Зачем ангелам крылья

Коля вступал в пионеры не потому, что хотел принимать активное участие в общественной жизни школы, а потому, что пионерский галстук был для него символом «взрослости». Колю тошнило от пионерских собраний и слётов, но он был готов терпеть их как неизбежное зло в обмен на право считаться не детсадовцем и даже не первоклашкой, а уже вполне себе пацаном, старше многих из его двора.

Треугольный красный платок на шее был таким же атрибутом, подчёркивающим более высокий статус владельца. В точности как собственный велосипед «Орлёнок», складной нож с чёрными пластмассовыми накладками на рукояти в виде пантеры или пачка сигарет «Дымок» и коробок спичек в карманах. Такого малышам не положено. А если есть хотя бы что-то одно из перечисленного, то это уже полдела.

Какое-то время Коля верил в то, что внешние атрибуты помогают ему быть не тем, кем он был на самом деле, а чуть более старшим, самостоятельным и потому имеющим больше прав по сравнению с прочей мелюзгой, его окружавшей. Наверное, так оно и было, ведь массы живут не в реальном мире, а в мире иллюзий, в плену которых они находятся. Но массы — это не монолит, они состоят из отдельных людей, а все люди разные, и среди них нет-нет да и встречаются такие, которые мыслят особенным образом.

Видимо, Николай Смородин был одним из них, потому что, ещё будучи подростком, осознал, что все фенечки и понты ничего не значат в реальной жизни. Значение имеют только сила духа и способность адекватно реагировать на изменения обстановки в настоящей, а не в выдуманной жизни. Люди строят города руками, а не понтами. Для мороза, к примеру, нет никакой разницы между передовиком производства, матерью-героиней, тунеядцем-алкоголиком или просто зэком.

Если на перевале в десятках километров от ближайшего жилья сломался автобус на 50-градусном морозе, то вероятность того, что погибнут все, кто в нём находится, стремится к 100 %. Деду Морозу всё равно, какие у кого регалии и заслуги. Фенечки людям раздают другие такие же люди. Будь ты доктор наук или известная актриса, в такой ситуации никто не поможет. Хоть богу молись, хоть лекцию по научному атеизму читай… Никто.

Если сам себе и другим не поможешь. Или если не окажется рядом того человека, который знает, что в экстремальной ситуации необходимо делать непременно, а чего делать категорически нельзя. Кто-то, конечно же, скажет, что, мол, если люди спаслись, значит, это бог послал им ангела в образе того, кто их спас. И да, вера помогает, конечно, но что с той веры, если она не подкреплена здравомыслием, опытом, знаниями и самоотверженностью!

Или всё-таки…

Когда дембель, сержант Смородин, следовал от места прохождения срочной службы в Николаевской области в военкомат приписки, он стал свидетелем неприглядного происшествия на ночном полустанке. Точнее, не свидетелем даже, а участником.

Сначала Николай ехал в полупустом общем вагоне пригородного поезда «Первомайск — Котовск». Его соседями оказались двое мужчин, которые принялись выпивать и закусывать ещё до того, как здание вокзала и растрескавшийся асфальт перрона начали, ускоряясь, двигаться за окном.

Как-то слишком быстро эти двое набрались и стали громко галдеть. Коля ушёл от них сначала в дальний конец вагона, поближе к тамбуру, а потом и вовсе в другой вагон, благо он оказался совершенно пустым. Попытался покемарить, сидя за столиком на «боковушке», но не вышло. Потом старался уснуть лёжа, и снова ничего не получилось. Несмотря на усталость, возбуждение от первых часов на гражданке было столь велико, что впору было арии петь или на дискотеке дрыгаться. Кто не служил два года в Советской армии — никогда не поймёт, что такое первые часы свободы для дембеля, возвращающегося со службы домой.

Скоро поезд остановился на перроне в Котовске, где Коле до утра предстояло дожидаться проходящего пассажирского «Одесса — Ленинград». Пьяный не от вина, а от ощущения воли, счастливый дембель ступил на пышущий жаром даже ночью асфальт платформы. Не спеша он поставил дипломат у левой ноги и закурил.

Ночь. Южная, жаркая ночь. Одуряющий запах каких-то незнакомых цветов и креозота, которым пропитывают железнодорожные шпалы. Стрекот цикад и курлыканье диких голубей в кронах пирамидальных тополей. Какой же это кайф!

Коля в крайний раз затянулся сигаретой полной грудью, выдохнул с шумом дым, тщательно затушил окурок о край ржавой урны и не спеша двинулся вдоль вагонов в сторону здания железнодорожного вокзала. Военных патрулей вроде бы нет, значит, можно расстегнуть китель и снять фуражку. Жарко в шерстяной парадке и рубашке с длинным рукавом.

Вдруг его внимание привлекли двое мужчин, сцепившихся в объятиях у фонарного столба, свет лампы которого очерчивал желтоватого цвета круг на асфальте. Ого! Это же те мужики, которые пили водку в вагоне, в котором Коля отправлялся из Первомайска. И объятья их отнюдь не дружеские. Тот, что покрупнее, в чёрной куртке, словно забивал гвоздь в фонарный столб головой своего собутыльника. «Соперник» молча сопротивлялся, но уже явно «плыл», терял силы и вот-вот готов был обмякнуть и опуститься на землю, превратившись в бесформенный куль.

— Мужики, вы чего? Вместе ж праздновали.
— Отвали! — не оборачиваясь, рявкнул тот, что был в чёрной куртке.
— Я серьёзно, чувак, хорош! Ты ж его покалечишь…

Чёрная куртка обернулась, и в Колю вперился тяжёлый бессмысленный взгляд, от которого ему стало не по себе. Правой рукой мужик уцепился своей жертве в воротник ниже подбородка, а левой достал из коричневой кожаной кобуры, висевшей на поясе под курткой, пистолет Макарова. Явственно прозвучал характерный металлический щелчок, означающий, что теперь оружие на боевом взводе. Только тут Коля заметил, что мужчина одет в форменные милицейские брюки с красными шнурочками лампасов.

— Считаю до трёх! Раз… Два… — воронёное железо ствола пистолета оказалось в нескольких сантиметрах от лица сержанта Смородина, направленное точно в его переносицу.

Потом его что-то толкнуло в лоб и больно ударило по спине. С удивлением Коля осознал, что он с размаху ударился спиной об асфальт. «Почему?» — удивился он, но как-то не искренне, слабо, и в ту же секунду его поглотила ватная розовая тьма.

— Эй! Эй! Вставай! Ты чего тут разлёгся? — донёсся сквозь непонятный шум, похожий на шум дождя, тонкий девчачий голос. Коля открыл глаза и увидел перед собой вместо пистолета испуганную бледную физиономию какой-то девицы, веки которой были накрашены розовым, а белые волосы плотно прижаты к голове с помощью нескольких пластмассовых зажимов розового же цвета.

Коля был уверен в том, что его мозги сейчас разбросаны по асфальту вокруг его трупа, лежащего на перроне жэдэ, но оказалось, что это не так. Когда он сел и огляделся, то никаких мозгов не увидел. Зато увидел, как неподалёку чёрная куртка в милицейских штанах с помощью двоих милиционеров в форме усаживает свою жертву в жёлтый «бобик» с синей полосой.

— Ты кто?
— Ха-ха! Живой? Ну слава богу! Зови меня просто — «мой ангел». Ха-ха! Потому что меня зовут Анжела, а Анжела — это означает «ангел». А тебя как зовут?
— Коля…

Так Смородин встретил своего ангела, который впоследствии родил ему двоих сыновей. Они с Анжелой счастливо прожили в браке 24 года. Потом её не стало. Другой какой-то ангел унёс её на небеса после долгой борьбы с раком. Со дня похорон Анжелы Смородин окаменел на какое-то время, а потом начал искать повсюду знаки, которые могли бы ему подсказать, что Анжела по-прежнему с ним и ищет способы установить связь между миром мёртвых и миром живых. Модная тема была, обыгранная и Голливудом, и отечественными подражателями.

Только не выходил на связь Колин ангел. Анжела ушла насовсем. Даже не снилась ему ни разу. Тогда Коля решил, что будет логичным, если к ней он отправится сам. А что? Дети взрослые уже… Нет, самоубийство, конечно, не вариант. Но можно же с пользой! Вон на Донбассе чего завернулось. Все надеялись, что получится как с Крымом, но нет… По-другому всё. Жутко. Больно. Несправедливо и как-то по-свински.

Последней каплей стало известие о том, что однополчанин Смородина, с которым они вместе заканчивали учебку в Первомайске, а потом в одном полку, в одной группе служили, погиб от бандеровской пули при освобождении Мариуполя. «А я что? Пойду тоже. Ничего меня тут на гражданке не держит», — решил Коля и отправился в военкомат.

Там у него состоялась не очень приятная беседа. Моложавый майор сидел напротив Смородина и какое-то время изучал бумаги, подшитые в скоросшиватель. Затем он поднял тяжёлый взгляд на добровольца и начал барабанить по картонной папке ластиком на тупом конце карандаша. Когда молчание, прерываемое нервным постукиванием, стало затягиваться, майор заговорил.

— Николай Сергеевич! Что с Вами такое? Должны много денег банкам? Кредиты, ипотека? Вы вроде не бомж, не подследственный и даже не алкаш с виду. Вы и в запасе уже не числитесь. По возрасту. Скажите мне, на кой Вам это всё надо?

Смородин помолчал какое-то время, собираясь с мыслями, затем прекратил теребить в руках трикотажную шапочку с надписью «Инрогъ», решительно убрал её в боковой карман куртки и поднял на майора немигающий взгляд.

— Знаете, товарищ майор, был у меня в жизни случай, за который до сих пор стыдно. Исправить хочу. Знакомо вам чувство, когда вас принуждают сделать что-то, чего вы не хотите делать и не можете этого делать из принципа? Как в кино «Кин-дза-дза», когда для того чтоб не схлопотать неприятности или, наоборот, получить плюшку какую-нибудь, нужно пойти на сделку с совестью и выполнить дурацкое унизительное условие: присесть, развести в стороны руки и сказать «Ку!» При этом ещё и колокольчик в носу надо носить.

Так вот! Однажды, много лет назад, мне приставили к башке макарова со взведённым курком и патроном в патроннике и заставили сделать… Точнее — не сделать то, что на моём месте обязан был бы сделать любой порядочный мужчина, воин, защитник, не трус… Нет, я не кукарекал и не унижался, просто потерял сознание. Впоследствии оказалось — и слава богу, что я не вмешался в ситуацию! Потому что не мог знать, что это милиционер проводил задержание насильника и убийцы, находящегося в розыске, а со стороны это выглядело так, словно хулиган избивает невинного гражданина.

Если бы я не испугался смерти, то стал бы соучастником бандита, лицом, препятствующим осуществлению оперативно-розыскного мероприятия по поимке опасного преступника. Я мог бы тогда «присесть» на несколько лет и всю жизнь себе поломать. Слав богу, ангел меня спас. Тем не менее совесть моя меня гложет. Испугался я. Потерял самообладание. Теперь нет моего ангела, а смотреть на то, как люди, даже отдалённо не понимающие, что на самом деле происходит, осуждают «самодурство Путина и его генералов», я больше не могу. Зато стрелять могу. Бегать быстро и тяжести таскать — не-е, но я же КМС по стендовой стрельбе!

Могу быть полезен на фронте. Реально полезен! Не то что эти сопляки, которые наиграются на компьютере в «танчики» и думают, что воевать умеют. Идут на СВО и… Того… У нас бывший клуб теперь вместо бюро ритуальных услуг работает, только отпеванием 200-х занимается. Тьфу ты! Отпевают же в церкви… Ну, вы меня поняли!

— Да вы сами-то представляете, что там, на фронте, творится? Думаете, всё как по телевизору говорят? Не горячитесь, Николай Сергеевич. Подумайте ещё немного и сами поймёте, что Ваш ангел послал Вам меня, чтоб я Вас отговорил от необдуманных поступков. Да и ВВК вы всё равно не пройдёте. Не может Министерство обороны заключить контракт с негодным по состоянию здоровья.

— Ну и ладно… Зачем мне в регулярную часть? В батальон резерва возьмите, в БАРС! Мне всё равно каким макаром, лишь бы на фронт.

На проводинах добровольцев присутствовал глава района. Это не обязанность у него, просто он такой мужик — не может не прийти к людям, которые не качают права, а по своему желанию отправляются в пекло, из которого вернутся далеко не все. Алексей Геннадьевич сам, видимо, подспудно ощущал вину перед теми, кто уходил на СВО. Он-то в чистом весь, сытый, в тепле и в безопасности. Он остаётся здесь, а парни уходят туда, где вечное, непрекращающееся ожидание смерти в любую секунду в любом месте.

Но слабаком глава не был точно. До сих пор он раз в полгода стабильно брал отпуск и садился за руль «газели», чтобы лично поехать в Луганск к бойцам батальона БАРС, которых он сам проводил на войну. Встречался с ними как с родственниками, передавал блиндажные свечи и масксети, изготовленные пенсионерками в районном Доме культуры, а также гуманитарку, собранную жителями всего района.

И вот ещё пятеро земляков отправляются воевать добровольно. Алексей Геннадьевич, как водится, вручил каждому по рюкзаку с подарками, сфотографировался с группой и с каждым по отдельности, а перед посадкой в автобус толкнул речь. Говорил искренне, без бумажки. И недолго. К чему разводить сопли, если и так все всё прекрасно понимают. Те, кто не понимает, добровольно воевать не идёт и на проводины не ходит.

— Ну, что? К машине? Раз вопросов больше нет…
— Лексей Генадич! У меня вопрос! — на главу района с почти беспечной улыбкой смотрел высокий худощавый мужчина с пышными, аккуратно подстриженными торфяного цвета усами.
— Николай… Э-э-э… Владимирович?
— Сергеич.

— Говорите, Николай Сергеевич!
— Спасибо, что пожелали нам всем вернуться с Победой. И мы обязательно вернёмся, и непременно победим! Только вот как вы нас потом называть будете, «эсвэошниками»?
— Ну… А как?

— Я вот помню, что в моём детстве было много живых и здоровых в то время ветеранов, которые Великую Отечественную прошли. Никому в голову не приходило называть их «ребятами» и тем более «пацанами». Какие на хрен «ребята», вы что?! Их уважительно называли фронтовиками. Потому что весь Союз был в неоплаченном долгу у них, у всех, кто через войну прошёл. Сейчас, по-моему, идёт точно такая же война с фашизмом. Чтоб никто не посмел нашим детям сказать в продуктовом: «Надень маску, а то хлеб не пробью!»

— Согласен, да. Эсвэошник звучит как-то…
— Звучит, как будто сволочь какая, гы-гы, — заржал Лёня, молодой совсем, но уже беззубый парень, — один из пятерых, уходящих воевать.

— Я вот тоже думал о том, как нас потом назовут, — поддержал спонтанную дискуссию ещё один доброволец, Саня. — Моего батю по жизни афганцем все называют, потому что он в Афгане воевал. Его младший брат, мой дядя, Грозный штурмовал, и его теперь чеченцем зовут, а мы что же, украинцами будем после возвращения? Да я любому репу разворочу, если он меня украинцем назвать попробует!

— Ладно, мужчины! Обещаю, что украинцами вас дома никто называть не посмеет. Для нас для всех вы уже сейчас герои, потому что нашли в себе мужество честно проявить свою гражданскую позицию. Низкий вам поклон от всех жителей района и области.

Алексей Геннадьевич по очереди обнял каждого из добровольцев и каждому крепко пожал руку на прощание. Последним оказался Смородин.
— Николай Сергеевич, я всё спросить хочу, что за слово у вас на шапочке? Инрог — это что такое, аббревиатура?
— Ну, сын говорит, что у нас на севере так в старину единорога называли. Это его шапка, им такие на всю хоккейную команду пошили. Команда же «Инрог» у нас называется.
— А-а-а, теперь вспомнил!

А потом пятеро смелых погрузились в новенький ПАЗик и под звуки духового оркестра отправились на войну. Под «Прощание славянки», точно, как их деды и прадеды отправлялись на фронта Великой Отечественной.

А для нынешней войны ещё даже названия не придумали. СВО и СВО… «По-дурацки звучит как-то», — думал потом под стук колёс поезда Смородин. Как и много лет назад, он снова ехал в общем вагоне в армию. Правда, вагон теперь совсем не тот, армия не такая, и всё вообще совсем другое. Всему опять надо учиться. Заново. Не научишься — быстро помрёшь. А не помирать ли я еду-то?

Нет, точно не помирать. Ошибки я еду исправлять. Свои и чужие… Исправлю, Анжелочка! Ты только присматривай за мной оттуда, с небес. Не спеши встретиться. Мне по Крещатику в парадном расчёте на 9 мая пройти надо. Надо победить сначала, а там видно будет. Если не мы, то кто? Сколько врагов государства у нас теперь. И среди них не только чиновники и олигархи встречаются, кругом явные и маскирующиеся дятлы, которые не понимают, что мозги у них засорены вражеской пропагандой.

А мы-то, дураки, в молодости смеялись, мол, как так, при Сталине столько врагов народа было. Что за психоз такой обуял народные массы, что все друг в друге начали иностранных шпионов и замаскировавшихся контриков выискивать? Теперь-то ни фига не смешно. Теперь-то всё раскрылось. Этих врагов народа сейчас ещё больше, только никто их не сажает, как Сталин сажал.

А надо бы! Всю эту шушеру, что в министерствах культуры и образования окопались, всех недоумков, вызубривших мантры про «сменяемость власти» и «права человека», скопом вместе с предателями из других ведомств взять бы да отправить на строительство дороги из Мурманска до Анадыря. А потом обратно, через Магадан и Якутск до самого Львова.

Сначала была учебка. Опять учебка на юге, где пирамидальные тополя, полночный зной и ухухуканье витютеней. Дома, на севере, дикие голуби тоже есть, но очень редко они встречаются, и называют их вяхирями. А на югах их тьма-тьмущая, и местные называют витютенями.

Как заколдованный круг! Опять всё как в те далёкие счастливые советские годы, когда никому в голову не приходило, что кто-то отнимет у нас огромную территорию, потом назовёт её «незалэжной» да ещё и сделает бандеровской почти официально. Опять степи, балки, посадки и ставки. Забытые давно слова снова прочно вошли в обиход.

Правда, и новых слов теперь много: мавик, эфпивишка, «Джавелин», «Стугна»… Когда инструктор обучал правилам ведения радиообмена, Николаю пришлось выдумать себе позывной. Сказано было, чтоб обязательно короткий, легко произносимый и желательно уникальный, дабы не было на одном участке двух Фениксов или пять Рэмбо. Какое имя себе взять? Времени на придумывание не было, но навыки быстро соображать уже вернулись, и Коля выпалил: «Инрог». И это был уникальный позывной, второго такого не было не только в бригаде, к которой относился их БАРС, но и во всей армии России, наверное, хотя кто это может подтвердить или опровергнуть?

Никто. Этого никто не узнает, как и того, каким был позывной оператора БПЛА, сбросившего ВОГ на Николая Смородина — Инрога.

«Жил да был, жил да был, жил да был один король…» Почему-то в голове Коли, словно раскалённый докрасна гвоздь, засели слова этой песенки. Сам он не думал ни о чём, кроме как о том, чтобы это всё скорее закончилось. Он знал, что однажды что-то подобное может произойти, поэтому мечтал, чтобы всё случилось так, как это показывают в кино: щелчок, состояние невесомости, затем ощущение блаженства и полёт к свету в конце тоннеля.

Но с ним такого не случилось. После разрыва он оказался окутанным в красную пелену боли и мучительного страдания на фоне безвременья, когда ждёшь: «Скорей бы уже, а?», а облегчение всё не приходит. Напротив. Грохот в ушах всё сильнее нарастает, и противный голос поёт строчку из старинной песенки всё громче и громче: «Жил да был, жил да был, жил да был один король…»

И ещё громче, ещё больнее: «Жил да был, жил да был, жил да был один король…»

«Да блин, когда я уже сдохну-то окончательно?» — подумал Коля, и сразу всё куда-то исчезло. Исчезло, но не так, как хотелось Николаю. Исчезло всё, совсем и навсегда. Тоска… Кто сказал, что после смерти есть жизнь? Балаболы хреновы… Нет там ничего. Да, боли и страдания тоже нет, но ведь и вообще нет ничего. Абсолютно. Тоска.

«Теперь я точно уже знаю, что такое тоска, — пришла мысль в голову Смородина, и тут он вздрогнул. — Чёрт! Я опять начал думать?» — и открыл глаза.

Не было ничего вокруг. Ни блиндажа, ни его соратников, вообще ничего, кроме темноты. Впрочем, кажется, всё-таки кто-то присутствовал ещё.

— Эй! Чё за на фиг? — хотел сказать Николай, но получилось только подумать.
— Сам ты на фиг! — прозвучал в голове ответ неизвестного, скрывающегося в темноте.

Вдруг послышался оглушительный щелчок, словно при включении мощного прожектора, и где-то вдали засветился розовым светом некий кокон, напоминавший формой сильно вытянутое яйцо. Это нечто издавало вибрацию и нестерпимый низкочастотный гул. Оно приблизилось, и вдруг словно раскрылись створки огромной, метра три высотой, раковины или кофейного зерна, и это оказались крылья…

Крылья распахнулись, поднялись, и из-под них показалась светящаяся молочным светом фигура. Вроде и мужская, но с женской грудью. В одной руке огненный меч, в другой синий щит с жёлтым крестом.

— Батюшки! Архистратиг Архангел Михаил! Да чтоб меня…
— А уже.
— Что уже?
— Ты же хотел сказать «Да чтоб меня разорвало», верно? Так вот… Тебя и разорвало. Сбросом с квадрокоптера. Ну, не то чтобы совсем разорвало, но порядком порвало.

— Что теперь? Ты поведёшь мена на суд? Туда, где сортируют, кому в ад, кому в рай?
— Ну ты и суеверный, Николай! — архангел расхохотался, как обычный человек, услышавший что-то смешное. — Завязывай с мракобесием, а то я не смогу тебя поднять, грехи сильно отягощают ношу. Давай, ноша, держись за меня, сейчас полетим!
— Мишаня, куда? Куда полетим-то?
— Какой я тебе Мишаня? Говорю же, грехи отягощают ношу! Я всё-таки старший ангел над всеми другими ангелами, прояви уважение, как положено.

— Ваше… Ваше Преосвященство! Простите великодушно! Куда летим?
— Аэропорт прибытия — Нарьян-Мар! Шучу. Я не пилот местных авиалиний, цепляйся давай.

Коля не сразу понял, как можно цепляться за бесплотное существо, при том что и сам он был просто частью невесомости, но как-то получилось, уцепился. Тогда на взлёте послышалось всё ускоряющееся хлопанье гигантских лопастей, то есть крыльев.

— Хорошо вам, ангелам, можете до самого бога подняться, — восторженно взвыл Николай.
— Ты что же думаешь, крылья нужны для того, чтоб возвышаться? Какие же предрассудки в твоей головушке, Коля. Нет, крылья у нас не для этого.
— А для чего?
— Да для того, чтоб не позволить нормальным пацанам и их жёнкам наземь упасть, чтоб не случилось им достичь того дна, на котором обитают души грешников.

— Так мы что, в аду? Ниже уже не пасть?
— Слушай! Это всё выдумки людей. Рай или ад — какая разница? Что сам себе построишь, в том обитать и будешь. Всё, прилетели, отцепляйся давай.
— Эй-эй, погоди, я хотел ещё про Семаргла спросить… Да что ж такое… Только встретишь толкового товарища, как…

И тут Колю накрыло. Он вновь почувствовал свои руки, ноги, сердце, слабо трепыхающееся в грудной клетке, и даже селезёнку почувствовал. Боль была нестерпимой, причём повсюду. Болело не что-то одно или два, а весь мир превратился в боль. У самого уха пискнул тонкий голосок: «Ой! У него реакции появились!»

Николай открыл глаза и увидел над собой склонившееся к нему личико блондинки с веками, накрашенными розовыми тенями.

— Анжела? — ахнул он.
— А ты откуда меня знаешь! — удивилась женщина.
— Мих… Мих… Миха… — одно произнесённое вслух имя отобрало у Смородина все силы, и выговорить другое, Михаил, он так и не смог.
— Ты что, Миху знал? Моего бывшего?! Галина Ивановна! Подойдёте? — позвала Анжела врача.

Два месяца спустя мужчина на костылях и женщина с двумя чемоданами на колёсиках вышли на заснеженный перрон Ярославского вокзала в Москве. Они не спеша направились к платформе, у которой уже стоял скорый поезд «Москва — Архангельск», и оба выглядели безмерно счастливыми. Они уже знали, зачем ангелам крылья.

Судрома, 10.01.26 г.

https://vk.com/@2256935-zachem-angelam-kryl...subtype=primary