Я утоплю вас в своей нежности. Кричи-не кричи...

\моё\
Предыдущий https://www.yaplakal.com/forum40/topic3088976.html?hl=#
Как далеко может завести их фантазия и «добро» оперов, я не представляю. Самое ужасное — это ощущение «тюрьмы в тюрьме». Если, попав в тюрьму, ты понимаешь: всё, срыва нет, на определенный срок ты живешь так, но все же твоя жизнь сопряжена хоть с какими-то правами; ты можешь быть с чем-то не согласен, протестовать, отстаивать свое мнение. Я же в этом, и так лимитированном в правах пространстве, оказался просто в колодце, где вообще нет ни прав, ни права голоса, ни желаний — мое существование полностью брошено на произвол этих уебков, младше меня на много лет и с полным отсутствием мозгов.
— Ну что, тварь, продолжим?
У него в руках отрезок арматуры сантиметров шестьдесят-семьдесят. Специально, ублюдок, держит где-то, прячет для таких целей!
— Сейчас ты мне всё расскажешь! До тебя тут здоровее был, и то через час раскололся. Всё рассказал, лицо нетрадиционной ориентации. И ты расскажешь. Ты у меня сотый где-то. Так что опыт с такими тварями, как ты, есть.
________________________________________
Он заходит в ноги, и я его не вижу. Тупая плоская боль выгибает меня рыбкой на шконке. Бьет плашмя по спине, попадая в позвоночник. Спускается ниже. Острая боль в пояснице. Наворачиваются слезы, мычу, чтобы хоть как-то выдохнуть напряжение. С размаха хлестко бьет по заднице. Очень больно. Пытаюсь скорчиться и повернуться на бок. Не дают: один из них сидит на моих ногах и держит меня в одном положении.
Сколько времени прошло? Сколько они запланировали? Ведь планируют они что-то, не просто гасят меня?! Надеюсь, по крайней мере. Холодный пот прошибает от неожиданных ударов и страха. Руки затекли, пытаюсь покрутить ими, чтобы размять, но ничего не получается. Как только начинаю двигаться — удары становятся сильнее.
— Давай-давай, рассказывай. Ты думаешь, я не люблю молоденьких? — равнодушно спрашивает Макс. — Очень люблю. Лет тринадцать-четырнадцать, самый сок! Свеженькие целочки, молоденькие, узенькие! Но всё по согласию. Я их не насилую, не принуждаю. А ты, импотент сраный, жизнь им ломаешь, судьбу...
Я мычу, верчу головой.
— Что-что?!
Мне вытаскивают полотенце, ожидая признания. Я дышу, наслаждаюсь секундами, собираю слюну, смачиваю гортань.
— Я не насиловал никого! — хриплю я. Язык не слушается, горло сухое колет и болит.
— Что?! Чего ты там мямлишь?!
— Я не насиловал никого! — повторяю я.

Очень тяжело говорить. Когда душили, они то ли кадык сместили, то ли пережали сильно горло — я не могу сглотнуть и тяжело дышать.
— А кто насиловал?
— Я не знаю!
Удар в печень.
— А-а-а!
— Блядь! Закройте ему пасть! — проявился Старый, не участвовавший в экзекуции. — На хуй надо, чтобы его услышали.
«Ага! — подумал я. — То есть на самом деле хорошо бы, чтобы всё происходящее было тайным. Ну, единственное, что радует — по проверке это закончится. И тогда придется...»
Как это ни стрёмно, но вторую такую ночь я не выдержу. Хотя еще эта не закончена! Который час? И что еще впереди? Насколько далеко они могут зайти? Я боюсь это даже предположить. Они знатоки. Удары резкие, хлесткие. Тело и мозг доведены до такого состояния, что сокращаюсь, слыша звук занесенной руки или краем глаза замечая такое движение. Стараюсь корчиться от любых ударов и не замечаю, как они значительно ослабевают. Дергаюсь по-прежнему. Хохот.
— Смотри, дьявол, я еле-еле, а он косит спецом.
Блин! Меня поймали — будет хуже. Так и есть.
— Ну, готовься, насильник! Новая фишечка! — басит, по всей видимости, Здоровяк.
Он слезает с моих ног, продолжая держать их руками. Макс примеривается, готовится.
— Погнали!
Резкий сильный удар по пяткам. От боли темнеет в глазах. Она проникает в каждый нерв ног, разрывая его и нещадно дергая, доходит до паха и сводит в судороге промежность. Боль, поднявшись, отдает в почки, и я скручиваюсь как гусеница. Руки затекли и распухли. Хохот.
— О-о-о! Ты смотри, как закрутило-то! Ну-ка!
Еще серия ударов. Страшная боль, дико ноют костяшки, передавая страдание суставам, выворачивая их. Я плачу, закусив сухим ртом вафельное полотенце.
— Давай, сука, рассказывай! Что у тебя за притон был на площади Мира?!
Опа! Вот это номер! Значит — есть задание! Они выбивают из меня конкретную информацию. Ну, хоть какая-то определенность! Хотя к чему она мне?
Еще удар и еще!.. Я как уж изворачиваюсь на зафиксированных руках. Порой не могу рассчитать резкость — такая сильная боль, и выкручиваю до вывиха руку.
— Ну, так расскажи, как ты молоденьких девочек в притон за шоколадки заманивал?
Я верчу головой.
— Чего?
Снова верчу.
— Не знаешь, про что я?
Киваю.

— Продолжаем. У меня полно, Алёшенька, сил.
Первый раз меня по имени называют. К чему это?
— Странно тебе, дорогуша, что так ласково тебя называю? — Тьфу ты, психолог доморощенный. — Может, мне искренне жаль тебя. Может такое быть? Не справиться тебе с этой страшной страстью. Пересиливает она тебя.
Удар по пяткам так, что я задыхаюсь от боли.
— А это тебе наказание! Что ж ты думал, когда трогал этих девочек?!
Еще удар. Полотенце как пенопласт скрипит по сухим губам, режет высохший язык. А-а-а! Еще удар! Соблюдает, тварь, какую-то четкую периодичность ударов — я не привыкаю к боли, она каждый раз внезапна.
________________________________________
— Так что там по притону? А?
Я пытаюсь что-то сказать, он снимает полотенце.
— Я не знаю ни о каком борделе! Это враньё! Я не участвовал в таком! — неслушающимся языком говорю я.
— А в чем участвовал?
— Ни в чем таком... — я не успеваю договорить.
— Ну, понял, Лёша, понял тебя, — он сделал жест рукой, мне вновь зажали рот и, накинувшись втроем, перевернули меня на спину.
Что они придумали, твари?! Улыбаются. Хрен с ними — так, честно говоря, легче: когда видишь их удары, хоть немного группируешься. Они привязывают руки к шконке, один садится на ноги. У того, которого этот Макс называет Зверь, непропорционально большая голова и отсутствующий, страшно-ледяной взгляд. Я выгибаюсь, потому что не могу согнуться, чтобы спрятаться от следующего удара.
Удар по яйцам, кроме болевых ощущений, страшен психологически. Яд, без эмоций. Макс похлопывает по руке арматурой и, размахнувшись, глядя мне в глаза, бьет плашмя. Живот втекает в позвоночник.
В соединении с механизмами — знания анатомии, представления о психологии. Я не оговорился, именно «представлениями», потому что если бы это было «знанием» — эффект был бы сильным и полным. А так — я понимал, что они делают, чем это продиктовано, даже в таких мелочах, как накинутая на лицо простынь. И этим я был сильнее их. Но ощущение боли, в отличие от психологических реакций, я отключить не мог и мучился нестерпимо.
— Не хочешь, значит, рассказывать про Сенную?! Хорошо! Ты думаешь, нам только это известно?!
Снова зашевелилось: страх, почему-то чувство возможной вины. Может, чаще всего жертвы от пыток соглашаются оклеветать себя из чувства вины? Рефлекторно роюсь в памяти — что же я такого сделал? И тут же откидываю эту мысль: бред! Не поддавайся!
Отвязывают молча мне руки (я пытаюсь сопротивляться), и втроем укладывают меня на живот. Что, суки, вы еще придумали?
— На Московском вокзале бродяжек за сладости насиловал? А?! Тебя спрашиваю, тварь?!
Фантазия руководителей не знала границ. На меня хотели повесить все самые грязные «висяки» района.