Ура! Спасибо за главу, не уходите, пусть будет нехороший человек))) Хотя, печку я пропустила, а вот нехорошего человека увидела, была поражена, что Воронов так выразился
Ни в коем случае не оставлю вас, мои дорогие. Это я вчера психанула просто. Буду перечитывать сразу после выкладки и править этих лиц нетрадиционной национальности, а что делать?
Такие объёмы прочитывать - на это нужна отчаянная смелость.
Пфф, маловато и легко. Я в отпуск уезжаю в понедельник, с интернетом будут проблемы, но из рассылки меня не выкидывайте, пожалуйста. Как смогу, так и буду на связи, чтобы прочитать и прокомментировать. Вернусь 23 числа.
Глава III. Между молотом и наковальней Дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, словно её вынесло взрывной волной. Павел Хохряков, ещё недавно казавшийся монументальным, всесильным хозяином Тобольска, влетел в помещение первым. Он на ходу запахивал роскошный френч, приглаживал растрёпанные волосы и время от времени бросал за спину заискивающий взгляд. От властной разухабистости матросского комиссара не осталось и следа. — Вот, товарищ Ковригин, тута у нас, значица, канцелярия, — торопливо, с непривычным подобострастием докладывал Хохряков, указывая на дощатый стол. — Порядки, значица, наводим. Писаря вот из местных буржуев приспособили, чтоб, значица, декреты в чистописание приводить. Андрей Ипатьевич переступил порог медленно, печатая шаг по рассохшемуся паркету. Он остановился на середине комнаты, недовольно отряхнул обшлаг и тут же согнулся в глубоком, мучительном кашле, от которого плечи заходили ходуном. Прожжённые немецким фосгеном лёгкие до сих пор не прощали фронтовых окопов. Хохряков испуганно затих, готовый бежать за водой, но Ковригин хрипло выдохнул, утёр губы платком и поднял голову. Глаза профессионального контрразведчика, привыкшие за секунду считывать заговоры, неторопливо скользнули по испуганному Порфирию, по стопкам бумаг и остановились на вжавшемся в угол Глотове.
Евстратий Николаевич изо всей силы налегал на набалдашник трости, чтобы не выдать дрожи. Ковригин смотрел на него три бесконечные секунды. Суровое, обтянутое бледной кожей лицо московского посланника внезапно преобразилось, а ледяной прищур глаз исчез, уступая место отчаянной, неприкрытой радости.
— Евстратий! — произнёс Ковригин и сделал быстрый шаг вперёд. — Глотов! Вот так встреча! Он подошёл к писарю и положил ему руки на плечи: — Живой, законник! Хромой, седой, но живой! Хохряков посреди кабинета застыл как вкопанный, так и не коснувшись папахи. Его волчьи глаза изумлённо смотрели то на мелкого, невзрачного писаря, которого он только что собирался пустить в оборот, то на этого изящного, но смертельно опасного уполномоченного ВЦИК, имевшего мандат на расстрел половины Сибири.
Глотов откашлялся, пряча смятение. Сквозь удушающий страх, который сковывал его последние часы, пробилась тонкая, смутная надежда. Дыхание выровнялось. Если Ковригин так искренне рад встрече, если смоленский госпиталь ещё что-то значит в этом безумном мире, то они с Софьей спасены. С таким покровителем Хохряков не посмеет сунуть нос в их каморку, и появится шанс выкрутиться, выдохнуть и увести Воронова прочь из города. — Здравствуй, Андрей, — искренне ответил Глотов, чувствуя, как Ковригин крепко, по-мужски жмёт ладонь. — Добрался, как видишь. Вернулся на родину. Ковригин обернулся к Хохрякову, и лицо в одно мгновение снова превратилось в ледяную маску столичного чекиста, унаследовавшего от предков-дворян холодную непреклонность: — Товарищ Хохряков, оставьте нас. Мне с гражданином Глотовым нужно переговорить с глазу на глаз.
Едва за растерянным матросом закрылась дверь, Ковригин расстегнул плащ, сел на стул, положив ногу на ногу, и сделал знак Глотову, чтобы и тот присаживался. — Удивлён? — поинтересовался он, знакомо, тонко ухмыляясь. — Вижу, что удивлён. — Признаться, да, — честно ответил Глотов. — Не ожидал, что ты окажешься на стороне Советов. — Это вопрос выбора, Евстратий, — парировал Андрей Ипатьевич, глядя прямо в лицо старому другу. — И этот выбор должен сделать каждый из нас. Он резко встал. Порывистое движение вызвало новый приступ кашля. Сердце Глотова наполнила жалость при воспоминании о том, как в грязном полковом лазарете он гладил по плечам умирающего товарища. — Старый мир рухнул окончательно, — продолжил Ковригин, откашлявшись. — Я ведь надеялся на Керенского до последнего. Но эсеры хотели продолжать войну до победного, а ты сам побывал под бомбёжками и видел, куда катится фронт. Россия не выдержала бы и года той мясорубки, в которую её загнал Романов. — Но большевики, — попытался возразить Глотов, — разве это спасение? — Да! — припечатал Андрей Ипатьевич. — Тогда, в семнадцатом, Ленин просто прекратил бойню и спас этим государство. Это выход, Евстратий, и не просто выход — это единственный путь вперёд. — Я видел, как утром расстреляли полубезумного и совершенно безвредного старика. Ковригин махнул рукой — пустое — и налил из графина воды, чтобы успокоить раздираемую грудь. — Для этого я и здесь, товарищ Глотов, — официальным тоном сообщил чрезвычайный уполномоченный. — Если сейчас мы, русские офицеры и законники, не пойдём впереди этих неотёсанных хамов, они утопят Россию в крови. Помоги мне, друг, прошу. Ковригин аккуратно поставил стакан на дощатый стол и вернулся к креслу. Он раскрыл серебряный портсигар, вытащил папиросу и принялся неторопливо её разминать.
— Расстрельные списки я составлять не буду, — твёрдо ответил Глотов. Но Ковригин лишь усмехнулся в ответ: — Да Господь с тобой, Евстратий, а то я не знаю этой щепетильности. На такое у меня есть идиот Хохряков, а мне нужна твоя сыскная голова. Три дня назад на окраине Тюмени, у лесопилок, обнаружили труп неизвестного дезертира. Обыкновенная дорожная поножовщина из-за денег, судя по всему. Но нападавший, по донесению местной милиции, ранен — на щепках осталась кровь, а бежал он, судя по следам, на север, по направлению к вашему Нижнему посаду. Нашли извозчика, с которым тот расплатился вот этим. Ковригин залез в боковой карман гвардейского френча, достал жестяную коробку и небрежно поставил её на потёртое сукно стола. Внутри что-то глухо и увесисто звякнуло. — Местная ЧК уверена, будто пахнет офицерским подпольем. Глотов, беззвучно спросив разрешения, открыл жестянку, хотя сам не сомневался в том, что там увидит. На дне лежали царские червонцы со скрещёнными пушками. — В Тюмени сейчас хаос, — продолжал Андрей Ипатьевич, — и мне не хочется, чтобы хохряковские олухи из-за этой бытовой кражи перевернули Тобольск вверх дном и перестреляли половину твоих бывших коллег по суду. Помоги мне составить тихую, процессуальную справку по местным лекарям, частным аптекам и постоялым дворам. Раненый беглец непременно попытается раздобыть притирки, бинты или салицилаты. Давай перехватим его без лишнего шума и закроем это глупое дело. Кстати, монета любопытная, правда? Глотов посмотрел на друга. Ковригин улыбался открыто и честно, но в глазах его плескалось холодное, опасное спокойствие. — Конечно, Андрей, я помогу, — согласился Евстратий Николаевич.
Глотов вернулся на Большую Пятницкую, когда апрельские сумерки уже налились сизой, пронизывающей сыростью. Шёл он медленно, чтобы попытаться привести мысли в порядок. Едва за ним захлопнулась дверь, Софья Александровна выскочила навстречу из кухонной каморки. Она даже не успела снять сестринское платье, в котором ходила в Дом Свободы. Глаза, обведённые тёмными кругами от бессонных ночей, испуганно округлились. Женщина без слов поняла всё по одному только серому, словно иртышский известняк, лицу мужа. Глотов аккуратно повесил сюртук на гвоздь, прошёл в комнату и бессильно опустился на табурет возле п е ч у р к и. Софья присела перед ним на колени и бережно накрыла его руки своими. — Евстратий, ради Бога, не молчи, — едва слышно прошептала она. — Хохряков? Тебя обыскивали? — Хуже, Сонечка, — вздохнул Глотов. — Ковригин приехал. Он назначен Чрезвычайным уполномоченным от Москвы. Софья Александровна охнула и инстинктивно прижала ладонь к губам. Она прекрасно помнила этого утончённого контрразведчика с манерами гвардейца и повадками затаившегося тигра. — Ковригин знает, что раненый из Тюмени пробирался в Тобольск. Он приказал мне составить справку по всем местным лекарям и частным аптекам, куда беглец может прийти за бинтами и салицилатами. — Глотов перехватил тонкие запястья жены, притянул к себе и уткнулся лбом в её плечо.
— Я согласился, — глухо продолжил Евстратий. — У меня не было выбора, понимаешь? Отказать ему — значит сразу выдать себя. Ковригин не безграмотный матрос, его не обманешь. Он перевернёт весь Нижний посад, и если наткнётся на след, не пощадит ни меня, ни тебя, Соня. Никакая старая дружба его не остановит. Софья Александровна замерла, прижимаясь к груди мужа. Ей казалось, что сквозь доски пола она слышит, как в глубоком подвале, за потайной поленницей, тяжело и хрипло дышит Воронов. А прямо под пружинной кроватью лежали остатки шинели, которые в любую секунду могли превратиться в расстрельный приговор.
— Давай, Соня, — хрипло шептал Глотов, удерживая дверцу печки. — Большевики скоро весь Нижний посад перетряхнут, и если найдут хоть лоскут этой проклятой шинели — мы пропали. Софья Александровна, закусив губу, яростно кромсала ножницами остатки вороновской одежды. Первая же полоса, брошенная в топку, неохотно занялась на берёзовых углях. По комнатке тут же пополз густой, приторный и ни с чем не сравнимый запах палёной шерсти. Глотов только успел схватить кочергу, чтобы протолкнуть ткань глубже, как в дверь раздался вежливый стук. Супруги замерли, обменявшись испуганными взглядами. Железо в руках Евстратия Николаевича мелко дрогнуло. — Хохряков? — одними губами спросила Софья, бледнея. — Нет, матросы так не стучат, они двери прикладами вышибают. Глотов торопливо захлопнул чугунную дверцу, максимально прикрыл поддувало, чтобы унять едкий дым, и отправился открывать. В дверях, широко улыбаясь, стоял Ковригин с небольшим кожаным саквояжем. — Извини за поздний визит, Евстратий, — вежливо произнёс Андрей Ипатьевич, переступая порог. — Но в здешних гостиницах царит такое убожество и пьянство, что я решился на крайнюю дерзость — напроситься на постой к старому другу. Помнится, в благополучные времена мы весьма недурно беседовали в этих стенах. Полагаю, Софья Александровна не откажет мне в чашке горячего чая? Столичный гость едва заметно потянул носом воздух, но тут же перевёл взгляд на хозяев. Из саквояжа чрезвычайный уполномоченный принялся доставать невиданные по той поре роскошества: обёрнутый в чистую салфетку пышный каравай белого тюменского хлеба, кусок ладного розового сала и плотную коробочку из-под монпансье, доверху набитую чистым, колотым рафинадом. — Вот, извольте, сударыня, — Ковригин учтиво поклонился Софье, мазнув равнодушным взглядом по покрасневшим от тяжелых ножниц пальцам хозяйки. — Нехитрые столичные пайки. На голодный желудок, знаете ли, разговоры не клеятся.
Софья Александровна, призвав на помощь хладнокровие, гостеприимно засуетилась у стола. Руки слегка дрожали, когда она выставляла скромную посуду и то самое уцелевшее кузнецовское блюдечко с незабудками. Глотов вернулся к печке, незаметно подвигая табурет так, чтобы загородить собой буржуйку. Из щелей, несмотря на закрытую заслонку, всё ещё пробивался едва заметный, едкий дымок. Софья поспешно заварила принесённый гостем цейлонский лист. По кухне поплыл аромат настоящего чая, но сквозь него настойчиво проступал дух горелой шерсти. Ковригин устроился у стола с тем дворянским благородством, которое позволяло ему изысканно выглядеть даже в тесной подвальной комнатке, деликатно отрезал кусочек хлеба и, пригубив горячий напиток, заговорил: — Я безгранично рад, Софья Александровна, что вы по-прежнему трудитесь на медицинском поприще. Доктор Боткин отзывался о вашей исполнительности с величайшим почтением. Скажите на милость, как себя чувствует ваш маленький пациент в Доме Свободы? Этот несчастный Алексей Николаевич. Насколько тяжело его нынешнее состояние? Софья Александровна замерла с чайником в руках. Глаза Ковригина оставались открытыми и честными, но на дне зрачков чёрным, густым покрывалом лежала мёртвая тьма. — Цесаревичу очень плохо, Андрей Ипатьевич, — тихо и твёрдо ответила Софья. — Последний ушиб вызвал сильнейшее внутреннее кровотечение. Нога совсем отнялась, он не может даже сидеть без посторонней помощи, а боль изматывает его круглыми сутками. — Вот как, — Ковригин задумался и принялся неторопливо размешивать сахар. Ложечка мерно, по-кабинетному постукивала о фарфор. — Скажите мне как опытная сестра милосердия, Софья Александровна, способен ли ребёнок в его положении перенести долгую дорогу? К примеру, в глухом тарантасе по разбитому Тюменскому тракту, а затем в железнодорожном вагоне? В комнатке словно выкачали воздух. Глотов застыл у печи, не смея пошевелиться. Ковригин приехал в Тобольск не просто ловить мифических заговорщиков. Москва прислала своего лучшего ищейку с одной целью — подготовить эвакуацию Романовых. И повезут их отнюдь не в Крым. Софья Александровна побелела, но нашла в себе силы сделать шаг вперёд и твёрдо встать перед гостем: — Бога ради, Андрей Ипатьевич, о каком пути может идти речь? Любая тряска по весенней распутице убьёт мальчика через десять вёрст. Смерть наступит от внутреннего кровоизлияния прямо в дороге. Его нельзя перевозить, слышите? Пожалейте его, это всего лишь больной ребёнок!
Ковригин поднял на неё холодный взгляд, и на тонком лице вновь проступила утончённая, едва заметная улыбка. — Благодарю вас за честность, Софья Александровна, — негромко произнёс он, сделав глоток чая. — Ваше профессиональное мнение чрезвычайно важно для дела революции. А у вас в печурке, Евстратий Николаевич, никак дрова сырые попались? Уж больно дым у них специфический. Глаза режет. Глотов на мгновение перестал дышать. Проклятая память услужливо выпростала из закоулков допрос товарища прокурора Серебряного в казематах омской комендатуры: «Что вы сжигали в камине, господин Чулков? В глаза смотреть!» — Это ветошь, товарищ Ковригин, — пришла на помощь Софья. — Просто грязные тряпки из Дома Свободы. Евгений Сергеевич просил не уничтожать их там, потому что у Александры Фёдоровны от этого запаха начинается удушье. — Ну да, ну да, — легко согласился Андрей Ипатьевич. — Императрица наша бывшая — дама нежная. В это время наверху опять что-то грохнуло, над головами собравшихся протопали подкованные сапоги, а Кондратьич громко выкрикнул что-то по-латышски. Ковригин поморщился, когда в чай с потолка ссыпалась пыль, отодвинул чашку на середину стола и на секунду замер, уставившись на раму. К счастью, Софья успела отмыть стекло от крови, но Глотовым казалось, будто упорное внимание комиссара просчитывает: могло ли в небольшое окно у самой земли поместиться тело взрослого мужчины? Чрезвычайный уполномоченный поднялся, прошёл мимо застывшей с чайником в руках Софьи, мимо словно приклеенного к месту Евстратия и подошёл к злосчастному переплету. Он будто невзначай подёргал задвижку, провёл пальцами по подоконнику и посмотрел на кровать. Софья вцепилась в чайник как в последнюю надежду, отчаянно боясь его уронить. Из-под покрывала, которое в спешке не успели поправить, предательски выглядывал серый хлястик. Но сверху нестройно и фальшиво грянули очередную песню, и Ковригин, поморщившись, перевёл взор на потолок: — Какое неслыханное варварство. Евстратий, проводи меня наверх. Надеюсь, в доме твоего батюшки уцелела хоть одна приличная постель. Пора прекратить этот бедлам. Глотов с облегчением поднялся и пошёл за Андреем, по дороге ободряюще пожав Софье руку.
Парадная анфилада покоев встретила их удушливым прокуренным воздухом, запахом пролитой брусничной настойки и тем особым казарменным убожеством, которое неизбежно приносит с собой любая революция. В бывшей гостиной, где когда-то на лакированном паркете стоял ореховый гарнитур, теперь высились штабеля неструганых берёзовых дров. На дореволюционных шёлковых обоях красовались жирные пятна, а уцелевший рояль Кондратьич приспособил под обеденный стол. Крышка инструмента была сплошь изрезана ножами и уставлена пустыми бутылками из-под самогона, который стрелки нещадно реквизировали у населения. На полу вповалку спали двое латышей, прямо в грязной обуви. Сам полуодетый Кондратьич, застигнутый врасплох, испуганно вытянулся во фрунт посреди залы. Латышская спесь испарилась в одно мгновение под ледяным взором чрезвычайного уполномоченного. Ковригин шёл медленно, брезгливо обходя лужи грязной талой воды, нанесённой с улицы. Он не кричал, не махал оружием, но лицо дышало таким молчаливым гневом, что у Кондратьича мелко задрожали губы. Андрей Ипатьевич остановился перед роялем, двумя пальцами приподнял обглоданную корку хлеба, покачал головой и тихо, с убийственной вежливостью произнёс: — Какое невероятное, дремучее свинство. Глотов стоял чуть позади и буквально кожей чувствовал, что прямо под ними в каморке Софья сейчас достаёт из-под кровати остатки шинели и несёт их в подпол. Профессиональный филёрский слух Евстратия Николаевича улавливал каждый шорох снизу. Ковригин обладал слухом не худшим, поэтому надо было во что бы то ни стало заглушить шаги жены. — Да уж, Андрей Ипатьевич! — нарочито громко проговорил Глотов, со стуком опуская трость на паркет, так что Кондратьич вздрогнул. — Разворотили родительский дом. Ты погляди, погляди на инструмент-то, они же на него селёдочные головы складывают! Ковригин удивлённо приподнял брови и оглянулся на необычайно расшумевшегося писаря, но Глотов не умолкал, продолжая стучать набалдашником и двигать уцелевшие венские стулья, создавая как можно больше технического шума.
А в это время в глубокой, сырой темноте подземелья Софья Александровна работала на ощупь, боясь зажечь даже огарок свечи. В тишине подвала, сквозь которую глухим эхом доносился раскатистый, неестественно весёлый голос Евстратия, она, стоя на коленях, лихорадочно перевязывала Воронова. Поручик бредил. Его лоб был горячим как печной кирпич, а из разорванной пулей плоти шёл тяжёлый, сладковатый дух гниющей крови. — Тихо, тихо, ради Бога, молчите, — испуганно шептала Софья, зажимая Воронову рот ладонью, когда тот пытался хрипло позвать хорунжего Федьку. Прямо над её головой мерно прохаживался чрезвычайный уполномоченный. Софья Александровна зубами разорвала бинт, смочила его крепкой марганцовкой и взмолилась про себя, чтобы муж наверху не умолкал ни на секунду, а раненый белый офицер под её руками не закричал от жгучей боли, выдавая их общую могилу на Большой Пятницкой. Но Воронов лишь до крови прокусил нижнюю губу и крепко зажмурился. Софья оставила ему два порошка аспирина, большую кружку воды и, наскоро задвинув поленницу, поспешила наверх, отряхиваясь по дороге от подвальной грязи и пыли. Едва она влетела в каморку, как дверь распахнулась, впуская супруга с Ковригиным. — Ну, что же, Евстратий, — жизнерадостно проговорил комиссар, — значит, договорились: я у тебя пару-тройку дней поживу. — Сонечка, — с облегчением сказал Глотов, — Андрей выгнал латышей, и сейчас никто не будет тебе мешать по ночам своими тоскливыми песнями. — Благодарю вас, товарищ Ковригин, — искренне отозвалась Софья. — От всей души благодарю. — Не стоит, сударыня, — с полупоклоном ответил чрезвычайный уполномоченный. — Сегодня уже поздно, а вот завтра пожалуйте ко мне на чай, друзья. Едва за Ковригиным закрылась дверь, Софья без сил опустилась на табурет, где давеча сидел опасный гость. Наверху, за толстыми досками наката, послышались уверенные, неторопливые шаги уполномоченного и испуганный голос Кондратьича, наводящего порядок в одной из разгромленных комнат. Силы, державшие чету заговорщиков эти последние часы, рухнули в один миг. Руки Софьи, всё ещё испачканные подвальной земляной пылью, мелко и неудержимо дрожали. Она, не отрываясь, смотрела на чашки, в которых остывал чай с плёнкой пыли на поверхности. Евстратий Николаевич бессильно прислонился спиной к остывающей печке. — Он почуял след, Соня, — тихо произнёс Глотов. — Это его «ну да, ну да», этот взор на окошко. Ты не знаешь Андрея так, как знаю я: он может не спать сутками, если выйдет на охоту. Будет пить чай, кашлять и улыбаться, но из головы эту раму и запах палёного сукна уже не выкинет. Он обложил нас, как волков. Софья Александровна подняла на мужа усталый взгляд, в глазах отражались багровые угли. Кошмар, запертый под их ногами, сделался осязаемым. — Евстратий, поручик очень плох. Из раны идёт тяжёлый, сладкий запах — это гангрена. Концентрированный марганец уже не выжигает заразу, пуля занесла грязь глубоко в кость, а сам Воронов вряд ли проживёт ещё три дня. Если начнётся сильный жар, его бред будет не удержать никаким морфием. Он закричит прямо под ногами Ковригина. Глотов зажмурился, и в ушах снова тонко, на одной ноте зазвенел тот самый прифронтовой зуммер Молодечно. Капкан захлопнулся окончательно. Наверху, за досками потолка, мерно и страшно, точно маятник часов расплаты, прохаживался чрезвычайный уполномоченный ВЦИК, а внизу, за потайной поленницей, медленно умирал царский поручик. Этой ночью супруги спали чутко, просыпаясь от каждого шороха и боясь, как бы не вскрикнул Воронов. И хотя в особняке царило безмолвие, Евстратий был уверен, что Ковригин стоит у окна в верхних покоях и улыбается, глядя на темную тобольскую улицу. Но часы предрассветной мглы прошли спокойно. Едва озябшее весеннее солнце разорвало тонкими лучами хмурые тучи, Глотовы поднялись с кровати и начали торопливо собираться на службу.
Из дома Евстратий Николаевич вышел, натягивая сюртук на ходу, а во дворе его уже ожидал Ковригин. Тот прикрыл глаза, поднял голову и подставил бледное лицо первому робкому солнечному свету. — Прекрасная погода, дружище! — воскликнул Андрей Ипатьевич. — Какой восхитительный воздух, не то что в столице. Он предложил Глотову опереться и чинно повёл друга через дорогу, к Окружному суду. — Евстратий, я бы попросил тебя сопровождать меня сегодня к Дому Свободы. — А как же справка, которую ты просил подготовить? — удивился Глотов. — Справка подождёт, — отмахнулся комиссар. — Мне надо, чтобы ты опять побыл при мне писарем — зафиксируешь все нарушения режима, какие мы там найдём. — Хорошо, Андрей, — безропотно согласился Евстратий. — Можешь на меня рассчитывать. Ковригин широко улыбнулся и дружески похлопал Глотова по предплечью. От здания суда они выдвинулись тоже вдвоём. Ковригин нёс знакомый кожаный саквояж и старался не слишком торопиться, чтобы за ним поспевал хромающий товарищ. Парадная лестница бывшего губернаторского дома встретила их неприятным, влажным холодом — дрова здесь экономили безжалостно, и весенний сибирский ветер насквозь продувал огромные окна. В залах господствовал тот особый дух угасания, какой бывает в пристанищах обречённых людей. Они застали венценосную семью в бывшей столовой. Глотов послушно раскрыл конторскую книгу, приготовившись записывать, но пальцы онемели от волнения, едва он взглянул на стол.
В углу, у самого окна, в простом плетёном кресле расположился полковник Романов. На защитном армейском френче Евстратий Николаевич сразу заметил две аккуратные, сделанные женскими руками заплаты на локтях. Бывший владыка огромной империи и член самой богатой династии Европы сидел перед глиняной миской, в которой остывала плохо сваренная пшённая каша, наспех перемешанная с кусочками жёсткой солонины. Рядом на щербатом блюдце лежал недоеденный ломоть тяжёлого, липкого ржаного хлеба из мучного смета с отрубями — точно такой же, какой сам Глотов приносил с работы в рогожном кульке. Бледная Александра Фёдоровна, укутанная в тёплую вязаную шаль, сидела рядом и изредка прикладывала к губам платок. Чуть поодаль, у сиротливо запертого рояля, на низких кушетках примостились три великие княжны — Ольга, Татьяна и Анастасия. Волосы были повязаны скромными белыми косынками, а простенькие, изрядно застиранные домашние блузы выдавали крайнюю степень изношенности царского гардероба. Девушки чинили какое-то бельё, но при виде Ковригина в кожаном плаще испуганно замерли, прижавшись друг к другу. Ковригин остановился посреди залы. Глаза сузились, превратившись в две холодные щели, а с лица на миг сошла ухмылка. Он слишком хорошо помнил прежний блеск Зимнего дворца, чтобы не почувствовать этот удушливый, нищий запах уходящей в небытие эпохи. Андрей Ипатьевич ненавидел Романовых, сославших его прадеда в Сибирь и разоривших благородный дворянский род. И всё же открыто торжествовать над заплатками поверженного врага ему не позволяло воспитание. Он сделал два шага вперёд, чётко, по-гвардейски наклонил голову в строгом, почтительном поклоне и аккуратно выложил из саквояжа на край стола обёрнутый в чистую салфетку пышный каравай белого хлеба, две жестяные банки сардин в масле от «Филипп и Кано» и коробочку колотого рафинада. Романов вздрогнул, оторвал от столешницы замерший взгляд, поднял голову и еле слышно произнёс: — Благодарю вас, сударь, вы весьма любезны. Признаться, мы давно не видели белой выпечки.
Ковригин ничего не ответил, лишь слегка повёл бровью. Он повернулся к застывшим у рояля княжнам, и лицо его смягчилось прежней изысканной любезностью. Ковригин залез во внутренний карман френча, достал три небольшие плитки настоящего довоенного шоколада фабрики «Жорж Борман» в уцелевшей золочёной обёртке и учтиво, с галантным полупоклоном, положил их на крышку инструмента прямо перед девушками. — Извольте, сударыни, — негромко произнёс Андрей Ипатьевич, — скромный столичный привет. Надеюсь, это немного скрасит ваши сибирские будни. Анастасия всплеснула руками, Ольга тихо поблагодарила, опустив взор, а Татьяна бережно прижала шоколад к груди, словно величайшую драгоценность. Сладкого в этом доме не видели с зимы. — Мне необходимо осмотреть жилые помещения, полковник, — официально проговорил Ковригин, вновь поворачиваясь к Николаю Александровичу. — Проводите нас к Алексею Николаевичу. Романов покорно кивнул и повёл гостей в смежную комнату. В спальне цесаревича пахло сердечными каплями, сыростью и госпитальной карболкой. Мальчик лежал на постели под тяжёлым стёганым одеялом. Он был бледнее мела, измученное лицо заострилось, а искусанные от страшной ночной боли губы мелко дрожали. Ушибленная нога, согнутая в колене, была туго обмотана чистыми бинтами. У изголовья, поправляя перьевые подушки, стояла Софья Александровна. При виде вошедшего мужа и Ковригина она отняла руки от подушек и положила цесаревичу на плечи, словно пытаясь его защитить. Андрей Ипатьевич остановился у постели больного. Мальчик смотрел на него не мигая, в наивных глазах не было страха — лишь любопытство. Ковригин щёлкнул застёжками саквояжа и вытащил на свет крупное, чуть сморщенное, но сохранившее тонкий дух мочёное яблоко — жёлтое, пахучее, со вкусом солода и ржаной соломы.
Чрезвычайный уполномоченный медленно подошёл ближе и вежливо, на раскрытой ладони, протянул цесаревичу этот осенний привет из ушедшего мира. — Держи, дружок, — мягко произнёс Андрей Ипатьевич. — Из старых тюменских запасов. Угощайся. Алексей широко округлил глаза. Свежих фруктов он не видел уже несколько долгих, тоскливых месяцев сибирской зимы. Дрожащие пальцы подростка схватили яблоко, и он жадно, со свистом вдохнул медовый, кислый аромат, на миг забыв о терзающей суставы боли. На бледных щеках ребёнка проступил слабый румянец. Они выходили, и Глотов чувствовал спиной взгляды некогда величественной и грозной, а ныне запуганной и голодной императорской семьи. На кованом крыльце Дома Свободы их встретил сам Хохряков, перепуганный до предела. — Матрос, — отчеканил Ковригин, — если я узнаю, что ты и твоя братия воруете еду или дрова у арестованных, пойдёшь в расход первым, остальные — за тобой. Всё понял? — Так точно, товарищ комиссар, — слишком торопливо ответил Хохряков. Отойдя от конвоя на десяток шагов, Ковригин развернулся к Глотову и, глядя прямо в глаза Евстратию, сообщил: — Ждать навигации Москва запретила. Дороги размывает, Иртыш вскрывается. Мы увозим чету Романовых послезавтра по суше на тарантасах. Мальчик и девочки остаются ждать парохода.
Ребята, спасибо, дорогие мои, но следующая глава пока откладывается. У меня сломался компьютер. А там все планы и материалы. Если восстановить не получится, придётся начинать заново. Слава богу, я последнюю главу успела сюда поместить, иначе точно вздёрнулась бы. Представляете, сколько работы пропало бы.
Стоял у окна ... и смотрел в окно. Большая Пятницкая ... тонула в СИБИРСКОЙ распутице Дальге читать не стал
Загуглил бы хоть...
Историческая улица Мира (ранее Большая Пятницкая) в Тобольске находится в исторической части города (в Подгоре) и в последние годы благоустроена как местный «Тобольский Арбат»
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com