Не понял ничего. Кеп ты где?? Казнить нельзя, помиловать. Казнить, нельзя помиловать. Это понятно, но где аналогия с картинкой ТС??? Там как не переставляй запятые все равно он преступник и сказал жене что любит преступления.
ПСЫ: понял - семя это и есть его мерзкое преступление. Хаха - тупо.
Это сообщение отредактировал ЯИдиот - 12 ноя 2011 в 13:01
Мент подумал, что заключенный под словом "Их" на второй картинке имел ввиду мерзкие преступления, про которые он спрашивал на первой. Крестую. Игра слов - и семья не поняла последнюю просьбу. Это сообщение отредактировал Alexr - 12 ноя 2011 в 19:06
Давайте не забывать, что Исус, Мухаммад, Будда были в свое время величайшими преступниками, а Исус по преданию казнен более мучительной казнью, чем электрический стул . Хочу привести отрывок в сокращении из романа "Мастер и Маргарита" М.А. Булгакова:
"...Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор. Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи. Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:
– Синедрион просит отпустить Вар-раввана.
– Признаюсь, этот ответ меня удивил, – мягко заговорил прокуратор, – боюсь, нет ли здесь недоразумения.
Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована. В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри. В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?
Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и сказал тихим, но твердым голосом, что Синедри-он внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана.
– Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.
– И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар-раввана, – тихо сказал Каифа.
– Хорошо, – сказал Пилат, – да будет так.
– Тесно мне, – вымолвил Пилат, – тесно мне!
Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок.
– Сегодня душно, где-то идет гроза, – отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в этом году!»
– Нет, – сказал Пилат, – это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа, – и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: – Побереги себя, первосвященник.
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.
– Что слышу я, прокуратор? – гордо и спокойно ответил Каифа, – ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?
Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыб-ку.
– Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его… из города Кириафа. Кстати, ты знаешь тако-го, первосвященник? Да… если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни те-бе, ни народу твоему, – и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, – это я тебе говорю – Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!
– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: – Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Ус-лышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!
– О нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. – Слишком много ты жало-вался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фуль-мината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!
Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:
– Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? – И тут Каифа грозно поднял руку: – Прислушайся, прокуратор!
Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, – тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.
– Ты слышишь, прокуратор? – тихо повторил первосвященник, – неужели ты скажешь мне, что все это, – тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с головы Каи-фы, – вызвал жалкий разбойник Вар-равван?
Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно:
– Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать...."
Хочется так же отметить настоящие падонГи в современной Россионии разгуливают на свободе .
Это сообщение отредактировал MIshkinasevere - 12 ноя 2011 в 19:19
Оригинал взят у [info]petrovchikв Послеисторический процесс (фантастика) Сталин ел мясо невинно убиенных детей репрессированных. Мясо было непрожарено, и потому в процессе еды кровь стекала у вождя по подбородку. Вождь вздохнул, налил себе чачи, залпом выпил и продолжил трапезу.
На пороге столовой появился Михаил Иванович Калинин в шляпе, из-под которой торчали пейсы. Сталин, увидев соратника, машинально перекрестился и опрокинул очередной стакан чачи. - Никак, Миша, не могу привыкнуть к твоему виду! – сказал он. – Мне кажется, на привыкание и вечности не хватит!
Калинин усмехнулся и ответил: - Если бы ты знал, Коба, каково мне! Я всё-таки надеюсь, что там, - Калинин показал вниз. - со временем что-то изменится.
- Ну, надеяться нам тут не запрещают, - улыбнулся Сталин, запихивая в рот очередной кусок младенца, - Это всё-таки не ад!
- Ни ад, ни рай, ни небытие, - вздохнул Калинин, - Вечность в мире, где ты зависишь от того, что о тебе сочиняют там, среди живых. То ли скоморох, то ли марионетка…
- Да ладно тебе, - похлопал старосту по плечу Сталин. – Расскажи лучше, чем сегодня занимался?
- Сегодня как всегда, - пожал плечами Калинин, - Готовил мацу на крови русского народа, в основном детей. Ну, потом разные еврейские обряды, редактирование «Протоколов сионских мудрецов», составление планов Голодомора… Ничего нового…
Сталин продолжал есть, не забывая запивать мясо чачей. - Слушай, Коба, хотел тебя спросить – а как человечина на вкус? - Ну не знаю, эта вот как баранина! – ответил вождь. - А ты не устал ежедневно младенцев убивать? – уточнил Калинин. - А кто тебе сказал, что я их убиваю? – спросил Сталин. – У меня всё проще – приносят таз с мясом, а на нём надпись – «Мясо детей репрессированных». Ну вот, приходится есть. Правила есть правила. Хорошо хоть чачу отпускают на это дело.
- Да у меня, собственно, с мацой та же история, - сказал Калинин, - Приносят кровь в вёдрах и вперёд!
В столовую вбежал полураздетый Берия.
- Мужики, спасите, я больше не могу! – простонал он, захлопывая двери и подпирая их собой. Калинин и Сталин сочувственно посмотрели на соратника. - Лаврентий, я всё понимаю, но ты же знаешь – должен изнасиловать 150 женщин за день, правила есть правила! - Но это нереально, - заорал Берия, чувствуя, что в дверь уже ломятся, - ни один человек этого не выдержит! - Ни один не выдержит, а кровавый палач НКВД выдержит, - с тенью злорадства сказал Калинин, - Надо, Лавруша, надо!
Дверь распахнулась и дюжие охранники поволокли Берию обратно к ожидающим жертвам сексуального террора. В столовую вошёл Николай Второй с нимбом вокруг головы.
- Счастливчик, - сказал он, глядя вслед Берии. Сталин и Калинин захихикали. - У тебя ж жена есть, - заметил Калинин, - Чего завидовать-то? - Ну ты и сволочь жидовская, - выругался царь, - Знаешь же, что я со своей нынешней святостью неспособен…
- Колян, ну вот что ты опять пытаешься ругаться? – усмехнулся Калинин. – Ты же знаешь, что твоя брань для нас запикивается. Не положено святому ругаться, любовью заниматься, отправлять естественные надобности…
- Ося, а Ося, - с тоской сказал Николай Второй, - Налей стаканчик, а? - Я-то налью, - ответил Сталин. – А толку? Ты же всё равно не выпьешь, чача у тебя сразу в святую воду превращается!
Николай уронил царственную голову с нимбом на руки: - Блин, как же я попал, ребята! Пока я там считался сатрапом и палачом, как же было хорошо! Все радости – вино, женщины, гулянки… А теперь? Сплошная молитва и ничего больше… Да ещё жена пилит – должен, мол, соответствовать образу царя-великомученика… - Можно подумать, были времена, когда тебя Сашка не пилила? – вставил язвительный Калинин. Николай грустно посмотрел на Сталина и Калинина и ответил: - Разведусь я с ней, мужики! Скажу, что она мне с Распутиным изменяла!
Калинин и Сталин рассмеялись: - Кому скажешь-то, Коля? Здесь ЗАГСов нет, и жить тебе с женой целую вечность! - Без секса, - добавил ехидный Калинин.
Из-за двери появился бомжеватый мужичок, который бросил царю: - Николай Александрович, вы меня в ваши дела не впутывайте! Я и так всё время из-за вас страдаю! - Вали, вали отсюда, Распутин, - сказал царь, - Ты сейчас вообще не пойми что: то ли святой, то ли грешник! - Вот-вот, - подхватил Распутин, - И знаете, каково это? Выпиваю я намедни с девочками, ну, думаю, вечеринка будет – огонь, как вдруг водка в горло не лезет, и по мужской линии слабость! Опять какая-то сволочь святым посчитала! Сраму перед девками – беда!
Дабы более не раздражать Николая, Распутин поспешил удалиться. В дверях появились хмурый Будённый и весёлый Колчак.
- Как прошёл день? – поинтересовался Сталин. - Изумительно, господин Коба, - ответил довольный Колчак, - Семён Михайлович, как это сейчас у живых говорится, выдающийся шоумен! Столько веселья! - Кому веселье, а кому и нет, - мрачно ответил маршал, усаживаясь на стул. - Представляешь, Коба, - сказал командующий Первой Конной. - Нам с ребятами положено белогвардейцев в море зверски топить! А они ж теперь почти все святыми считаются, оттого и не тонут! Мы их на дно, а они на поверхность! Мы их снова на дно, а они снова на поверхность! И довольные, гады! Дайвинг, говорят! А нам ведь, пока их не утопишь, задание на день не засчитывают! А Колчак на берегу сидит и веселится!
- Ну, и чем дело кончилось? – уточнил Калинин. - Уважаемый маршал проявил изобретательность, - ответил за Будённого Колчак. – Стали они вместе с казнимыми на дно нырять и удерживать их там, пока Наблюдатели им злодеяние не засчитывали! Так потихоньку программу дня и отработали!
Будённый мрачно молчал.
- Не расстраивайся, Сеня, - поддержал товарища Калинин. – Ты же знаешь, не тонет не только святость, но и кое-что другое! - А для человека с пейсами вы на редкость остроумны, - парировал шпильку Калинина Колчак.
Сталин закончил с едой и допил остатки чачи.
Очередной день в этом загробном мире подходил к концу. Работы заканчивались, и злодеи и жертвы, много раз менявшиеся здесь местами друг с другом, шли по домам, негромко обмениваясь впечатлениями. Стихли женские стоны и в спальне Берии – палач НКВД, как всегда, выполнил свою норму по изнасилованиям.
В дверях показалось голова Распутина: - Коля, тебя жена ищет, говорит, ты две молитвы пропустил!
Все сочувственно посмотрели на царя. - А ещё Юровский издевается, - всхлипнул Николай Второй. – Пишет на дверях гадости: «Царь – святой импотент». Он-то злодей, ему всё можно!
- Да, ладно, Коля, чего ты, - Сталин вышел из-за стола и обнял последнего императора. – Всё ещё когда-нибудь поменяется. Это же наша Россия, они там о нас мнение регулярно меняют! Может, уже завтра ты вместо Берии насиловать девок пойдёшь!
- Правда? – с детской надеждой спросил царь вождя. - Ну конечно, – обнадёжил Сталин Николая. – Ну что, господа-товарищи, споём?
И они сообща затянули:
Позови меня с собой, Я приду сквозь злые ночи, Я отправлюсь за тобой, Что бы путь мне ни пророчил, Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце, Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты.
ХЗ, в контексте "что передать вашей семье? передайте, что я их любил", мне кажется, что здесь главное - семья, а не преступления ... и унижать лишний раз мужа и отца ... гнусно ... теме краснота ... мерзко и противно. Моралофаги могут минусовать, счетчик щелкает.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com