Братство Черного Лотоса

Глава I. Ритуальные убийства

Евстратий Глотов отпил кофе с молоком из персональной чашки костяного фарфора и с наслаждение затянулся папиросой, что лежала на серебряном подносе.
Экономка Мария исправно приносила его каждое утро в комнату на втором этаже личного особняка Глотова. И каждое утро на подносе стояла чашка с кофе, на поверхности которого плавала аппетитная молочная пенка, и лежала единственная за день папироса «Дюбек Лимонный» производства знаменитой московской фабрики Поповых.
И папиросы, и кофе Глотову доставляли по специальному заказу из столицы. Отходник Никита Комаров бесплатно забирал посылки на вокзале и подвозил прямо к крыльцу, тем благодаря за брата своего единокровного, обвинённого огульно в изготовлении фальшивых «катенек». И лишь заступничество Глотова – бывшего сыскного надзирателя, а ныне личного поверенного в сибирском городе, спасло непутёвого братца от вечной каторги на строительстве Амурской железной дороги, откуда даже злая сибирская зима кажется едва ли не райской аркадией.

А рядом с подносом, на круглой поверхности тёмно-орехового журнального столика, лежал обязательный свежий выпуск газеты «Губернские вести», что доставлял разносчик Петька-шалопай, которого тот же Глотов спас от тюрьмы за мелкое воровство из собственного кармана тем, что привел домой, да всыпал самолично по тощему заду десяток поучительных ударов розгой. А после приказал кухарке Лукерье накормить шмыгающего носом сорванца до полного отвала, а сам позвонил городскому почтмейстеру – пузатому и усатому Митрофану Ильичу – с просьбой пристроить мальчонку в разносчики. Дабы не шатался тот по улицам без дела, да не чистил карманы ярмарочных зевак, которые под горячую руку и прибить могут.

Будучи еще надзирателем над полицейскими филёрами, Глотов повидал таких горемычных мальцов сверх всякой меры. Кто без мамки с папкой остался в неразумном совсем возрасте, кто бежал от слишком суровых батянь, скорых на тумаки, да затрещины, а кто просто болел своей бродяжнической душой. Но общее у всех было одно – никто из них не жил ни долго, ни хорошо. Либо прибивали в подворотне свои же, либо сгнивали на каторгах и рудниках, схваченные за руку. А кто помладше - тех в исправительные учреждения отправляли, где порядки были хоть и не каторжные, но тоже далеко не пансионные.

Под газетой, аккуратно сложенной по типографским сгибам, лежал белый квадратный конверт, чему несказанно удивился Глотов. Ибо родни у него не было, друзьями сердечными за время службы он так и не обзавёлся, а человек, пришедший на прошлую его должность, был смышлёным и расторопным. Так что, с какой стороны ни возьмись, а писать Глотову было некому и не о чем. Однако ж конверт лежал на темной поверхности столика и пропадать решительно никуда не собирался. И написаны на том конверте были прошлый адрес и имя самого Глотова, что категорически отрицало всякую ошибку.
«Евстратію Николаевичу Глотову, проживающему по адресу такому-то, отъ дѣвицы Веры Алексѣевны Красновой лично въ руки».
Вот что было написано на конверте чётким почерком без ошибок и клякс.

- Мария, - зычно выкрикнул Глотов в коридор.
Экономка примчалась сразу и встала перед хозяином, сложив руки на ослепительно-белом переднике.
- Что это? – спросил её Евстратий, взяв в руки конверт.
- Письмо, - безмерно удивилась Мария, - ваш же Петька утром и принес вместе с газетой. Гнали бы вы его от себя, Евстратий Николаевич, намедни у Лукерьи прямо с корзины наливное яблоко утащил. Еще и мымрой её обозвал. Вдругорядь колбасы пуд сопрёт, и не покашляет.
- Злая ты, Мария, - рассеянно ответил поверенный, вскрывая конверт, - добрее к людям надо быть. Иди уже, да скажи Лукерье, чтобы завтрак подавала. И предупреди, что обедать не буду, останусь в Окружном Суде. Боюсь, дело там затянется надолго.
- Это переселенца судить будут? – заинтересованно спросила экономка. – Говорят, он соседа своего насмерть топором зарубил, жену его снасильничал, а ребенка малого – за ноги, да об угол. А вы, Евстратий Николаевич, его защищать собрались. Добрый вы дюже, через доброту свою и погубитесь.
- Да типун тебе на твой болтливый язык, - окончательно рассердился Глотов, - на кухню иди, тебе там самое место. И запомни – любое существо, будь то человек дурной, или собака блохастая, имеют право на защиту. И папиросу подай, а то разозлила так, что мочи нет.

Мария обиженно надула губы и вышла из комнаты. Но на пороге не удержалась, взглянула на седеющий затылок Евстратия и тайком вздохнула, лелея мечту оказаться однажды в этой комнате не прислугой, что гонят, едва рассердившись, а полноценной хозяйкой.
А Евстратий Николаевич хоть и прихрамывал на правую ногу, которую порезал ему еще в молодости опасный грабитель и душегуб Степка Рваный, получивший своё прозвище за то, что в пьяной драке одно ухо ему оторвали напрочь, но был еще вовсе не стар, вполне обеспечен, да и одинок к тому же.

Глотов же, равнодушный совершенно к прелестям экономки, вскрыл-таки конверт с письмом от загадочной девицы Веры Красновой и погрузился в чтение настолько, что даже не услышал, как Мария принесла на серебряном блюдечке требуемую папиросу. Принесла, поставила тихо под правую руку хозяина и вышла прочь, опять про себя вздыхая, да бормоча иногда «Дундук бесчувственный».

«Милостивый государь, Евстратий Николаевич! – начиналось письмо, писаное на светло-лиловой бумаге чёрными чернилами.
Простите великодушно за моё к вам обращение, но ежели б не покойный мой папенька, служивший иереем в губернском приходе, никогда бы не набралась я смелости, чтобы написать вам это письмо. Но папеньку моего убили зверски, а на смертном одре наказал он мне, чтобы я всенепременно вам отписалась вот по какому случаю.
Перед кончиной поведал мне папенька о некоем Братстве Черного Лотоса. Это искусители натуральные, подкупают людей, духом слабых, и заставляют им служить верой и правдой. Кого деньгами прельстят, кого наслаждениями запретными. Уж многие духовники окрестные служат им верно, даже к папеньке подбирались, но тот не сдался. Честь свою не уронил, веру не предал. За то и убили его подло, сразу после службы, ножом под сердце. Кабы не воскресная риза, то и насмерть сразу, а так папенька мой еще пару часов прожил нам с матушкой в утешение.
Наказал мне он строго-настрого передать вам, что братья Черного Лотоса готовят Великое Пробуждение. Что такое это, не пытайте – не скажу, ибо сама не знаю. Но папенька был очень взволнован, и всё требовал от меня повторить им сказанное, чтобы я слово в слово эту весть вам передала.
Так и сказал:
- Напиши Евстратию Николаевичу, что обряд почти готов, осталась лишь Книга Вечного Огня. Она хранится в подвале Абалакского монастыря. Запечатанная шестью печатями, открыть которые может лишь кровь шестерых монахов. Один из них – я.

Здесь папенька на подушки откинулся и дух испустил. А на следующий день матушку мою прибили совсем, когда она на рынок пошла, чтобы к поминкам подготовиться.
Я и папеньку похоронить не успела, схватила братика новорожденного, узелок с одеждой и деньги, что на дрова собирали, да сбежала к тётушке дальней в монастырь. Слава Господу нашему, добрый человек нашелся, до станции на подводе довёз, а оттуда мы уж поездом, да пешком добирались. Отсюда и пишу, не могу не выполнить смертный папенькин наказ.

С совершенным почтением, девица Вера Алексеевна Краснова»

Глотов дочитал странное это послание, поднялся с кресла и подошел к окну, смотрящему прямиком на здание Окружного Суда, где ему предстояло сегодня защищать переселенца из Саратовской губернии. Бедняге потравили посевы, выделенные по столыпинской реформе, якобы из-за того, что его коровы частенько забредали на участок соседа-старожила. Таких дел за последний год у Глотова насчитывалось уже с десяток. Столыпинцев обманывали, обкрадывали и гнали отовсюду. Из-за чего у несчастных частенько сдавали нервы, и они хватались кто за топоры, кто за вилы.
Алексея Краснова в миру, а в духовном сане – отца Алексия, Глотов помнил по давнему делу о краже редчайшей иконы, оклад которой, как считалось, был окроплен кровью великомученицы Параскевы Пятницы. Молодой тогда еще диакон Алексий поначалу проходил подозреваемым, за что Евстратий и приставил к нему своих лучших филёров. Но наружка доложила, что Алексий жизнь ведёт благочестивую, с тёмными личностями дружбы не водит, и подозревать его не в чем.
Как выяснилось позже, кражу совершил приходской рабочий, скорбный на голову, которого по доброте душевной приютил тогдашний иерей. Ту икону у блаженного в сторожке и обнаружили, он украл её, чтобы вылечиться от душевного недуга, да жениться на дочери купца Завьялова, в которую оказался давно и страстно влюблён.
У Глотова-то и дело то из головы давно вылетело, а вот Краснов, поди ж ты, запомнил.
Но ни отец Алексий, царство ему Небесное, ни дочь его – девица Вера Алексеевна, не знали, что уж с год как Евстратий подал в отставку с государевой службы. Провожали его пышно, поздравляли долго и благодарили сердечно за долгую службу. А ныне Глотов получил мандат личного поверенного в сибирском городке, вступил в наследство особняком, оставшимся от покойного батюшки, и занимается сейчас тем, что не ловит преступников и душегубов, а защищает их в судах присяжных.

Поэтому, Евстратий аккуратно сложил письмо, спрятал его в конверт и хотел, было, бросить сам конверт в разгорающееся пламя камина, но профессиональное чутье сыщика остановило его руку.
Письмо добиралось до него более полугода. Поначалу пришло на старый адрес, где он служил надзирателем, оттуда его уже переслали на место нынешней службы Глотова.
- Мария, - кликнул он.
Экономка появилась сразу, словно ждала под дверью хозяйского приказа.
- Лукерья накрыла в столовой, - торопливо доложила, - извольте к столу, пока еда не простыла вовсе. А то я вас знаю – коли о работе задумаетесь, так голодным и спать ляжете.
- Вызови-ка мне Григория сегодня к вечеру, - приказал Глотов, а после некоторого раздумья продолжил, - да, пожалуй, не к вечеру, а прямо сейчас. Зови к завтраку, чтобы время зря не тратить.
Экономка едва не задохнулась от возмущения. Сыщика обычного, прости Господи, из Сыскного Отделения, прямо к хозяйскому столу зовут.
- Не дело это, Евстратий Николаевич, всякую шушеру к столу приваживать. Пусть на кухне отзавтракает, чай, не граф какой.
- Не твое это дело, Мария, - строго ответил Глотов. – Петька, поди, на кухне еще ошивается?
- А куда ж ему деться? - фыркнула экономка. – Его ж отсюда только плетьми прогнать можно. Вот уж привязался на нашу голову. А Лукерья – дура старая, его ещё и подкармливает невзначай, покуда я не вижу. Деньги ваши тратит на всяких шалопаев.
- Вот его за Григорием и пошли, - поставил Глотов точку в разговоре.
Возмущённая экономка поджала с обидой губы и выплыла из кабинета. А Глотов лишь усмехнулся, взглянув ей вслед. Напрасно думала Мария, что он бесчувственный. Долгая работа в сыске дала о себе знать тем, что интерес простой девицы к своей персоне Глотов заметил сразу, едва та появилась в его доме. Прошлая работница, что еще батюшке прислуживала, тихо скончалась от тоски по хозяину, уйдя сразу после похорон. А через неделю из глубокого сибирского села прибыла её племянница – пышущая здоровьем и молочной деревенской красотой, словно необъезженная кобылка, девица на выданье.


Григорий – лучший филёр местного Сыскного отделения – прибыл быстро, едва Евстратий успел закончить с паштетом из утиной печени на хрустящих хлебцах и приступить к яичнице.
У входа в столовую, куда его привела Мария с самым надменным выражением на лице, Григорий снял кепку и залихватски подмигнул экономке. На что та вспыхнула от гнева и уже собралась дать нахалу подходящий отпор, как хозяин дома махнул рукой, приглашая гостя к столу.
Мария еще задержалась в дверях, наблюдая, как невзрачный человечишка в потрепанной одёжке лихо тяпнул со стола поджаренный хлебец и не стесняясь намазал на него густой слой дорогущего утиного паштета. В голове экономки застучали костяшки канцелярских счётов, подсчитывая убытки.
- Скажи Лукерье, пускай кофе гостю сделает, да сливок не жалеет. Ему работа предстоит долгая. И передай, чтобы обед ему собрала, чтобы не отвлекался.

Всё это оказалось выше сил Марии, и она окончательно вышла из столовой, горя праведным возмущением. Да где это видано, чтобы всяких оборванцев за хозяйскими столами кормили? Да еще и кофием, который по железной дороге через раз приходит, поили. Да вдобавок и обеды собирали.
Всё это экономка высказала на кухне добродушной Лукерье, которая тут же бросила исполнять хозяйское приказание.
- Не твово это ума дело, девонька, - приговаривала она, сноровисто и ловко нарезая сыр, да фаршированную языком вареную колбасу, что готовила сама по собственному рецепту, - коли барин так решил, значит так тому и быть. А ты б поменьше об ём самом думала, а больше б делом занималась. Думаешь, я не вижу, как ты по нему сохнешь? На-ка вот, неси гостю кофий, пока не застыл в ледышку.


Григория Евстратий заприметил сразу, едва приступил к новой работе. Это был идеальный филёр. Невысокого роста, ничем не примечательной внешности, каковую и не запомнишь, увидев в толпе, Григорий умел оставаться невидимкой даже если смотреть прямо на него.
А заприметив, сразу предложил тому подработку, которую оплачивал щедро, не скупясь. Информация, добытая филёром, позволяла Глотову брать с доверителей хорошие гонорары.
И хотя недалёкой умом Марии Григорий казался оборванцем с улицы, на самом деле его работа позволяла филёру вести вполне зажиточную жизнь. Далёкую от купеческой, но и с приказчиками в лавках не сравнить.
Когда экономка вошла в столовую, неся на подносе кофе для гостя и небольшую корзинку с обедом, собранным Лукерьей, хозяин с посетителем сразу замолкли, прервав разговор.
Продолжил Глотов лишь после того, как за Марией плотно закрылись двери.
- Прямо от меня отправляйся в Канцелярию градоначальникка. Там затребуй подшивки всех крупных губернских газет за последние полгода. В разделе «Происшествия» ищи упоминание обо всех смертях и несчастных случаях, что произошли со священниками и прочими служками, даже если дьячка какого лошадь копытом лягнула. Отдельно ищи любое упоминание об Абалакском монастыре.
Сегодня буду поздно, присяжные соберутся на вынесение приговора, а завтра с утречка, тоже к завтраку мне отчет и подай.
- Исполню в срок, Евстратий Николаевич, с превеликим удовольствием. Авансиком не побалуете, а то поиздержались мы на государевой-то службе. Не шибко платят нынче.
- Вот жук хитрый, - усмехнулся Глотов, раскрывая шагреневый бумажник и доставая оттуда купюру в пять рублей, что ласково называли «синенькой», - у тебя зарплата зачастую повыше моей будет. Не на меня одного, поди, работаешь.
- Так ведь и жизнь нынче дорогая, - тут же ответил Григорий, выхватывая у Глотова четверть месячной зарплаты заводского рабочего и растворяясь за дверьми.

Евстратий мог быть уверен, что филёр исполнит его наказание в срок и с присущей ему внимательностью. Поэтому, встал из-за стола и прошел в кабинет, где уже с вечера Мария приготовила ему шевиотовый костюм с фраком, ослепительно белую рубашку, черный шелковый жилет и белый галстук-бабочку.
Закончив одеваться, Глотов достал из шкатулки на письменном столе нагрудный знак поверенного с дубовыми и лавровыми листьями и надписью «Законъ» под императорской короной и с гордостью прикрепил его на левый лацкан фрака.
Из той же шкатулки извлек тяжелые золотые часы на массивной цепочке, опустил их в карман жилета и подошел к внушительному настенному зеркалу.
Из глубокой матовой поверхности на него смотрел человек средних лет с ухоженной бородкой-клинышком, тщательно подстриженными усами с закрученными вверх кончиками и густой каштановой шевелюрой, седеющей на висках.
- Ну-с, - сказал Глотов своему отражению, - приступим с Божьей помощью.
Взял дубовую трость с серебряным набалдашником в виде орлиной головы, надел цилиндр и вышел из дома. Чтобы дойти до Окружного Суда извозчик ему не требовался, а ранняя осенняя погода радовала затяжным теплом и ярким солнцем.

***

Домой Глотов вернулся ближе к полуночи совершенно вымотанный. После тяжелого судебного заседания, где решалась судьба несчастного переселенца и где он бился до последнего, стараясь снизить срок бесконечной каторги.
Еще до начала процесса Глотов, пользуясь правом безусловного отвода, вывел из состава присяжных шестерых местных крестьян, о которых давно слышал недоброе. И посевы они столыпинцам жгли, и скот их травили почем зря.
Но и прокурор, пользуясь тем же правом, вывел со своей стороны двоих крепких переселенцев, которым как-то сразу удивительно повезло закрепиться в местной крестьянской общине.
Благодаря услугам незабвенного Григория, Глотов еще до процесса собрал против убитого крестьянина достаточно доказательств давней вражды к соседу.
Еще полгода назад тот отравил у переселенца трёх коз, забредших по своей козьей дурости на его участок. В курятник, где гнездились квочки-несушки, запустил хорька, который вырезал стаю несчастных куриц под ноль.
А последней каплей стала потравка полей яровой пшеницы, на урожай которой осужденный бедняга возлагал огромные надежды. На поле с едва взошедшими стеблями пшеницы озверевший крестьянин, у которого отрезали часть земли в пользу переселенца, выпустил табун гнедых лошадей.
Урожай погиб безвозвратно, вытоптанный крепкими лошадиными копытами.
Тогда переселенец дождался ночи, схватил в одну руку топор, во вторую вилы и отправился в гости к зажиточному соседу.
Ни жену его, ни малых детей он не трогал, чай не зверь последний. Под горячую руку попался сам хозяин и два его старших сына.
А наутро, простившись с собственными женой и детьми, явился самолично в полицейское управление.

- Поздравляю, коллега, - иронично произнес прокурор, пожимая поверенному руку, - двадцать лет каторги за массовое убийство вместо бессрочной – это, считай, подарок судьбы. Впечатлён, весьма впечатлён вашим подходом к делу. Однако гонорар ваш по этому случаю будет весьма незначителен. Вряд ли безутешная жена вашего доверителя сможет выплатить вам хорошие комиссионные.
- Иногда правда важнее денег, - пожал плечами Глотов, - да и надежда есть, что следующие старожилы крепко задумаются перед тем, как пускать на чужие поля своих лошадок. Процесс-то громкий вышел.
- Не буду спорить, коллега, не буду спорить. Я бы тоже не противился, если б во вверенном мне хозяйстве совершалось меньше подобных преступлений. Предлагаю отметить нашу совместную работу в ресторане «Яр», что прямо за углом. Поверьте, коллега, такой цыганщины вы не встретите больше нигде.

Вот цыганский хор под «Спотыкач» от Шустова с рыбными расстегаями и сломали Евстратия Николаевича окончательно. Хорошо прокурор приказал подать извозчика и самолично сдал поверенного на руки растерянной Марии.
Та немедленно кликнула Лукерью, которая прибежала из своей комнатки прямо при кухне, и вдвоем они затащили хозяина в спальню, где аккуратно сгрузили в жакобовское кресло красного дерева.
- Ничё-ничё, - приговаривала дородная Лукерья, в свое время таскавшая на закорках из кабака собственного мужа, сгинувшего по пьяни в сибирских лесах, - батюшка его покойный изредка тоже себе позволял. Обувь-то с него сыми, а до исподнего сам разоблачится, когда очнётся. Утром бутылочку «Нарзана» ему сперва подай, кофием потом попотчуем, перво-наперво головушку полечить надобно. Поди, дело-то в суде выиграл, коли так с прокурором наотмечался.

Глотов слушал их, находясь в приятном алкогольном дурмане. «Чёртов обвинитель, - ворочалась в его хмельной голове ленивая мысль, - это ж надо было меня, сыскаря, так напоить. Никогда в жизни больше в ресторан с ним не пойду».

Утром в филенчатую сосновую дверь спальни негромко постучалась Мария. Глотов, успевший посреди ночи раздеться, надеть приготовленную новомодную английскую пижаму и рухнуть на заботливо взбитые лебяжьи подушки, открыл глаза.
Приказа протопить камин к своему приходу он не давал, о чем помнил точно, и сейчас в спальне, где окна были задернуты тяжелым красным плюшем, стояла довольно прохладная температура.
- Заходи, - разрешил Глотов, натягивая до подбородка стеганное одеяло.
Экономка вошла, держа в руках поднос с темно - зеленой бутылкой «Нарзана».
- О-о, - только и смог простонать Глотов, глядя на вожделенную шипучую жидкость.
- Там Григорий вас дожидается, - проговорила Мария, раскрывая шторы и пуская в спальню холодеющее сентябрьское солнце - уж полчаса как в приемной ошивается. Скоро у Лукерьи все запасы подъест.
- Точно, - хлопнул Евстратий себя по лбу, - Григорий. Прикажи накрывать к завтраку, да кофе подать двойную порцию. И истопнику скажи, чтобы спальню протопил, зуб на зуб не попадает.

Мария кивнула в знак того, что приказания поняла, и вышла из комнаты, так и стремясь украдкой взглянуть на то, как хозяин будет переодеваться в тяжелый коричневый халат-шлафрок.
К столу, накрытому на две персоны, Глотов вышел уже при полном домашнем облачении. Но намётанный глаз филёра обмануть было сложно.
- Ночка-то, гляжу, удалась, Евстратий Николаевич? И то сказать – весь город гудит. Кто требует приговор судейский пересмотреть, чтобы того переселенца на бессрочную каторгу отправить, а кто, наоборот, готов Окружной Суд штурмом брать, требуя освобождения полного. Обстановка-то у нас в государстве сами знаете какая… взрывоопасная, можно сказать.
- Не болтал бы ты, Гриша, попусту, - поморщился в ответ Глотов, - государству нашему сто лет стоять – не перестоять. Бунтарей таких Россия-матушка много знала, да только где они сейчас? А? А Русь великая как стояла, так и стоит. Перебесится народ, да и успокоится. Скажи лучше, нашел чего интересного вчера по моему делу?
- А то как же, - ответил филёр, открывая внутренний карман сюртука, - много чего нашел, уж не побрезгуйте взглянуть.

В руки поверенного лёг блокнот с отрывными листами, исписанный мелким, аккуратным почерком.
Довольный своей работой Григорий налегал на щедро сдобренную маслом манную кашу, закусывая её свежим белым хлебом.
Сам Глотов довольствовался кофе с розанчиками, просматривая исписанные странички, скреплённые металлической спиралью.
За сухими сводками, тщательно выписанными из центральных губернских газет, вставала пугающая картина.
- Спасибо, Григорий, - от души поблагодарил Евстратий, доставая из бумажника очередную «синенькую» купюру, - как кофе напьёшься, иди. А я тебя оставлю, мне надо подумать в кабинете. Ты ко мне приходи через три… нет, лучше два дня. Дам тебе следующее задание.
Филёр ловко выхватил протянутый гонорар и шутливо поклонился, привстав на стуле:
- Премного благодарен, рад был потрудиться.


В кабинете, обшитом массивными панелями из темного мореного дуба, Глотов сразу прошел к письменному столу и включил настольную лампу с зеленым бахромчатым абажуром.
Кружок электрического света упал на кожаную поверхность стола, осветив пресс-папье из цельного куска сибирского кварца и гарнитур темной бронзы для письменных принадлежностей.
Особой гордостью покойного батюшки Глотова была дубовая тумба под цвет панелям справа от стола, на которой размещался матово-черный телефонный аппарат «Л.М. Эриксон и Ко» с латунной трубкой. Слева от стола на такой же тумбе находилась пишущая машинка «Ундервуд».
Сам батюшка закончил в свое время Императорское училище правоведения и успел отслужить по судебному ведомству почти с десяток лет, когда вышли Судебные Уставы Александра II.
Тогда Николай Афанасьевич Глотов, славившийся неподкупной судейской честностью, получил в 1867-м году из рук самого Императора Свидетельство Присяжной адвокатуры взамен на согласие покинуть слякотный Санкт-Петербург и возглавить коллегию адвокатов в суровом сибирском городе. О чем, как помнил Глотов, не пожалел ни одного дня до самой кончины.
Матушка Глотова происходила из судейской семьи коллеги мужа еще по петербужской работе. К сожалению, первая же сибирская зима подкосила её здоровье, и до этого не бывшее крепким, так, что она скончалась, когда сам Евстратий еще пускал пузыри в кружевных пелёнках.
Отец так и не женился после, и Глотов ни разу не видел рядом с ним ни одной женщины, не считая собственных кормилиц и воспитательниц.


Евстратий сел в глубокое поворотное кресло «Честерфилд» с большими кожаными подлокотниками, надел рабочие очки и погрузился в изучение материала, добытого Григорием.
Крупица за крупицей, буква за буквой, запятая за запятой перед мысленным взором бывшего сыскаря выстраивалась удручающая картина последних событий.
Глотов достал из прибора последнее приобретение отца –автоматическую перьевую ручку «Parker» с полностью заполненным поршнем, из стопы писчей бумаги рядом с машинкой вытянул верхний лист и сделал первую запись:
1. Отец Алексий - ? марта 1913 г. Убит после воскресной службы
Через несколько минут и отрывных листов из блокнота Григория на листе появились следующие записи:
2. Отец Михаил – сельский священник под Иркутском – 02 Апрель 1913. Убит канделябром в собственном доме.
3. Иеромонах Серафим – скитоначальник Успенского скита. 02 Май 1913. Обнаружен послушником мёртвым в собственной келье.
4. Иерей Макарий – настоятель Канской церкви. Сбит насмерть лошадью извозчика 02 Июня 1913
5. Иерей Амвросий – настоятель Колываньской церкви. 02 Июля 1913. Смерть по естественным причинам????
И, наконец, самое главное происшествие, за которое Глотов и заплатил десять полновесных рублей.
6. Архимандрит Аркадий – настоятель Абалакского монастыря, 02 Августа 1913 г. Подвергся нападению неизвестных. По заключению судебного медика священнослужителю нанесена головная травма высокой тяжести. Иеромонах жив, но пребывает в летаргическом сне.
Глотов подошел к карте России, что висела на стене кабинета, из матерчатого кармашка в нижнем правом углу карты достал несколько американских кнопок-пушпин и отметил ими места записанных происшествий. Красным цветом двухстороннего карандаша «Фабер» соединил помеченные места, начиная от первого до последнего. Отошел на пару шагов и едва не задохнулся.

Из самого центра карты, из сердца Сибири – плоти и крови России-матушки, на него смотрела зловещая пятиконечная звезда, перевёрнутая лучом вниз, с черным оком в виде Абалакского монастыря посредине.
Что-то зрело внутри этого ока. Что-то страшное и непонятное, что жило своей жизнью и убивало по своему собственному, одному ему понятному, плану.

Глотов вышел в коридор, едва не столкнувшись в дверях с Марией, которая направлялась на ежедневную уборку в кабинет.
- Петька где? – резко спросил он опешившую от неожиданности экономку.
- Да Бог его знает, - пожала она плечами, - как пирожков натрескался, так и сквозанул на улицу, ищи-свищи его теперь.
- Тогда иди за мной, - приказал Глотов и вернулся обратно.

Из ящика письменного стола достал телеграфный бланк из пачки, которую ему исправно каждую неделю доставлял тот же Петька, печатными буквами заполнил адрес и текст «С. Петербург набережная реки Фонтанки дом 16 начальнику сыскного отделения Филиппову Владимиру Гавриловичу
Прошу прислать в город Т. Степного генерал-губернаторства двух сыщиков тчк Дело государственной важности тчк Смотрите нападение на архимандрита тчк
Уважением Глотов»

Филиппов был давним другом его отца, и даже после отъезда батюшки они не теряли связь, исправно переписываясь и делясь новостями. Евстратий мог быть уверен, что начальник Петербужского сыска отнесётся к его телеграмме со всей серьёзностью. Та кто, максимум через неделю сюда должна прибыть пара самых толковых сыскарей.

Следующую депешу он заполнил на имя игумена Пахомия – официального заместителя архимандрита Аркадия в Абалакском монастыре.
«Здоровья архимандриту и долгих лет тчк поставьте круглосуточную охрану у комнаты отца Аркадия тчк прибуду через десять дней зпт держитесь тчк
Уважением Глотов»
- Вот, возьми, - он протянул Марии два телеграфных бланка купюру в пять рублей, - отправляйся на почту и отправь с пометкой «срочно». Если сдача останется, купи себе помаду.
- Чем деньги такие тратить, написали бы лучше письмо, - привычно проворчала экономка, - чай, не барам каким депеши шлёте, подождали бы.

Ограниченность Марии вывела Глотова окончательно. Он насупил брови и рявкнул, чего никогда ранее не допускал в отношениях с прислугой:
- Немедленно иди куда сказано! И ни одной буквы чтобы не пропало, мерзавка, позвоню лично Митрофану Ильичу и проверю.
Девица вылетела из кабинета на всех парах, перепуганная до смерти. Обычная сдержанность и воспитание хозяина испарились в один миг, от чего экономная душонка мигом ухнула в пятки.

Оставалось только ждать, изнывая в нетерпеливом ожидании и маясь неизвестностью о судьбе архимандрита, который, как подозревал Глотов, должен был стать финальной точкой в неведомом и мрачном ритуале Великого Пробуждения.
А к вечеру Петька доставил ему депешу от Филиппова с одним кратким словом «Будем через неделю». И от сердца сразу отлегло.

Через два дня, что сам отпустил Григорию, Евстратий ожидал своего верного помощника с новым заданием. Филёр должен был аккуратно собрать сведения о таинственном братстве Черного Лотоса, отираясь для этого по кабакам и трактирчикам. За время своей долгой службы Глотов понял, что самую ценную информацию проще всего добыть было именно там. Всегда найдется человек, который что-либо видел, что-либо слышал, что-либо знает. А уж раскрутить пьянчужку на откровенный разговор для опытного филёра было делом на раз-два. Тот же Григорий обладал завидным умением пить абсолютно любые крепкие напитки, оставаясь при этом трезвым, как поповская дочь.

Обиженная до сих пор Мария открыла двери кабинета, впуская внутрь долгожданного посетителя, одетого нынче в серую косоворотку, суконный пиджак-куртку, плотные черные штаны и кожаные бродни. Ни дать, ни взять – шахтёрский работяга после смены.
Григорий присел на стул для посетителей, заложил ногу на ногу, снял картуз с лакированным козырьком и положил его на край стола. Опять подмигнул Марии, чем разозлил её в очередной раз, и приготовился слушать.
Поняв, что задание ему предстоит не только крайне важное, но и приятное, запросил сверх обычного гонорара «синенькую» на проставление для свидетелей.
- Ну, Евстратий Николаевич, сами посудите, не на свои же мне проглотов этих поить. Эдак они меня разорят сверх всякой меры. А у меня, дорогой вы мой, трое детишек несмышленного возраста.
- Вот уж не ври, Григорий, - хохотнул в ответ Глотов, - ты ж бобылем живешь.
- А одно другому не мешает.
Скрепя сердце, поверенный одарил хитрющего филёра очередной «синенькой», невольно признавая, что тот прав. Все расходы по предприятию ложатся на плечи заказчика.
До вечера, а то и следующего, Григория можно было не ждать. Тем более, что на дворе суббота, а, значит, рабочие кварталы открывают вечером законные выходные. Ближе к полуночи у дверей питейных заведений начнут собираться бабы, ожидающие своих мужей и уговаривающие их пойти по домам. Кто сам пойдет, кого жена на плечах утащит, а кто и буянить может начать, тумаками доказывая свои права на заработанную тяжелым трудом копейку.
Обычное дело.

Евстратий жадно схватил утреннюю газету, раскрыл на разделе «Происшествия» и принялся внимательно читать каждую новость, выискивая упоминания о настоятеле Абалакского монастыря.
Убийства священников и так являлись чем-то из ряда вон, а уж нападение на иеромонаха такого уровня – сенсация, не меньше. Но к счастью известий о кончине, или резком ухудшении здоровья отца Аркадия в газете не было. Обязательная строчка бюллетеня гласила лишь о том, что настоятель по сию пору пребывает в состоянии летаргического сна. Дежурящие у его кровати врачи, приглашенные из Москвы и Петербурга, прогнозы давать отказываются, как и информацию о происхождении загадочной головной травмы иеромонаха.
Посетителей к отцу Аркадию не допускают, у дверей личных покоев, переделанных в лазарет, выставлена охрана из крепких послушников, вооруженных ,по меньшей мере, ножами.
Значит, игумен Пахомий получил депешу Глотова и послушался предупреждения, звучавшего в ней.

***

Ровно через неделю, день в день, у входных дерей Глотовского особняка раздалась мелодичная трель колокольчика.
Мария, открыв замки и увидев посетителей, сразу присела в вежливом полупоклоне, опустив взгляд. Это не Григорий, которого она считала шушерой, на крыльце особняка стояли двое изысканных господ в черных костюмах-тройках английской шерсти и черных же шляпах-котелках.
Один из пришедших вежливо приподнял котелок и поприветствовал экономку:
- Мое почтение, сударыня, Евстратий Николаевич дома изволит быть? Передайте, что прибыли Филиппов и Ковригин.
- Это ко мне, - раздался из коридора голос самого Глотова, который услышал звонок и сразу понял, кто к нему приехал.

Евстратий спешил навстречу долгожданным гостям, для которых он, благодаря усилиям Григория и собственной кропотливой работе, собрал целое досье. От излишней спешки хромота его стала явственней, он припадал на раненую ногу сильнее обычного, от чего ужасно злился.
Дойдя, наконец, до двери, тут же скомандовал Марии:
- Прикажи Лукерье стол накрывать, гости с дороги проголодались. Но сперва подай в кабинет кофейник и три прибора.
- Если позволите, мне чай, - подал голос второй посетитель, - доктора, понимаете ли, настоятельно не советовали увлекаться кофе.
Глотов кивнул и распорядился насчет чая для гостя.
- Прошу, господа, прошу, - проводил он их в переднюю, где сыщики сняли шляпы, сложили на тумбу дорожные баулы и воткнули трости в стойку-портобэлан.

А уже в кабинете, где в углу тлела уютным теплом изразцовая печь-голландка, перед которой лежала выделанная волчья шкура, они принялись здороваться и знакомиться.
- Сердечно рад, милейший Владимир Гаврилович, - Глотов искренне пожимал руку Филиппову.
На что начальник Санкт-Петербургского Сыскного отделения отвечал с не меньшей искренностью:
- И я безмерно рад, душа моя Евстратий Николаевич. Хоть лично и не знаком, однако ж батюшка ваш, царство ему Небесное, премного о вас в письмах рассказывал. Позвольте представить моего лучшего сыщика Андрея Ипатьевича Ковригина.
Сыщик с достоинством наклонил голову в знак приветствия.

Мария принесла поднос с приборами и украдкой бросила заинтересованный взгляд на молодого Ковригина. Присела в полупоклоне и доложила, что обед будет готов через полчаса.
Филиппов расположился в кресле у печи и с наслаждением вытянул ноги.
- Однако ж, голубчик, извозчики у вас дерут непомерно.
Андрей Ипатьевич наслаждался вкусом натурального китайского чая, что доставляли по Сибирскому тракту от Кяхты до Степного генерал-губернаторства за считанные дни, благодаря Кругобайкальской железной дороге.
- Ну-с, господа, - торжественно начал Глотов после того, как его гости немного отдохнули с дороги, - прошу полюбопытствовать, пока Лукерья накрывает нам обед.

Все подошли к карте, которую тщательно разметил Евстратий. Филиппов достал из жилетного кармана пенсне, водрузил на переносицу и уставился на пентаграмму.
- Андрей Ипатьевич, - обратился он к коллеге, - взгляните-ка. Узнаёте?
- Око Люцифера, - согласился Ковригин.
- Помилуйте, господа, - вмешался Глотов, - сделайте скидку на нашу сибирскую отдалённость.

Филиппов снял пенсне и аккуратно убрал его в жилетный карман.
- Душа моя, Евстратий Николаевич, едва мы получили вашу депешу, как приняли решение ехать незамедлительно. Поверьте, нападение на архимандрита даже сибирского монастыря – это святотатство, равное нападению на венценосную особу. А этот, прости Господи, символ мы не раз встречали в своих расследованиях тайных дел тайных обществ, коих в Петербурге расплодилось превеликое множество. Большинство из них – тихие сумасшедшие, но некоторые настроены весьма радикально. Чего только стоят одни «бегуны»
- Бегуны? – удивился Глотов. – Они и до Петербурга добрались?

В дверь постучала Мария с докладом о том, что обед готов и ожидает господ в столовой.
- Ну что ж, голубчик, не будем портить нашу приятную трапезу всякими неудобоваримыми разговорами, - проговорил Филиппов, - давайте отобедаем, а после продолжим.

Лукерья расстаралась на славу. Почетных гостей ожидали уха из налима, жаркое из косули с мочеными яблоками, кедровые орехи со сливками и морс из облепихи.
Подавался обед на праздничном фарфоре работы самого Кузнецова, а Мария, одетая в темно-бордовый шёлковый костюм-двойку и накрахмаленный до хруста белоснежный фартук, прислуживала за столом.
Гости делились последними новостями и сплетнями из Петербурга, деликатно обходя тему нарастающего кризиса и призрака войны, что маячил на горизонте.
Хозяин дома не отставал, рассказывая о своей работе с переселенцами.
- Только в силе Императорского дома кроется величие России, - уверенно заявил Глотов, - только корона российская спасёт наше общество от раскола и установит порядок на всей территории, данной ей по праву.
- И вы говорите это после того, как своими глазами наблюдали провал столыпинской реформы? – возразил ему Андрей Ипатьевич. – Да она разрушит Сибирь до основания.
- Своими глазами я наблюдаю, как растет Сибирь и приумножается, благодаря этим реформам, - отрезал Глотов.
- Сибирь превращается в ссыльную вотчину Петербурга, - не сдавался молодой сыщик, - толпы уголовников наводняют ее своими тюремными порядками.
- Это временное явление, поверьте, милейший. Сибирь огромна и богата, она с лёгкостью перемелет несколько десятков каторжан, - поморщился в ответ Глотов.

- Андрей Ипатьевич, - негромко вступил Филиппов, - ты уже переходишь дозволенную хозяином границу. Не забывай, что мы в гостях, да еще и по важному делу.
- Прошу прощения, Евстратий Николаевич, - тут же принёс извинения Ковригин, - я слишком разгорячился.

Глотов кивнул, принимая извинения, и предложил пройти в кабинет, куда вышколенная Мария уже принесла коньяк, папиросы, курительную лампу и пепельницу, выточенную из цельного куска яшмы.

А после они читали доклад Григория, записанный им в очередном отрывном блокноте.
«Братство Черного Лотоса по слухам – это крайне радикальное крыло секты «бегунов». Они проводят человеческие жертвоприношения, где чаще всего убивают невинных детей, не успевших даже быть записанными в книгу рождений. Дабы не осквернять душу чистую бесовскими бумагами и документами. По слухам опять же, ждут прихода нового правителя, который возникнет не на троне, а в сердцах человеческих.
Про ритуал Пробуждения не узнал ничего, а вот то, что в подвалах Абалакского монастыря хранится древняя реликвия, то у Федьки Кривого, чей брат ушел в послушники, выпытал досконально. И хранителем той реликвии есть сам отец Аркадий, а покуда он жив, никто к ней подойти не может. Лишь он один способен её открыть и прочесть зашифрованное.
А после следует жертву принести, и начнется Великий Кровавый Переход, куда канет царь-самодержец и настанет справедливый новый порядок».

- Я бы предположил всё это бредом больной души, голубчик мой, Евстратий Николаевич, - задумчиво произнёс Филиппов, - кабы не пять настоящих смертей и одна полусмерть. Ну, что ж, думаю надобно нам завтра с утречка наведаться в этот загадочный Абалакский монастырь. И кликните с собой своего Григория. Сдается, будет он нам там вовсе не лишний. А сейчас мы с Андреем Ипатьевичем откланяемся и отправимся в меблированные номера. Путь к вам был неблизкий.
- Да помилуйте, милейший Владимир Гаврилович, - вскричал Глотов, - вы меня буквально оскорбляете тем, что вздумали ночевать в каких-то номерах. Неужто я вам комнат не приготовлю.
- Душа моя, Евстратий Николаевич, поверьте, не из каких-либо чувств оскорбительных я это сказал, а исключительно в целях того, что ненароком вас не стеснить. А так мы с удовольствием примем ваше приглашение. Верно, Андрей Ипатьевич?

Гости отправились в приготовленные Марией комнаты, где их ждала домашняя одежда. Костюмы и обувь экономка забрала с собой, чтоб к утру тщательно почистить и выгладить. Её с Лукерьей ожидала бессонная ночь. Ей начищать гостевые костюмы, стирать и наглаживать рубашки, а кухарке ставить свежий хлеб, чтобы подать к столу еще затемно. А напоследок хозяин приказал разыскать Петьку и наказать ему к утру привести Григория, где бы тот ни находился.

Глубоко за полночь, когда Мария уже клевала носом, ожидая, пока над печкой просохнут рубашки гостей, неожиданной и пугающей трелью ожил дверной колокольчик.
Испуганная экономка взяла керосиновую лампу и, кутаясь в пуховый платок, отправилась открывать, хотя ноги у самой дрожали до колен.
Но благо, звонок разбудил хозяина, и тот показался на лестнице с такой же керосинкой в руках.
Мария распахнула дверь, на крыльце стоял взволнованный начальник местного сыскного отделения.
- Прошу прощения, господин поверенный, - произнес он, завидев в полутьме Глотова, - Григория убили.

Мария в страхе прикрыла рот ладонью. Шушера шушерой, но к дому был зван и принимаем часто.
Глотов побледнел и лишь спросил:
- Как? Когда?
- Заточкой в сердце, - ответил полицмейстер, - буквально два часа назад. Ваше имя он прошептал перед смертью, от того я и здесь.
- Ох, не верю я в такие совпадения, - проговорил за спиной Глотова проснувшийся Филиппов, - ох, не верю.
И тут же официальным тоном обратился к пришедшему:
- Если вам нужно алиби этого господина и его домочадцев, то мы с моим товарищем готовы его подтвердить, коллега. Разрешите представиться, начальник Петербургского сыскного отделения Филиппов Владимир Гаврилович со своим сослуживцем – сыщиком Ковригиным Андреем Ипатьевичем. Здесь находимся по тайному делу государственной важности.

Полицмейстер смутился в присутствии столичных гостей, пробормотал скомканные извинения, отдал честь и отбыл восвояси, удовлетворённый полученным алиби.
- Прикажите-ка, голубчик, нанять извозчика до Абалака, - задумчиво проговорил Филиппов, - сдается мне, милейший Евстратий Николаевич, здесь для вас становится крайне опасно. Как позавтракаем, так и двинемся.


-