доверяет одному честолюбивому политику?
Или передать опасную книгу людям, которые уже составили списки потенциальных испытуемых?
Он выбрал второе, прикрывшись дополнительными условиями и надеждой на то, что учёные всё-таки окажутся умнее собственных руководителей.
Теперь оставалось ждать.
Ракитин собрал документы, снял пиджак с вешалки и отправился домой.
В квартире было тихо. Жена уехала к сестре, а старый кот дремал на подоконнике, совершенно не интересуясь международными соглашениями.
Ракитин поужинал холодной картошкой, выпил чаю и включил телевизор.
По первому каналу выступал сенатор Орлов.
На заднем плане висела фотография улыбающейся девочки.
— Сегодня, — говорил политик, — благодаря настойчивости нашего фонда удалось сохранить последний доступный для исследований экземпляр «Норы Снарка». Это победа здравого смысла над страхом, науки над предрассудками и человечности над бюрократическим равнодушием.
Ракитин поморщился.
— Сволочь, — сказал он телевизору.
Орлов рассказывал о готовности научного центра, уникальных методиках, международном сотрудничестве и надежде на возвращение детей.
Ограничения, внесённые в акт прокурором, он не упомянул.
Зато пообещал, что первые результаты исследований будут представлены общественности уже в ближайшие недели.
Ракитин выключил звук.
На экране Орлов продолжал двигать губами, изображая то скорбь, то решимость.
Прокурор подумал, что завтра следует позвонить председателю наблюдательного совета и лично выяснить, кто допущен к работе с книгой.
Потом вспомнил собственную надпись.
«ЖОПА СНАРКА».
Чёрт возьми, как неловко получится, если её обнаружат.
Представил удивлённые лица исследователей, экспертов, сенатора Орлова.
«Павел Николаевич, кто испортил уникальный экземпляр?»
Что он скажет?
Что последняя доступная человечеству загадочная книга была снабжена непристойной надписью лично прокурором, которому доверили судьбу расследования?
Он усмехнулся, но быстро перестал.
Это действительно было глупо.
Ракитин снова включил звук.
Орлов как раз заканчивал выступление:
— Мы обязаны использовать любой шанс. Ради детей. Ради родителей. Ради будущего всего человечества.
Прокурор не дослушал.
Переключил канал.
Там показывали документальный фильм о миграции морских черепах.
Он посмотрел несколько минут, почувствовал, что засыпает, и уже собрался выключить телевизор, когда изображение исчезло.
На экране возникла красная полоса с надписью «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК».
Ведущая новостей сидела напряжённо, прижимая ладонь к наушнику.
— Мы прерываем программу в связи с чрезвычайными сообщениями, поступающими из нескольких стран. По предварительным данным, в различных городах мира начали обнаруживаться дети, ранее числившиеся пропавшими после прочтения книги «Нора Снарка».
Ракитин медленно опустился обратно в кресло.
— Что?..
— Первое сообщение поступило из Праги, где в собственной квартире неожиданно появилась семилетняя девочка, исчезнувшая четырнадцать месяцев назад. Спустя несколько минут аналогичный случай зафиксирован в Казани. По информации правоохранительных органов, пропавший ребёнок обнаружился в комнате, из которой исчез прошлой зимой. Сейчас сообщения продолжают поступать из Германии, Японии, Франции, России и Соединённых Штатов.
На экране появился мужчина в халате.
Он обнимал маленькую девочку, плакал и пытался одновременно разговаривать с журналистами.
Девочка хохотала.
Хохотала так, что едва могла стоять. Она держалась за живот, утирала слёзы и время от времени пыталась что-то сказать отцу.
— Филиппина! — воскликнул мужчина. — Ну что же ты? Где ты была, девочка моя?
Девочка снова захлебнулась смехом.
Следующий сюжет показывал двор многоэтажного дома. Вокруг мальчика лет шести собрались соседи, полицейские и врачи. Мальчик сидел на скамейке, болтал ногами и неудержимо хихикал.
— Ты помнишь, что с тобой произошло? — спрашивал журналист.
Мальчик кивал.
— А где ты был?
— Там!
— Где именно?
Ребёнок пытался ответить, но вместо слов снова раздавался смех.
— Мы пока не можем установить, — сообщала ведущая, — почему все вернувшиеся дети демонстрируют необычайно приподнятое настроение. По словам родителей, многие из них смеются практически непрерывно. Медики обследуют первых найденных детей. Предварительно серьёзных нарушений здоровья не выявлено.
Ракитин схватил телефон.
Набрал Плетнёву.
Линия была занята.
Набрал снова.
— Ирина Викторовна! Вы новости смотрите?!
— Смотрю, Павел Николаевич! У нас уже двадцать три подтверждения! Нет, сорок один! Только что ещё сообщили! Петя Миронов тоже вернулся!
Ракитин зажмурился.
— Живой?
— Живой! Мать в больницу увезли, в обморок упала! А он смеётся, представляете? Всё смеётся!
— А что говорит?
— Пока ничего внятного. Подождите, тут новые данные идут...
Связь прервалась.
Ракитин снова посмотрел на экран.
Теперь показывали японскую семью. Двое близнецов сидели на коленях у матери и давились смехом, тыкая пальцами куда-то за кадр.
Затем передача переключилась на Германию.
Ведущая заметно волновалась.
— Количество подтверждённых случаев возвращения детей продолжает увеличиваться. Специалисты не исключают, что все семь тысяч четыреста восемнадцать человек могут быть обнаружены в ближайшее время. Пока неизвестно, связано ли это событие с началом исследований последнего экземпляра книги. Международный фонд возвращения детей ситуацию не комментирует.
В кадре снова появился мальчик из Казани.
Журналистка присела возле него.
— Скажи, пожалуйста, тебе было страшно?
Мальчик мотнул головой.
— А что там происходило?
Он попытался ответить, но вдруг так расхохотался, что свалился со скамейки.
Журналистка помогла ему подняться.
— Ну что же тебя так рассмешило?
— Там... там... — мальчик хватал ртом воздух. — Там Снарк!
— Что Снарк?
— У него... у него...
Ребёнок зажмурился и согнулся пополам.
Журналистка терпеливо ждала.
— Что у него?
Мальчик наконец выкрикнул:
— ЖОПА СНАРКА!
И снова разразился совершенно безудержным хохотом.
Журналистка растерянно посмотрела в камеру.
Из-за кадра раздался чей-то смех.
Ведущая в студии покраснела.
— Приносим извинения за выражения, прозвучавшие в прямом эфире. Дети, по всей видимости, находятся в состоянии сильного эмоционального возбуждения...
Она не договорила.
На экране появилась новая видеозапись, присланная из Франции.
Маленькая девочка, сидевшая на руках у плачущей матери, вдруг выкрикнула что-то совершенно отчётливое.
Переводчик не понадобился.
— Жопа Снарка! — радостно сообщила девочка по-русски.
И захохотала.
Ракитин медленно поставил чашку на стол.
Теперь смеялись японские близнецы. Смеялся мальчик из Казани. Смеялась немецкая девочка, а вместе с ней её отец, который, похоже, пока совершенно не понимал причины веселья.
Из разных стран поступали всё новые записи, и на каждой вернувшиеся дети повторяли одно и то же нелепое выражение.
Прокурор сидел перед телевизором, не двигаясь.
Потом опустил голову.
Сначала он только улыбался. Затем негромко хрюкнул. Попытался взять себя в руки, но вспомнил, как торжественно совёнок Шуршик стоял перед сказочной дверцей со стрелочкой над головой, и уже не смог остановиться.
Он смеялся до слёз, до боли в животе, до того, что старый кот испуганно спрыгнул с подоконника и убежал на кухню.
А по телевизору продолжали сообщать о возвращении детей.
На экране появлялись счастливые родители, растерянные полицейские, плачущие врачи и совершенно обезумевшие от смеха мальчишки и девчонки.
Внизу бежала строка:
«МИРОВОЕ СООБЩЕСТВО ОЖИДАЕТ ОФИЦИАЛЬНЫХ РАЗЪЯСНЕНИЙ ОТ МЕЖДУНАРОДНОГО ФОНДА ВОЗВРАЩЕНИЯ ДЕТЕЙ».
Ракитин вытер глаза и посмотрел на телевизор.
— Ну что, Дмитрий Сергеевич, — сказал он, всё ещё всхлипывая от смеха. — Исследуйте теперь.
На экране очередной мальчик, вернувшийся домой после полутора лет отсутствия, пытался рассказать матери, где находился всё это время.
Но ничего объяснить не смог.
Он только смеялся.
И когда наконец сумел перевести дыхание, сообщил ей страшную тайну доброго Снарка.
Мать, услышав эти два слова, сначала возмущённо открыла рот, потом вдруг обняла сына так крепко, что тот даже пискнул, и тоже разрыдалась.
Правда, было уже совершенно непонятно — от счастья или от смеха.
А потом на экране появился совёнок Шуршик с книжной обложки. Изображение сопровождалось надписью:
«СПЕЦИАЛИСТЫ ПРОВЕРЯЮТ ВОЗМОЖНУЮ СВЯЗЬ МЕЖДУ ВОЗВРАЩЕНИЕМ ДЕТЕЙ И НЕИЗВЕСТНЫМИ СВОЙСТВАМИ ОРИГИНАЛЬНОГО ИЗДАНИЯ».
Прокурор снова засмеялся.
Он был единственным человеком на свете, который мог бы предложить этим специалистам одну весьма любопытную гипотезу.
Но решил пока промолчать.

Я хотел выдать заодно вариант от нейросети, но он почему то не отображается хотя я его отправил в ответ