3


Он родился в лесу, где небо было бескрайним и живым — то хмурилось тучами, то сияло синью, то зажигало россыпи звёзд, до которых, казалось, можно допрыгнуть с макушки самой высокой сосны. Шорох был камышовым котом — длинноногим, гибким, с кисточками на чутких ушах и дикими янтарными глазами, которые не знали человеческой ласки. Он знал здесь каждый запах, каждый шорох и каждую тропу, но его всё чаще тянуло туда, где по ночам небо становилось рыжим от огней.
Лес шептал: останься. Город пел: приди.
И однажды Шорох ушёл. Долго петлял среди незнакомых полей, переплыл холодную реку с маслянистыми разводами на воде и наконец ступил на горячий асфальт.
Город оглушил. Здесь пахло железом, бензином и чужими телами. Здесь гремело, визжало и грохотало так, что закладывало уши. Здесь не было мягкой земли под лапами — только твёрдый камень, обжигающий летом и ледяной осенью. Голуби, на которых он пытался охотиться, лениво отбегали и взлетали на провода, а из темноты подворотни на него шипели драные коты с мутными глазами.
Но самое страшное Шорох понял на вторую ночь. Задрав голову, чтобы увидеть луну, он не нашёл её. Не было ни луны, ни звёзд, ни даже просветов — только чёрная пустота, подсвеченная снизу грязно-жёлтым светом фонарей. Город украл небо. Он накрыл его своей тяжёлой, пыльной крышей и не собирался отдавать.
Камышовый кот заметался. Лапы, привыкшие к упругой земле и мху, сбивались на бездушном асфальте. Он искал выход из каменного мешка, шарахаясь от машин и людских ног, пока на третьи сутки не нашёл дорогу назад — длинную ленту асфальта, уводящую прочь от этого кошмара.
В лес он вбежал на рассвете, мокрый от росы и дрожащий от усталости. Рухнул в высокую траву, зажмурился, а когда открыл глаза — увидел над собой чистое, высокое, бесконечное небо. По нему плыли лёгкие облака, а на востоке разгоралась заря.
Шорох вздохнул полной грудью, вдохнув запах мха и прелых листьев, и понял: с него довольно. Пусть город манит огнями и шумом, но здесь, под настоящим небом, среди камышей и ив, он был по-настоящему жив. И уходить отсюда больше не хотелось ни за какие сокровища.