Он разминировал Кремль с восемью тысячами мин – под одной церковью нашёл то, о чём молчали

4 фото via

Красная армия вошла сюда 20 января 1944 года и обнаружила пустоту. Немцы, отступая, уничтожили почти всё. Но то, что они не успели разрушить, они заминировали.

Софийский собор. Грановитая палата. Памятник Тысячелетию Руси. Монастыри. Блиндажи вдоль земляного вала Кремля. Всё это было начинено смертью, спрятанной в землю, в стены, в консервные банки.

Работу начал 154-й инженерно-сапёрный батальон майора Клеймана. Его бойцы только накануне, 19 января, закончили строить 120-метровый мост через Малый Волховец для тяжёлых танков. Три дня по грудь в ледяной воде. А теперь – мины.

Разрушенный Софийский собор

Немцы минировали город со знанием дела.

Большинство зарядов были противотанковыми. Но среди них попадались и те, что на фронтовом языке называли 'сюрпризами'. Консервная банка, коробка из-под печенья, обломок кирпича – внутри взрыватель натяжного действия. Тронешь – и всё.

Нитка от взрывателя могла быть привязана к дверной ручке. К сапогу, оставленному на полу. К иконе, висящей на стене. Логика простая: сапёр обезвреживает обычную мину, расслабляется на секунду, подбирает что-то с пола – и это последнее, что он делает в жизни.

Но самое страшное ждало в Кремле.

3-я рота капитана Владимирова вошла в новгородский Кремль вместе с передовыми наступающими частями. То, что они увидели, не укладывалось в привычные масштабы.

Восемь тысяч мин. Семьдесят пять сюрпризов. Семьдесят тонн взрывчатых веществ.

В одном здании. В одном архитектурном комплексе, который стоял здесь почти тысячу лет.

Сапёры работали каждый метр. Простукивали стены, проверяли каждый камень. Шаг – остановка – щуп. Шаг – остановка – щуп. Так – часами, сутками. Шесть суток подряд, без перерыва.

Но ведь скорость разминирования – это не просто цифра. Это человеческие руки. Сержант Мирошниченко за эти дни лично обезвредил сто мин, одиннадцать сюрпризов и один склад взрывчатых веществ. Сто мин. Руками.

А подразделение старшего лейтенанта Антоненко на набережных Волхова, на Московской улице, на территории монастырей сняло тысячу двести пятьдесят мин и пятьдесят три сюрприза.

Каждая цифра – это момент, когда человек мог ошибиться. И не ошибся.

Но среди тысяч обычных мин пряталась одна, совсем другая.

На углу Ленинградской и Минской, в подвале церкви, превращённой немцами в руины, кто-то из сапёров почувствовал неладное. Это не была обычная мина. Не противотанковая. Не сюрприз в консервной банке.

Это была мина замедленного действия. Огромной разрушительной силы. Внутри – часовой механизм, установленный на десять суток.

Десять суток. Немцы рассчитали точно. К тому моменту, когда часы дотикают до нуля, сапёры уже закончат работу. Кремль объявят безопасным. Штабы разместятся в уцелевших зданиях. Солдаты уснут в тёплых помещениях.

И тогда – взрыв.

Это не было оружие войны. Это было послание: вы думаете, что победили, но мы достанем вас даже после отступления.

Обезвреживать мину замедленного действия – это не то же самое, что снять обычную противотанковую. Обычная мина ждёт давления или натяжения. Она терпелива. Мина замедленного действия нетерпелива. Она уже тикает. Часы уже идут. И ты не знаешь, сколько осталось. Пять суток? Сутки? Полчаса?


А совсем недавно немцы вот так входили в город

Старший лейтенант Алексей Дмитриевич Бабак спустился в подвал. Один.

Церковь над ним была грудой камней. Подвал – промёрзший, тёмный. Где-то внутри – заряд, способный разнести всё в радиусе десятков метров. И часовой механизм, который не собирался останавливаться.

Что именно делал Бабак в те минуты, в деталях не описано ни в одном рапорте. Сапёрная работа скупа на слова. Факт один: он обезвредил мину. Варварскому замыслу оккупантов, как написали потом в документах батальона, не суждено было сбыться.

Бабак поднялся из подвала живым.

А в Антониевском монастыре в те же дни немцы подожгли здание, где находился склад взрывчатых веществ. Около ста ящиков – до десяти тонн.

Логика та же: огонь доберётся до взрывчатки, и памятник древнерусского зодчества перестанет существовать.

Взвод лейтенанта Опарина вошёл в горящее здание. Сапёры выносили ящики из огня. Один за другим. Сто ящиков. Десять тонн. Пока пламя лизало стены, а каждый ящик мог рвануть в руках.

Пожар удалось потушить. Монастырь – спасти. Лейтенант Опарин и старшина Павельев получили ордена Красной Звезды. Остальные бойцы – медали 'За отвагу' и 'За боевые заслуги'.

За шесть суток сапёры 154-го батальона обезвредили в Новгороде двенадцать тысяч восемьсот шестьдесят четыре мины, сто девяносто один сюрприз, три фугаса, одну мину замедленного действия, восемь тысяч шестьсот сорок шесть артиллерийских снарядов. Очистили пятнадцать складов взрывчатки.

Мина с часовым механизмом

Завершающая



Город получил право жить дальше.

А старший лейтенант Бабак – тот самый, что спустился один в подвал с тикающей миной, – погиб позже. Не от мины. В обычном бою за деревню Страшево, где сапёры шли на броне танков в качестве десанта и три дня удерживали рубеж, отбив четыре контратаки.

Ему не поставили памятника. Его имя не вошло в учебники. Он просто делал то, что умел: шаг – остановка – щуп.

И не ошибся.


Старший лейтенант Бабак