Дед Сергей

В школе задали домашнее сочинение на тему «Никто не забыт, ничто не забыто» к 35-й годовщине Победы. Подростки восьмидесятых ещё застали своих дедушек и бабушек, которые воевали и победили. А в семьях бережно хранили медали «За отвагу», «Участник форсирования Днепра», «За взятие Берлина».

Конечно, я любила деда Сергея и считала его героем. Написать о нём мне очень хотелось. Но было одно но: затяжной конфликт с учительницей русского языка и литературы Ниной Алексеевной. Оценку выше двойки она мне не ставила. Да и было за что! Правила я не учила, знаки препинания не считала нужными. А по поводу художественной части Нина Алексеевна настойчиво требовала признания: «Где списала?»

– Сама писала! – упиралась я.

– Не ври, Торощина. В тринадцать лет так не пишут, – твердила учительница.

В отместку я изощрялась в оригинальности. Сочинение на тему: «Катерина – луч света в тёмном царстве» у меня трансформировалось в очерк «Катя – дура, жизнь прекрасна!».

Посему в данном случае решила двигаться путём наименьшего сопротивления. Написать краткую, но ёмкую биографию деда, чтобы предложение состояло из трёх слов и никаких запятых. Получилось так.

«Сергей Николаевич Денисов, 1902–1972. Уроженец Саратовской губернии. Родители – сельская интеллигенция. Мать – повитуха, отец окончил церковно-приходскую школу. С 17 лет – воин Красной армии. Участвовал в боях с Деникиным. Был ранен. Пройдя лечение, как грамотный определён писарем в политотдел армии. После окончания Гражданской войны демобилизовался, поступил в педагогический институт. Преподавал историю, впоследствии назначен директором школы. В конце 30-х как политический грамотный призван в армию комиссаром. Войну встретил в должности заместителя начальника штаба полка связи. В августе 42-го в боях за Сталинград тяжело ранен. Попал в плен. Числился пропавшим без вести. Прошёл несколько концентрационных и трудовых немецких лагерей. Освобождён Красной армией. Пройдя «чистку» и проверку, подписал документы о неразглашении и в 1948 году в статусе врага народа вернулся к семье. Умер от инфаркта. Несмотря на все трудности, он остался честным и сильным человеком! Я считаю своего дедушку настоящим героем!»

В те времена моим главным редактором была мама. Прочитав моё творение, она рассердилась:

– Белены объелась? Тоже мне журналистка, диссидентка! Не принято о таком писать! Где это видано, враг народа – герой?

– Ты же говорила, с деда врага народа сняли после смерти Сталина.

– Сняли. Только он сам себя до конца дней считал врагом. Жалел, что, когда в плен брали, застрелиться не успел, – мама вздохнула. – Напиши лучше воспоминания о дедушке. Но художественно!

Художественно так художественно. Оригинал не сохранился, но выглядело это примерно так:

«Я помню момент, когда начала осознавать происходящее. Открыла глаза, и в них ударил яркий свет. Слезла с кровати и пошла на него, а мне навстречу шагнули большие серые тапки. Тапки остановились. Меня подхватили чьи-то руки, подняли высоко, к самому свету, и хрипловатый голос закричал: «Смотрите, Оленька пошла!» Это был дедушка Сергей. Судя по старым фотографиям, в молодости он был кудрявым красавцем, похожим на артиста Урбанского. Но я застала длинного сухого костистого старика, почти без зубов. Правда, со вставной железной челюстью. Но я его очень любила, а он – меня! Я ненавидела ходить в детский сад, эту первую систему угнетения на жизненном пути. Горшки воняли хлоркой, постельное белье – хозяйственным мылом, злющие мегеры насильно запихивали в рот склизкую манную кашу. Однажды за отказ садиться на холодный горшок меня заперли в туалете, пока перед тихим часом не освобожу мочевой пузырь. На окнах были железные прутья, наверное, для детской безопасности. Я орала и рыдала, пыталась дотянуться кулачками до стекла, расколотить и вырваться на волю. И вдруг за решёткой появилось лицо дедушки. Он почувствовал и пришёл! «Деда, спаси меня!» – голосила я. Вряд ли он услышал, но ворвался в группу, разметал воспиталок и унёс домой. А по дороге качал на руках и утешал. Говорил, что рано или поздно любое несчастье закончится, надо просто потерпеть. Думаю, уж про это он всё знал. Но терпеть любое насилие я не желала. И он всё понимал. Втихаря от мамы и бабушки избавлял меня от рейтуз с начёсом и тугих бантов, стягивающих косицы. В песочнице мальчишки кидались песком, пачкали платье, лицо и волосы. Я плакала.

– А ты не жди, пока на тебя нападут. Бей первой! – посоветовал дед.

В следующий раз, когда маленькие агрессоры собирались устроить очередную драку, взяла машинку главного забияки и врезала ему по носу. После чего меня попросили из очередного садика на выход, а маме сказали: «Ребёнок у вас истеричный и избалованный. Врачу показать надо».

Короче говоря, меня оставили дома, и за воспитание взялся дедушка. Первым делом он научил меня читать. На книжки тратил чуть ли не всю пенсию. Ах, какие они у меня были! Пушкин, Бажов, Андерсен! И ещё дед со мной разговаривал. Взрослые всё время куда-то спешили. Вечно спорили с дедом и ссорились, характер-то у него был жёсткий, категоричный. Никому особенно не хотелось выслушивать его монологи. А я слушала. Дед Сергей сажал меня на колени и говорил, говорил… Правда, я и половины не понимала, но в его рассказах мне запомнилось почти физическое ощущение боли, несправедливости и отчаяния.

Вскоре меня с подросшим кузеном всё же отправили в садик адаптироваться в социуме. Но дед заблаговременно устроился туда сторожем, дворником и плотником. Заведующая и прочие сотрудники на него молились. К нам с братом установилось особое отношение. А я была необычайно горда: дети сидели на стульчиках и катались на горках, которые смастерил и построил мой дедушка.

В тот день нас с братом забрали из садика последними. Январь, холод. Соседка тётя Люда обернула нам носы шарфами и потащила домой. Людей в большой комнате собралось много, говорили тихо, кто-то плакал, посреди комнаты стоял большой красный ящик, а в нём лежал дед Сергей.

– Мороз какой кошмарный. Говорят, могилу ломом долбить будут.

– Врач сказал, когда вскрытие делали, патологоанатомы даже ахнули, на сердце одни рубцы. Седьмой инфаркт. Как Сергей Николаевич жил, просто непонятно. Эх, какой человек был!

На нас никто не обращал внимания. Мы с братом притащили низенькую скамеечку, встали на неё и заглянули в гроб.

– Он спит? – предположил Дима.

– Дедушка Сергей, проснись! – позвала я громко любимого деда.

Дедушка не ответил. Я осторожно потрепала пальчиками чёрные кружевные фестончики, украшавшие края гроба. И сказала:

– Нет, не спит, он бы меня услышал. Он умер.

– Умер? А это как? – Димка вопросительно глянул на меня.

– Это когда очень устал, заснул и разбудить тебя не могут.

И это было правдой, устал мой везучий дед Сергей… очень устал».

Главред мама, прочитав это, аж в лице изменилась и впала в гнев.

– Враньё! Все деда любили и уважали! Никто с ним не ссорился. И слушались всегда.

– Ага, всё помню! – фыркнула я.

– Что ты можешь помнить? Тебе было шесть, – мама ещё раз пробежалась глазами по моей рукописи. – И вообще, ты не про деда, а про себя написала. А то, что у тебя паршивый характер, и так все знают. Лучше уж тогда придумай что-нибудь, нафантазируй… Сказочница!

Значит, я врушка? Ну я вам покажу! Такое напишу, все вздрогнут! Достала из кладовки старенькую дедушкину пишущую машинку. Проверила – клавиши почти не западали. Дождалась, когда дома все уснут. В своей комнате зажгла свечу. Прислонила к стопке книг несколько дедовых фотографий и приготовилась творить.

Только вот вдохновение не приходило. И нетленка, которой я планировала поразить мир или хотя бы маму, не рождалась. В темноте за окном шелестела листва, из приоткрытой форточки веял ветерок, колыхал огонёк свечи, отсвет падал на лицо деда на фотографии. Почему-то очень захотелось выйти во двор.

Зажав в кулаке огарок свечи, на цыпочках пробиралась по тёмному коридору. Толкнула входную дверь, вышла в сени, а потом на улицу. Начало мая, ещё прохладно. Если долго стоять без движения, обязательно замёрзнешь. Присела на ступени деревянного крылечка, где любил отдыхать дедушка. Уткнулась носом в колени, обхватила их руками и замерла. Закрыла глаза, стала вспоминать, как дедушка ходил, говорил, хрипло смеялся…

Возможно, я задремала. И в этом состоянии полусна вдруг в сознании начали всплывать обрывки фраз, которые взрослые произносили шёпотом: «Когда их везли, уже была осень, холодно, а вагоны насквозь продувало. Отец с другом закрылись одной шинелью с головой, всю дорогу согревали дыханием пространство вокруг себя, так и добрались. Многие, кто до этого не додумался, не доехали, замёрзли».

А потом в памяти возник надтреснутый голос и невесёлый смешок дедушки: «Повезло, не расстреляли сразу и в печь не отправили. Поначалу вермахту сильные рабы были нужны. Трудовых лагерей много. К концу войны ситуация изменилась, начальство старалось чаще менять охранников, а те подходили к русским, хлопали по плечу: «Гитлер капут!» У ворот лагеря толпилась голодная детвора, ждали, когда вернутся с полевых работ пленные, начнут разгружать машины и втихаря кидать за ворота морковку и репу. «Russischer soldat ist gut, gib mir etwas zu essen!» – кричали дети. («Русский солдат хороший, дай еды! – нем.)

От этих слуховых галлюцинаций я встрепенулась и вскочила, опрокинув стоявшую у ног свечу. Она покатилась по ступенькам и погасла. Сломя голову кинулась в дом, в тёмном коридоре поцеловалась лбом со всеми стенами и дверями, добралась до своей комнаты, зажгла настольную лампу и двумя руками, как пианист, ударила по клавишам машинки.

Буквы сами складывались в слова, а те – в предложения. Я знала, о чём надо писать! Эх, дедушка, что же ты наделал! Какое наследство мне оставил – не драгоценности, а только болезненные, бередящие душу воспоминания. Пройдут годы, и от слов «война», «плен», «лагерь» моё сердце будет гореть огнём, а в горле застревать ком. Словно это не дед и не сотни тысяч других людей, а я сама прошла через боль и отчаяние.

Что значит быть героем? Направить горящий самолёт на таран, с гранатой лечь под гусеницы танка – или день за днём терпеть мучения? Когда истерзанное, измученное тело уже не хочет жить, но дух не сломлен. И надо заставлять себя жить, бороться и до самого конца оставаться человеком.

Утром меня разбудила бабушка.

– Вставай, в школу опоздаешь. Всю ночь никому спать не давала. Шныряла туда-сюда, на железяке барабанила, – ворчала она. – Собирайся быстро!

Собираться, впрочем, не пришлось, я спала в школьной форме. Мама в это время сидела за письменным столом и читала листочки, которые всё ещё торчали в машинке.

– Проверь ошибки. Я на перемене перепишу и сдам, – обратилась я к родительнице.

– Не надо сдавать, – мама даже не обернулась. – Скажешь – не сделала домашнее задание. Двойкой больше, двойкой меньше, какая разница.

Она ушла. Мою писанину забрала с собой. При этом тёрла глаза. Плакала, что ли? Я не поняла, но обиделась на маму-редактора. И только через много лет, когда мамы уже не стало, разбирая её бумаги, нашла своё старое школьное сочинение на тему «Никто не забыт, ничто не забыто».

Вот оно.

«Поле было бесконечным. Турнепс мы убирали, такая репа кормовая для скотины. Шли рядками, дёргали клубни из земли. А репа розовая, гладенькая, сочная на вид. Все знали – нельзя её есть, хуже будет. Но всё равно, только надсмотрщик отвернётся, потихоньку кусали. Голод, к нему привыкнуть нельзя. Утром нас выгоняли из барака во двор, и хозяин весело смеялся: «Русские солдаты, битте, завтрак! Можете у свиней из корыта похлебать, но уговор – всё не жрать». Поэтому, работая в поле, мы с мужиками грызли всё – морковь, свёклу, лук и сырую картошку. От этого в брюхе постоянно крутило, портки всё время были мокрые и испачканные. Я дошёл до отметки и лёг на землю. Смотрел в небо. Нельзя лежать. Подойдёт охранник, подняться не сможешь – пристрелит. Плевать. Какая разница. Где-то далеко идёт война… Сталинград наш или нет? Как там жена, дети… Выросли, наверное… Я же коммунист и должен бороться… Встать надо. Сил нет. Убьют… Всё равно.

Подошёл надсмотрщик, уставился на меня, сказал: «Встать!» Я не пошевелился, но и глаз не отвёл. Даже смешно, лежу под голубыми небесами, как Андрей Болконский, только не под знамёнами на поле брани, а в меже на ботве. А немец всё на меня таращится, за автомат держится, но не стреляет. Наверное, думает – зачем на доходягу пулю тратить, сам подохнет. Потом зачем-то открыл сумку, что на поясе у него висела, порылся там и чего-то мне на грудь кинул, повернулся и ушёл.

Я ещё полежал, потом приподнял руку и потрогал, что там… Это был хлеб! Горбушка махонькая, но настоящий белый хлеб! Целиком засунул в рот драгоценный кусочек, но жевать не стал. Сосал его, долго, долго… Пока все самые маленькие крошечки не растаяли во рту. И вдруг вместе с этими крошками по жилам горячо побежала не кровь, а сама жизнь! Нет, я не умру. Не сегодня, не сейчас… Я найду в себе силы, встану, окрепну и ещё раз попробую бежать. Пусть поймают, бьют прикладами, травят собаками, пусть! Я попробую! Доберусь домой, к своим, и мы ещё повоюем!
Я перекатился со спины на бок, встал и пошёл в сторону фермы».

Конечно, текст я немного изменила. Сделала более откровенным. Всё-таки в 13 лет я была хорошая девочка и грубых слов не знала.
виа