Пойдешь на завод!

— Значит, экзамены ты завалил, и тебя собираются отчислить после первой же сессии, — Фёдор Иванович мерил шагами кабинет, скрипя зубами.

— Типа того, — лениво брякнул Сёмочка, развалившись в отцовском кресле и не отводя глаз от экрана новенького телефона.

— И деньги, те самые, что я выложил за репетиторов, за подготовку, за твои «хочу — не хочу», ты просто слил в институтский сортир, так?

— Получается, что так, — равнодушно пожал плечами сын, даже не подняв головы.

— По-лу-ча-ет-ся, что так… — медленно, по слогам, повторил отец и остановился посреди комнаты. — Что ж… Мне всё ясно. Решение тут только одно.

— Ага… — Сёмочка еще глубже вжался в кожаное кресло, как кот, которому требовался максимальный комфорт.

— С понедельника переходишь на заочку и идешь на мой завод. Слесарем второго разряда. В полную смену.

— Чего? — глаза Сёмочки с треском отлипли от экрана смартфона. — Какой еще завод, пап? Ты угораешь?

— Угорать, Сёмочка, на заводе запрещено по технике безопасности. Работать придется до следующей сессии. Если не сдашь, будешь пробираться к директорскому креслу через пот, грязь и бесконечные корпоративы — как я.

— Да че за кринжатина? — Сёма катапультировался из кресла и запротестовал: — Не пойду я к тебе на завод!

— Ну-у, милый мой, не хочешь на завод — тогда в армию, — развел руками отец. —Художник, который тебе на медкомиссии сколиоз нарисовал за мои деньги, быстро всё вернет на место и даже прямую осанку добавит бонусом, — он выдержал паузу, глядя сыну прямо в глаза. — Выбирай сам. Ты уже взрослый мальчик.

— Пап, да я не хочу на завод, — глаза Сёмы наполнились слезами. — Там одни скуфы тупые, быдло древнее, которое только водку жрет, курит всякую дрянь и анекдоты свои похабные травит, как, как… — он сглотнул, — как бабушка!

— Знаешь что, Сёма! — отец сделал два уверенных генеральских шага в сторону отпрыска и пугающе тихим голосом произнес: — Будешь ерепениться — поедешь на полгода к бабушке.

— Тогда завод, — уверенно закивал Сёмочка, — определенно завод. Завод — это круто!

Завод был и сам не очень рад тому, что отпрыск директора будет слоняться в интимной близости: подглядывать, подслушивать, ковыряться, так сказать, в самой душе предприятия. Мужики только что с трудом выжили последнего подхалима Лизунова, что на всех доносил начальству, а тут целый директорский сын. Чтобы такого выжить, надо что-то посерьезнее, чем раскаленная арматура и солидол.

В первый же день Сёмочку приставили к одному крупному мужчине повышенной усатости, который молча работал на станке и ни о чем не просил новичка — чтобы тот случайно не отрубил себе часть своей анатомии.

— А когда перерыв? — спросил Сёмочка через час бесполезного стояния возле работяги.

— Перерывы каждые два часа по десять минут.

— И всё, что ли? — громко возмутился Сёмочка.

— И всё, — сказал мужик, продолжая работать. Но не прошло и полминуты, как он не выдержал и начал громко возмущаться: — Меня тоже бесит! Сто раз подходил к начальнику цеха с предложением добавить семь минут перекура на каждый час для повышения производительности, а также сократить пятницу до трех часов дня за счет распределения погрузочных работ на другие дни. А еще в среду, когда привозят сырье, можно было бы разделить обязанности между рабочими так, чтобы каждому досталось по одному большому перекуру. У меня целая формула есть. Я ее полгода рассчитывал, а Иваныч знай свое твердит, что я всё это выдумал и просто циферки между собой в тетрадке переженил как мне нужно. Осел упертый! А ведь по моим расчетам контора могла бы через год повысить доход на полпроцента! — он показал исписанный цифрами от корки до корки грязный блокнот.

У Сёмочки чуть телефон из рук не выпал.

— Вы что, математику преподавали?

— Да не, — махнул тот рукой, смущенно улыбаясь. — Куда мне. Я просто курить люблю. С пяти лет начал — пацаны в деревне научили. А когда курю, считать нравится. За хорошей сигареткой мужикам обычно налоговые вычеты составляю.

— Слушайте, так давайте я с отцом поговорю, покажу ему вашу формулу? Я тоже больше перекуров хочу! И в пятницу пораньше сваливать. А-то батя грозился за мной по камерам следить, чтобы я не уходил раньше времени…

— Не, я не пойду. У нас инициативных не любят. Сразу припашут… Или наоборот… — отмахнулся мастер.

— А если я скажу, что сам все высчитал?

Мужчина задумался:

— А ты сможешь эту формулу объяснить?

— Если расшифруете, то смогу.

— В принципе, смогу. Там несложно — было бы желание.

Следующие три перекура ушли на обсуждение расчетов. Мужчина, представившийся Толиком, не соврал: формула действительно оказалась проще, чем выглядела на первый взгляд. Просто говорил он на доступном человеческом языке, минуя термины и растолковывая через «такую-то мать» особенно сложные моменты.

На следующий день, принеся конспекты бывшего одногруппника, Сёмочка спросил:

— Слушайте, а вы не могли бы глянуть вот это и объяснить мне, как решать?

— Не, братец, мне работать надо, — отмахнулся Толик.

— А за блок хороших сигарет?

Так у Сёмочки появился репетитор по линейной алгебре и математическому анализу. Учиться Сёма хоть и не любил, но перспектива всю молодость провести на заводе возле такого вот Толика радовала еще меньше. Правда, вскоре Сёму перевели на другой участок, где другой мастер и слышать ни о каких алгебрах не хотел. Он вообще никого не слышал, потому что сам говорил так много и так громко, что даже станки с их грохотом смущенно затихали. Судя по морщинам, этот дядя застал отмену крепостного права. К тому же он часто любил заводить длительные монологи про царизм, революцию, смутные времена, да и вообще любил умничать на любые исторические темы: сыпал фактами, фамилиями, датами, событиями. Сначала Сёма думал, что старик просто несет ахинею, но после нескольких запросов в Гугле стало ясно, что мужчина ходячая энциклопедия.

— А что вы знаете из истории экономических учений? — спросил как-то Сёма, когда у него отвял третий набор ушей после очередного пятичасового монолога мастера.

Тот впервые за долгое время замолчал. В этот момент уровень шума на заводе резко снизился на тридцать процентов, и некоторые люди впервые вынули из ушей беруши.

— Я всё знаю, — уверенно сказал мастер, — просто сегодня не в настроении.

По возвращении с работы мужчина заперся от семьи в комнате, выложил круг учебниками из библиотеки, зажег свечи и, бубня себе под нос что-то вроде «будет меня еще какой-то сосунок носом тыкать», вышел в открытый интернет. За двенадцать часов он всосал в себя объем информации в несколько терабайтов — похлеще, чем Нео в «Матрице». Утром, размяв язык на жене, зяте, внуках и двух соседних подъездах, мужчина пришел в цех и влил в уши Сёмочки столько знаний по предмету, что парень несколько дней мог общаться только терминами из истории экономических учений.

По самой экономике Сёма тоже очень быстро нашел репетитора, да и не одного. Дело в том, что на заводе каждый второй умел считать зарплату, знал, из чего складывается весь валовой доход предприятия, как его увеличить, вычленить оттуда маржу, правильно развести по налогам, вложиться в материал и распределить остатки на коллектив. Нужно было только дождаться дня получки, и цех превращался в настоящую Уолл-Стрит.

С философией тоже проблем не было. Сёмочка несколько раз наблюдал драку в раздевалке, когда лбами сталкивались сторонники «реализма» и «эмпиризма». А потом он случайно попал на корпоратив, где его тут же окружили и втянули в разговор по душам. Пьяные слесари, досконально постигшие критическую философию Канта и на собственной шкуре прочувствовавшие структуру человеческой сущности, не могли держать это знание в себе. Домой Сёмочка вернулся перерожденным и слегка контуженным.

Сёмочка начал втягиваться в работу на заводе. Не то чтобы ему было там весело или он нашел друзей. Да и месячная зарплата напоминала его обычные траты в выходные на гулянках. Но у него появилась возможность утереть нос отцу и показать, что тот — никудышный руководитель. Паренек был всё еще очень обижен этой ссылкой. А тут оказалось, что завод терпит убытки, а рабочие разбегаются, как при извержении Везувия. Пообщавшись с коллективом, Сёмочка начал понимать, что простые работяги знают всю внутреннюю кухню и даже немного больше. Если внимательно прислушаться, расшифровать мат и отфильтровать три вагона бреда, можно получить неплохой отчет и составить план развития. С этими планами Сёмочка и заявлялся то и дело к начальнику цеха, бригадирам и в бухгалтерию. Он подробно — в цифрах и с щедрым использованием ярких эпитетов (как его научили коллеги) — разъяснял, где и в чем начальство не замечает проблем, а где и вовсе ведет себя как сборище паразитов.

Сначала Сёму просто слушали с вежливой улыбкой, а когда он уходил, забывали всё, что он только что говорил. Отец тоже не обращал внимания на инициативы сына, объясняя это тем, что яйца курицу не учат. Но после того как Сёма начал жаловаться маме, а та, в свою очередь, начала жаловаться своей маме, а последняя стала часто приезжать в гости, — к Сёмочке стали прислушиваться.

Надо сказать, что простые мужики Сёмочку стали уважать. К станкам его по-прежнему не подпускали и даже запрещали вынимать руки из карманов во время работы, зато охотно делились с ним своими соображениями. Наконец-то у простых людей появился мостик к начальству, по которому они начали маленькими партиями посылать обозы с предложениями, и жизнь на заводе стала чуточку, но лучше. А сам Сёмочка стал лучше понимать, на кого он пошел учиться и зачем.

И вот когда мужики коллективно разработали пакет грандиозных предложений и план по строительству отдельного блока для тихого часа, Сёма сдал сессию и перешел на второй курс. Отец тут же закатил внеплановый корпоратив, на который не был приглашен ни один рабочий с производства. Отмечали успех только «кабинетные».

Сёма больше не появлялся на заводе. Отец вернул его на очную форму обучения и снова пустил транши со всеми дотациями. Постепенно нововведения стали упраздняться, завод медленно, но уверенно перемалывал любые инициативы сотрудников, возвращаясь к модели «делай, как говорят, и не умничай».

А через четыре года на предприятие пришел молодой прилизанный директор по экономическому развитию. Он выглядел как типичный выпускник вуза: чистенькая рубашечка, очочки, нахальный взгляд — и, судя по виду, никогда не нюхал заводской пыли. Многие решили, что сейчас этот «специалист» дозатянет гайки и закроет последние щели, через которые на производство поступает воздух свободы. И лишь те, кто работал на заводе давно, узнали в этом парнишке того самого Сёмочку и с осторожной радостью протянули ему руки.

— Где там Толик? — спросил Сёма первым делом и достал из рюкзака блок хороших сигарет. — Мне нужно сопоставить графики отпусков и заказов на два года вперед.

Александр Райн