Луковое счастье

Бывает в лесу такая тишина, когда каждый шорох слышен, и даже паутина звенит, натягиваясь между сосен. В такой именно час и привели к Большому Костру троих. Лесной народ сидел кружком, и глаза у всех были внимательные, спокойные, как у зверей, знающих свое дело.

Вождь, старик с лицом, изрезанным морщинами, будто кора старого дуба, посмотрел на пленников и сказал просто, без злобы, а как есть истину природы:
- Каждому из вас своя дорога. Либо звонкой монетой откупиться — тысячу солнц заплатить. Либо принять на себя тяжесть племени — познать общую любовь. Либо победить великую луковицу - десять килограммов съесть, не поморщившись.

Первый, заморский гость, чья кровь бурлила скоростью машин и свистом пара, даже не задумался. Достал он бумажки, хрустящие, точно сухой лист под ногой, отсчитал тысячу и был таков. Только ветка хрустнула на тропе, да и стихло всё. Племя провожало его взглядом без осуждения: зверь деньгу чует, зверь деньгу платит, таков закон первой тропы.

Второй был лёгок, как парижский тополиный пух. Он плечами повел, бровью изогнул и согласился на любовь племени, видно, рассудив, что душа его шире любого тела. И был он принят всем народом, от мала до велика, и ушел потом, чуть пошатываясь, в сторону заката, унося в себе великую тайну приятия.

Остался третий. Хохол. Глаза у него были серые, с лукавинкой, какие бывают у зайца, знающего, где примята трава.
- А шо та цыбуля? - спросил он. - Давайте её сюды. Буду исты.

И началось великое таинство еды. Он брал тяжелую, золотую, будто литая медь, луковицу, хрустел ею, и сок брызгал на траву, и запах стоял такой ядреный, что даже старые людоеды прослезились. В этом хрусте была своя музыка, музыка земли, упорства и терпения. Казалось, сама степь вошла в него и дышит полынью и черноземом.

Он ел долго. Солнце успело передвинуться за спину, и тени стали длинными. Пять килограммов ушло в него, как в бездонную лесную яму провалилось. Но на шестом килограмме он вдруг остановился. Взгляд его стал туманным, и он сказал, как выдохнул:
- Всё. Не можу бильше. Трахайте.

И вновь пришла в движение очередь. Половина племени познала его, и была в этом какая-то угрюмая, земная справедливость. Но когда последний из этой половины отступил, украинец приподнялся на локте, отряхнул с усов луковую шелуху и внезапно вымолвил твердым голосом:
- А ну, стойте. От так вот - и хватит. Не можу бильше. Той доллар, шо казалы.

И достал из потайного кармана, из-под самого сердца, пачку, перетянутую суровой ниткой. Отсчитал тысячу, как семечки отсчитывают, и положил Вождю в широкую, как лопата, ладонь.

И ушел он в сумерки, даже не оглянувшись. И долго еще сидел Вождь, глядел на хрустящую бумажку, на луковую шелуху, устилавшую поляну, и чуял в этом какую-то высшую, неразгаданную мною правду.