23
В некотором царстве, в некотором государстве, что расположилось на землях, где березы растут строго одной высоты, а реки текут так, чтобы лодки не раскачивались, жил-был народ. Жил он в общем-то привычно: булки пёк, на базарах шумел, за моря-океаны летал на коврах-самолётах, если хотелось диковинок, и даже песни пел такие, что у глупцов ум за разум заходил, а у умных — наоборот.
Но вот пришла пора, и сел на трон новый правитель. Звали его… ну, скажем, Царь Запрет.
Сначала никто не понял подвоха. Думали: ну, царь как царь, вроде бы не косой, да и не сильно кривой, корона золотая, дворец в горах у моря. Но прошло три дня и три ночи, и двадцать лет, и первый указ вышел.
Указ №1: «О несанкционированном хлебопечении».Булки, сказано в указе, пеките только по древнему чертежу, утверждённому лично царской канцелярией. Хлеб делать строго одной формы — кубической, дабы напоминал он о стабильности и фундаменте. Круглые батоны, выходящие за пределы допуска, велено было вылавливать по дворам и отбирать.
Мужики почесали затылки: «Странно, но, может, к лучшему? А то батоны вон какие круглые выходят — сами в рот просятся, сплошная геометрия хаоса».
А Царь Запрет тем временем око своё — око недреманное, в виде хрустальной увеличительной линзы — к земле приставил и узрел: много всякого в царстве делается, чего он не одобряет.
Указ №2: «О заморских гостинцах и шутках придворных».— А ну, — говорит, — прекратить покупать заморские ботинки-скороходы! У нас свои сандалии есть. А сандалии те, которые с пряжками и на высоком каблуке, считать вредными для стопы и морали.
— А ну, — говорит, — закрыть все театры, где актёры на лютнях бренчат! От той музыки, — говорит, — у коров молоко скисает, а у герцогов — мысли в голове путаются. Оставить только арфы-самогуды, да и те играть по единой утверждённой нотной грамоте.
Труппа актёров, которая славилась на всё царство своими острыми прибаутками, собрала вещи и попыталась было уйти в соседнее государство. Но Царь Запрет и тут смекнул: поставил на границе заставу с
указом №3: «О невыезде».
— Куда? — спросил он с удивлением. — Здесь родина, здесь и пляшите. А если плясать не можете под наши арфы, так сидите тихо.
Актёры сели тихо. Только тишина эта оказалась какой-то невесёлой, пустой. Базары опустели, потому что торговать без пляски и прибаутки — это не торговля, а перекладывание товара с места на место.
Но Царю Запрету всё казалось мало. Везде ему чудились крамола и лишнее.
Взглянул он на герцогов:
— Что это у вас замки каменные, а забора вокруг нет? Построить заборы высотой в три метра! А входные двери сделать узкими, чтоб входил только один человек, и только с мыслями о государстве.
Взглянул на писцов:
— Что это вы чернилами пишете? Чернила — это иностранный яд. Пишите ягодным соком! А если ягоды кончились — кровью собственной!
Взглянул на купцов:
— Что это вы на базаре ценник вешаете? Цены теперь буду назначать я. Назначил цену такую, что купец сам заплакал и товар свой домой понёс.
Народ охнул. Но тут же утешил себя тем, что зато порядок. Раньше, бывало, выйдешь на улицу — глаза разбегаются: тут тебе и ткани красные, и ленты синие, и булки сдобные, и книжки с картинками, где нарисованы всякие непонятные звери. А теперь — красота! Всё одинаковое, серое, и сразу понятно, что лишнего ничего нет.
Однако один кузнец, по прозвищу Тимоха-Свободный Молот, не выдержал.
— Почему, — спрашивает, — ваше величество, ты нам даже ковать запрещаешь? Вчера указ вышел, что подковы можно ковать только с пятого по восьмое утро, и обязательно с молитвой, и чтоб ржавчина на них была натуральная, местная, а не эта блестящая импортная?
— А потому, — молвил Царь Запрет, — что подкова — это символ. Если лошадь будет подкована плохо, она ускачет туда, куда мне не надо. А если лошадь не ускачет, то и кузнец никуда не денется. Всё логично.
— А если я, — говорит Тимоха, — выкую тебе, царь, из самого лучшего металла меч, чтобы границу от ворога защищать?
— Меч не надо, — отмахнулся Царь Запрет. — Враг — он в голове. Сначала наведём порядок в голове, а потом, глядишь, и враги сами разбегутся. А мечи — это агрессия. Запрещаю мечи. Гвозди куйте и нос не суйте.
Тут уж и герцоги заволновались. Собрались в тайной комнате, где забора ещё не успели построить, и шепчутся:
— Куда мы катимся? Петь нельзя, сапоги нельзя, актёров в тюрьму посадили за то, что они на ложках сыграли не тот ритм. А вон на окраине королевства, говорят, мужики начали кур учить грамоте. Кур! Потому что больше учить некого: школы-то все закрыты указом №15 «О бесполезности букв». Оставили только букву
«П» (потому что «порядок») и букву
«Ц» (потому что «царь»), и еще
многоточие не тронули. Остальные — вне закона.
И поняли герцоги, что плохо им будет без букв, без песен и без батонов. Но сказать об этом царю боялись. Потому что царь ввел
Указ №28: «О добровольном согласии». Согласно этому указу, любой, кто говорил, что ему что-то не нравится, автоматически считался, что ему всё нравится. А если настаивал — отправлялся в специальное место, где можно было спокойно подумать о пользе запретов. В ледяной хижине, без печки, зато с портретом царя.
Народ загрустил. Пропали ярмарки. Исчезли шутки придворных. Даже квас, и тот стали делать по единому рецепту, отчего он стал похож на кипячёную воду с воспоминанием о хлебе.
И вдруг — слух прошел. На границе королевства, там, где леса дремучие, появился некто Иван-дурак. Но дурак — он только по паспорту, а по жизни — хитрец и оптимист. Смотрит Иван-дурак: стоят на границе заставы, всё перекрыто, никто не въезжает и не выезжает, только скучные стражники ходят и измеряют длину носов у прохожих — соответствуют ли указу.
— Здорово, — говорит Иван-дурак. — А чего это вы такие кислые?
— А мы по указу весёлыми быть не обязаны, — отвечают стражники. — Веселье — это нестабильность и вольнодумство.
Иван-дурак почесал затылок. Достал из-за пазухи лютню. Не простую, а трёхструнную, с секретом. Только тронул струны — стражники как подпрыгнули! Сапоги у них — раз! — развязались (потому что запрещённые, импортные шнурки). Форма — хлоп! — перекрасилась в радужные цвета. А один стражник даже улыбнулся, сам от себя не ожидая.
— Это что за безобразие?! — раздался глас Царя-Запрета. Он как раз совершал объезд на трёхногой лошади (потому что четвёртую ногу подковать запретили, дабы лошадь не слишком быстро скакала).
— А это, ваше величество, — говорит Иван-дурак, — иностранный инструмент? Нет, это наше, исконное. По документам — шумовой прибор для поднятия духа.
— Дух поднимать запрещено! У нас дух всегда на одном уровне! — заорал Царь. — Арестовать его и… и… запретить ему дышать!
Но не тут-то было. Пока царь кричал, Иван-дурак прошёл по королевству, наигрывая. И что же?
Кузнец Тимоха, услышав задорную мелодию, вдруг хвать молот — и выковал не гвоздь, а подкову. Да не простую, а с искрой! И лошадь сама собой стала на четыре ноги.
Старуха-травница, которую три года учили лечить только каплями из шишек, вспомнила древний рецепт зелья от глупости. И давай его заваривать.
Писцы, забыв про ягодный сок, макнули перья в настоящие чернила — и написали на стене цитадели: «Царь чудит, а мы его любить не обязаны по указу».
Тут и герцоги осмелели. Пришли к Царю-Запрету, а он сидит на троне, обложенный своими указами, как одеялом, и трясётся.
— Ваше царское величество, — говорит старший герцог. — А ведь у нас Указ №1 противоречит Указу №73. По первому булки должны быть кубические, а по семьдесят третьему — ничего угловатого не производить, дабы не наводить на мысли о геометрии, которая грозит вертикали власти. Как нам жить-то?
— Жить по указу! — фыркнул Царь и немного закашлялся.
— Так их четыреста уже, указов-то. В сутки выполнить можно только триста, остальные приходится нарушать, а за нарушение — по Указу №5 — штраф или ледяная хижина.
Иван-дурак тем временем подошёл к трону, поклонился и говорит:
— Слушай, царь. А не запретить ли тебе… всё остальное?
— Что осталось? — подозрительно спросил Царь, сжимая скипетр, который по Указу №99 был сделан из морковки (металлы были запрещены как «опасные для здоровья»).
— Ну, — говорит Иван-дурак, — ты запретил песни, еду, обувь, буквы, гвозди, тени, вздохи… Но ты забыл запретить само желание запрещать.
— Верно! — глаза Царя загорелись безумным огнём. — Указ №401! Запретить желание запрещать!
— А теперь, — поддел его Иван-дурак, — запрети тишину. Она слишком громкая.
— Запретить тишину! — взвизгнул Царь.
— Запрети движение. Оно нарушает покой запрета.
— Запретить движение!
— Запрети мысли. Они могут привести к нарушению запрета на мысли.
Царь лихорадочно строчил указы, его рука не успевала за языком. Он запрещал моргать, запрещал гравитацию, запрещал существование понедельника. Герцоги тихо разошлись, поняв, что спорить с безумием бесполезно. Народ тоже притих, наблюдая за финальным аккордом.
— А теперь, — прошептал Иван-дурак, — запрети себя. Иначе ты останешься единственным, кто может что-то разрешить.
Царь замер. Скипетр-морковка выпала из рук, корона (вязаная, по Указу №45 «О мягкой власти») съехала набок. Он посмотрел на пустой зал, на горы бумаг, на тишину, которую он только что запретил, но которая всё равно стояла в ушах.
— Я… я не могу… — забормотал он. — Если я запрещу себя, кто подпишет указ? Если я не подпишу указ, значит, я разрешил… всё?
Он схватился за голову.
— Запрещаю… запрещаю… запрещаю… — бормотал он, покачиваясь. — Запрещаю логику! Запрещаю смысл! Запрещаю конец сказки!
Глаза Короля закатились. Он попытался издать последний указ — «О запрете реальности», но язык его заплетался. Он начал хохотать, затем плакать, затем пытаться укусить собственный указ. Он стал бегать по тронному залу, собирая бумаги и пытаясь съесть их, чтобы запретить их окончательно.
Иван-дурак вздохнул, подобрал лютню и повернулся к выходу.
— Ну что, — сказал он кузнецу Тимохе, — дозапрещался.
— А что теперь будет? — спросил кузнец, глядя на Короля, который пытался спрятаться в собственную тень, которую сам же и запретил.
— А теперь, — усмехнулся Иван-дурак, — будет то, что всегда бывает, когда умные вещи пытаются делать глупцы. Тишина.
Царь-Запрет так и остался в тронном зале. Он сидел в углу, обложенный своими указами, как кокон, и тихо мычал, пытаясь запретить звук собственного голоса. А в царстве тем временем солнце взошло без разрешения, птицы запели без нотной грамоты, и никто даже не заметил, как исчез тот, кто хотел упорядочить хаос.
И я там был, квас пил. Квас был запрещённый, но на вкус — как у всех: немножко хмельной, немножко свободный, а главное — настоящий. А Царь… говорят, он до сих пор сидит и пишет указ на указ, в надежде найти тот, который отменит всё остальное. Только бумага кончилась, а чернила высохли.
yaplakal.com