Ребята, спасибо, дорогие мои, но следующая глава пока откладывается. У меня сломался компьютер. А там все планы и материалы. Если восстановить не получится, придётся начинать заново. Слава богу, я последнюю главу успела сюда поместить, иначе точно вздёрнулась бы. Представляете, сколько работы пропало бы.
Не расстраивайся сильно, надеюсь быстро восстановят комп, с минимальными потерями. А мы подождём..
Весь остаток дня в Окружном суде превратился для Евстратия в медленную, изощренную пытку. Пальцы, державшие ручку, не слушались, чернила то и дело капали на серую бумагу протоколов, а перед глазами стояло грязное крыльцо Дома Свободы и бледное лицо цесаревича, сжимающего тюменское яблоко. Глотов вздрагивал от каждого скрипа дверей, ожидая, что вот-вот войдут матросы Хохрякова с обыском, но сумерки подступали тягуче и привычно мирно. К дому они возвращались вместе, когда апрельская мгла уже пробиралась в Нижний посад, а густой туман от Иртыша выползал на кривые улочки. Около кованых ворот особняка Ковригин остановился и навалился на плечо Глотова. В груди чекиста снова отозвался сухой, надсадный клекот.
— Замерз я сегодня что-то, — неожиданно мягко, усталым голосом произнес он. — Поднимись со мной наверх, дружище. Софья Александровна, наверное, еще задержится, а мы посидим, потолкуем, как раньше. Отказаться Глотов не посмел. Заметно хромая, он поднялся на второй этаж — туда, где когда-то размещалась отцовская библиотека, а сейчас посредине стоял разложенный топчан, застеленный цветастым покрывалом.
Ковригин действовал не торопясь, с пугающей домашней неспешностью. Сам растопил маленькую изразцовую печь в углу и налил в закопчённый чайник свежей воды. Евстратий Николаевич ждал, пока чрезвычайный уполномоченный начнет беседу, но тот медлил, словно оттягивая неприятные расспросы. Плотная тишина уже начинала тяготить, как вдруг жестяная крышка чайника мелко застучала, исходя глухим паром.
Ковригин разлил по кружкам темный, пахнущий обожжённой травой настой и придвинул гостю колотый сахар на клочке газеты. Опустился напротив, достал из металлической коробочки мятный леденец и закинул в рот. — Помогает от кашля, — пояснил Андрей Ипатьевич, запивая конфету. — А помнишь Абалак, Евстратий? Глотов поперхнулся обжигающим глотком и кивнул. — Хорошее было время, — мечтательно продолжил Ковригин, — честное. Мы здесь, враги там, никаких секретов. А Омск? Не забыл Омск? — Конечно, Андрей, — наконец ответил Глотов, справившись со смущением. — Славное дело было. Мадам Леруа, эта Катерина в её модной шляпке. — Я, кстати, так и не знаю, что случилось в семнадцатом с Карлом, — подхватил комиссар, — и с Осмоловским. Вы же меня сразу в госпиталь сдали, жизнь спасли. А я так и не поблагодарил за это. — Их немцы расстреляли, — пояснил Евстратий Николаевич, — при попытке перехода фронта. — Ну да, ну да, — рассеянно ответил Ковригин. — Вот ведь судьба какая у предателей. У всех предателей такая судьба, Евстратий.
Уполномоченный поднялся из-за стола и отошел к книжной полке. Удивительно, но неграмотные матросы Хохрякова до сих пор не пустили на самокрутки редкие фолианты географического труда «Живописная Россия» Семёнова-Тян-Шанского. Видимо, им дюже понравились роскошные гравюры, украшающие эти увесистые тома, один из которых сейчас и пролистывал Ковригин. — Хороший город, — произнес он, закрыв книгу, посвященную Сибири. — Тихий, красивый. Время здесь словно замерло.
Глотов напряженно ждал, к чему друг ведет этот странный разговор. В то, что его пригласили наверх просто вспомнить Абалак, Евстратий не верил — слишком хорошо знал стоящего перед ним человека. В любой миг обманчивая ностальгия могла взорваться яростным допросом и коронной фразой: «В глаза смотреть!» — Сплю я плохо после фронта, — продолжал Ковригин. — Кашель душит так, что хоть вешайся. А из-за этого всякая чертовщина в голову лезет. Дурные помыслы, Евстратий… Будто кто-то в подполе натужно дышит. Глотов хотел приподняться, но уполномоченный припечатал его обратно на стул одним тяжелым взором: — Хватит, дружище, поигрались в заговорщиков. Пей чай, бери лампу и веди меня вниз. Пора нам познакомиться с постояльцем, не заставляй меня приходить туда с обыском и матросами.
По крутой деревянной лестнице они шли друг за другом. Впереди коптила «Летучая мышь», выхватывая прыгающие тени из углов старого подвала. У Глотова, шедшего первым, перехватило дыхание от сладковатого запаха гниющей плоти — так пахнет в мертвецких. Софья со всеми госпитальными припарками больше не могла сдерживать неминуемую смерть. Воронов в грязной рубахе метался и тихо бредил на промокшем от пота и крови тюфяке. Плечо распухло и посинело, а бинты пропитались сукровицей цвета гнилой вишни. Ковригин перехватил фонарь и молча поднял огонь к лицу поручика: — Надо же. Вот уж не думал, что здесь свидимся. Глотов вздрогнул, перенеся вес на трость. От дверей раздался тихий вскрик вошедшей Софьи. Ковригин резко обернулся. Женщина стояла, прижав к груди чистые бинты, принесённые из Дома Свободы. — Боюсь, сударыня, этому пациенту ваша помощь уже не понадобится.
В подвале, среди пустых бочек из-под мочёных яблок, повисла глубокая, тревожная мгла, прерываемая лишь несвязным бредом Воронова. Глотов старался задержать дыхание, пока уполномоченный, не мигая, смотрел на поручика. Софья, застывшая столбиком у дверей, не выдержала: — Позвольте, товарищ Ковригин, я его хотя бы перевяжу и дам воды. Это всего лишь умирающий человек. Комиссар медленно перевёл на неё странный взгляд. — Я не буду звать латышей, — наконец произнес он. — У Хохрякова вместо мозгов лозунги. Он просто не поймёт, если я вас тут же не расстреляю, и сразу же рапортом доложит об этом в Смольный. Поэтому взялись все втроем и понесли Воронова наверх. Что сказать матросам, я придумаю.
Через полчаса на втором этаже особняка, где когда-то была парадная гостиная, начался допрос. Ковригин, верный юридическому прошлому, не терпел беспредела. На дубовом столе горела приличная десятилинейная лампа, а рядом лежали чистые листы бумаги, активная девушка-непроливайка и массивный вороненый наган. Воронова, которого Софья успела наскоро перевязать, усадили в глубокое кресло, от души изрезанное латышскими ругательствами. От холода и боли сознание поручика прояснилось, хотя губы оставались белыми и сухими. Ковригин сидел напротив, медленно, по-актерски аккуратно наливая в кружку кипяток из чайника.
— Ну здравствуй, Алексей Семенович, — негромко сказал он, и отравленные легкие сипло свистнули, — видишь, как оно повернулось. Воронов слабо, одними углами губ, усмехнулся. В глазах, подернутых смертной поволокой, вспыхнула прежняя офицерская гордость. — Ковригин, — хрип поручика едва пробивался, — бунтарём был, бунтарём и остался. Лучше бы ты меня там, в окопе, бросил, чем видеть, как дворянин и офицер в чекистские палачи заделался. — Я всегда честно служил Отечеству, — тонко улыбнулся Ковригин, но лицо сделалось неподвижным, словно маска, — но сначала эта империя сгноила моего прадеда в Сибири, а потом меня самого швырнула в газовые окопы. А кому служишь ты, поручик? — И я служу своей земле, — слабым голосом ответил подследственный. — Только Родины у нас с тобой сейчас разные.
Софья, стоящая за спиной раненого, не выдержала и сложила руки на груди, обращаясь к чекисту: — Ради Бога, Андрей Ипатьевич, он же сейчас умрет! Чрезвычайный уполномоченный поднялся с места, одернул френч и чеканным тоном, лишённым всяких эмоций, зачитал приговор: — Поручик Воронов Алексей Семёнович, согласно революционной целесообразности и по закону военного времени вы приговариваетесь к расстрелу. Приговор будет приведён в исполнение на рассвете. До утра вы останетесь здесь под моей личной охраной.
Арестованный спокойно улыбнулся и посмотрел на стоявшую позади Софью, которая прижала пальцы к губам, чтобы не вскрикнуть от того, с какой лёгкостью на их глазах вынесли смертный вердикт. — Не плачь, сестричка, — прошептал Воронов. — Оно и к лучшему, я всё равно не жилец. Последняя просьба, Ковригин, — обратился он к комиссару, — не как к чекисту, а как к бывшему капитану Главного штаба и русскому дворянину: не трогай их, они ни в чем не виноваты. Глотов обнял жену, и Софья тут же беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом в грудь мужа.
— Если я получу золото, которое предназначалось для белого подполья в Омске, — после гнетущей паузы холодно проговорил Ковригин, — то клянусь словом, никто больше не пострадает. Глотов с облегчением выдохнул.
На первом этаже, в каморке, окно занавесили старым лоскутным одеялом, но сквозь плотную шерсть всё равно просачивался сизый, мертвенный свет тобольской луны. Софья лежала на постели прямо в одежде, с головой укрывшись вязаной шалью. Она плакала едва слышно, чтобы не тревожить ту глухую, страшную тишину, что воцарилась в доме. Глотов сидел рядом на табурете, не снимая сюртука. Правая нога горела злым, дергающим огнем. От пережитого страха и сырости сустав раздулся, и Евстратий то и дело осторожно сжимал пальцами колено, баюкая ноющую кость. Отдав Ковригину все николаевские червонцы, принесённые сверху, он теперь чувствовал себя полностью опустошённым. А в тайнике, под половицей, где до сих пор лежал фронтовой «Парабеллум», осталась его часть золотого запаса Земгора. Правда, сейчас Евстратий не понимал, зачем утаил эти монеты и почему не отдал их комиссару.
Сверху, через толстые бревенчатые перекрытия, доносилась глухая, размеренная поступь. Ковригин ходил по бывшей гостиной. Шаг — короткая пауза — шаг. И вслед за каждым движением следовал свистящий, натужный клекот, переходящий в сухой, лающий кашель. Комиссар караулил арестованного в одиночку, не доверяя латышам Хохрякова. Глотов гладил Софью по голове, смотрел на темный потолок, и в груди рос липкий, холодный ком. Он мысленно повторял жене те утешения, в которые уже не верил. Да, Ковригин когда-то был человеком чести. Но тот человек остался там, в семнадцатом году, в залитых кровью и химической отравой окопах под Молодечно. А этот, нынешний, в потертом френче и с наганом на поясе, смотрел на мир совсем другими, остекленевшими глазами. Этот Ковригин только что с тихой, деловой улыбкой вынес смертный приговор товарищу, которого когда-то тащил на себе сквозь газовое облако. Что для него теперь старое слово, если вся Россия летит в тартарары? За окном, где-то на дальнем конце Нижнего посада, тоскливо и протяжно завыла собака. Ей тут же ответила другая. Глотов замер, прислушиваясь. Ему показалось, что сквозь этот лай со стороны Иртыша доносится далекий, едва уловимый скрежет — то ли ломался лед на переправе, то ли к городу подкатывали первые тарантасы, на которых послезавтра должны были увезти Романовых. До рассвета оставалось не больше двух часов. Софья всё-таки задремала, а Евстратий Николаевич так и просидел до утра, унимая больную ногу.
Хмурый рассвет выползал из-за Иртыша нехотя, цепляясь рваными краями тумана за купола Тобольского кремля. Земля во дворе особняка, схваченная за ночь морозцем, хрустела под подошвами сапог, как битое стекло. Воронова вывели к глухой кирпичной стене. Поручик едва держался на ногах, лицо после ночного беспамятства было землистым, а из-под наскоро наложенных Софьей бинтов на груди снова проступило темное, дурно пахнущее пятно гангрены. Но когда рослый матрос попытался грубо взять его за локоть, Воронов резко передернул плечами. В умирающем человеке враз проснулась былая офицерская выправка. Он встал ровно, не прислоняясь к холодным камням.
Напротив, шагах в десяти, застыла расстрельная команда — трое латышей из отряда Хохрякова. Одетые в разномастные кожаные куртки и шинели без погон, они стояли молча, переминаясь с ноги на ногу от утреннего холода. Заиндевевшие пальцы привычно лежали на скобах трехлинеек Мосина. Для них это был не суд над русским офицером, а обычная работа, которой за последний год они повидали немало. Ковригин стоял чуть в стороне, заложив руки за спину. Сырость Нижнего посада опять отозвалась в груди чекиста долгим изнуряющим кашлем. Глотов замер на крыльце, сжав набалдашник трости и чувствуя, как раненое бедро сводит от сырой прохлады ноющей болью.
Воронов не смотрел вперёд. Он запрокинул голову и устремил взгляд в бледнеющее сибирское небо, по которому лениво ползли свинцовые тучи. Он втягивал в себя этот ледяной, пахнущий речной сыростью и близким ледоходом воздух, словно пытаясь надышаться им до самого донышка. Ковригин, не дожидаясь, пока поручик опустит голову, коротко взмахнул рукой. Латыши вскинули винтовки к плечам единым, отточенным движением. Лязгнули затворы. Евстратий зажмурился, вжав голову в воротник, но спрятаться от страшного звука не успел. Сухой, раскатистый залп трехлинеек разорвал тишину двора. Воронов дернулся, словно от сильного, резкого толчка в грудь, и медленно сполз по стене прямо на подмерзшую, покрытую ледяным крошевом землю. Повернутое к небу лицо так и осталось неподвижным, а над особняком лениво догорали остатки тобольского рассвета.
Запах пороховой гари со двора постепенно затягивало в открытую дверь каморки. Евстратий сидел на табурете у стола, уронив голову на руки, а Софья стояла у окна. Страх в ней выгорел, оставив лишь опустошенность и холод. Дверь скрипнула. Вошел Ковригин, на ходу стягивая кожаные перчатки. — Ну вот и всё, Евстратий, — тихо произнес он, убирая их в карман плаща. — Дело тобольских заговорщиков закрыто. А теперь слушайте меня оба. До отправки Романовых — сутки. Ждать вскрытия Иртыша Москва запретила, завтра на рассвете увозим Николая с супругой. И ты, Евстратий, едешь со мной, в эшелоне. Будешь вести канцелярию отряда и дорожные списки.
Глотов резко поднял голову и непонимающе уставился на комиссара. — Андрей, оставь меня здесь, с Соней. Мы тише воды будем, из особняка не выйдем. Ковригин лишь криво усмехнулся: — Стоит моему каравану отойти отсюда, Хохряков тебя к той же стенке, что и Воронова, поставит, и глазом не моргнет. Уж не знаю, что у него за зуб на тебя, но у меня в саквояже лежат три рапорта с просьбой о твоем расстреле.
У Евстратия внутри всё похолодело. Он беспомощно оглянулся на жену. Софья не двинулась с места. Она качнула головой, и на бледном лице проступило глухое упрямство. — Нет, — твердо отрезала Софья, — я не поеду, Евстратий. Алексей Николаевич болен, у него суставы крутит так, что он по ночам стоном заходится. Как я его брошу? Кто за ним ходить будет, если доктор Боткин тоже уезжает? Это ведь всего лишь ребёнок. А матросы меня не тронут, завтра утром я уйду жить в Дом Свободы. Хохряков хам и трус, побоится он меня трогать, пока я при цесаревиче.
Ковригин молча посмотрел на женщину, перевел взгляд на Глотова и проговорил: — Она права, Евстратий. Дорога до Тюмени посуху — это три дня ада по грязи и колдобинам. Больной мальчишка в тарантасе просто не выживет, его потому и оставляют до майской навигации. У меня прямой мандат до Москвы от Якова Свердлова. Довезем Романовых, сдадим под суд, и ты спокойно вернешься обратно, когда Хохряков вывезет детей. — Слышишь? — включилась Соня. — Я дождусь тебя здесь, меня аптекарь Земетс давно зовет на работу помощницей.
Глотов смотрел на жену, слушал ее ласковый, убеждающий голос и понимал, что другого выхода действительно нет. Столица казалась далеким, но надежным спасением от сибирского безумия, а Ковригин — единственным щитом, способным вытащить его из лап Хохрякова. Комиссар подошел к двери, но задержался на пороге. — Вот и договорились, — обронил чекист через плечо. — Сутки вам на прощание. Завтра на рассвете караван уходит.
***
Евстратий закрыл глаза и задремал у костра, а Кунгурский бор с ухающей вдали артиллерией будто растаял. Вместо него в лицо ударил сырой, пахнущий прелой хвоей и большой водой ветер. Там стоял апрель — сумасшедший сибирский апрель восемнадцатого года. Караван Ковригина из тридцати крестьянских подвод увязал в грязи каждые сто саженей. Дорога к Тюмени превратилась в сплошное серое месиво. Колеса тарантасов резали слякоть и проваливались до самых осей. Худые лошади, заморенные за зиму, хрипели, выбивались из сил и падали в топь. Конвойные матерились глухо, злобно, без задора, выковыривая сапогами склизкую глину из-под ободьев.
Глотов шел позади третьей подводы. Правая нога не двигалась, а волочилась, словно чужая, собирая на суконную штанину пуды придорожного чернозема. В пальцах вместо клюки была зажата толстая березовая валежина. Мышцы налились свинцом, кожа на ладонях лопнула в кровь еще в первый день пути, но останавливаться было нельзя. Остановишься — и отряд просто оставит тебя у обочины. В этом же экипаже, укрывшись плотным шерстяным одеялом, полулежала Александра Федоровна, мучаясь больной спиной. Рядом с ней, покачиваясь в такт толчкам, сидел бывший государь. На нем была простая суконная черкеска защитного цвета и старая папаха. Николай глядел перед собой спокойно, чуть утомленно, точно дальний пассажир на заштатной станции. На Евстратия, который едва переставлял ноги рядом с повозкой, бывший император не обернулся ни разу. Для него этот хромой канцелярист оставался лишь частью угрюмого пейзажа.
Самое страшное случилось на переправе. Тобол уже тронулся, но у берегов еще держался пористый, напитавшийся влагой лед. Ковригин, ввалившись на лошади в студеное крошево, заорал сорванным голосом, указывая нагайкой на противоположный берег: — Живее, мать вашу! Лед уходит! Переворачивай тарантасы, на руках понесем! Евстратий помнил, как ледяная хлябь обожгла покалеченную ногу. Боль была такой острой, словно кость распилили. Вода доходила до колена и затекала в голенища. Подводы трещали. Великая княжна Мария Николаевна, помогая матери сойти на зыбкий настил из бревен, оступилась. Глотов, забыв про хромоту, рванулся вперед и подставил плечо, хватаясь за склизкий край повозки. Пальцы соскользнули, он рухнул на колени в кашу из талого снега и конского навоза, но тарантас они удержали. Ковригин тогда подскочил на коне, зыркнул сверху вниз сумасшедшими от усталости глазами и процедил сквозь зубы: — Вставай, судейский, не время киснуть. Еще верст сорок такой благодати до Тюмени. На берегу Тобола Евстратий обернулся. Город тонул в весенней дымке. В уплывающем за реку Тобольске, при больном царевиче, осталась Софья. Уезжая, Глотов верил, что этот кошмар закончится на конечной станции: Андрей Ипатьевич посадит Романовых в поезд, выполнит мандат, и можно будет спокойно дождаться жену в Москве.
Страшный, удушливый грохот разорвал дремотные апрельские воспоминания в клочья, швырнув Евстратия Николаевича обратно в ледяную уральскую хлябь ноября восемнадцатого. Правая нога не просто болела — она тянула его к земле, словно к лодыжке привязали пудовую гирю. Сапог, наспех обмотанный поверх лопнувшей подошвы грязной рогожей, скользил по мерзлой глине бруствера.
— Не высовывайся, писарь, башку снесет! — хрипло гаркнул Лукич, старый пермский рабочий, судорожно вколачивая затвор в заклинившую трехлинейку. Евстратий и не высовывался. Он сидел на дне неглубокой, наскоро вырытой ячейки, утопая по щиколотку в ледяном месиве из подтаявшего снега и мазута. В ушах после близкого разрыва трехдюймового снаряда стоял тонкий, сверлящий зуд. Вокруг выл ветер, принося с собой мелкую колючую крупу, которая мгновенно таяла на горячих стволах. Визг шрапнели над головой прекратился так же внезапно, как и началcя. Наступила мертвая, ватная тишина, сквозь которую Глотов услышал то, чего боялся больше всего, — частый стук сотен подошв по промерзшему полю.
— Идут, пошли, родимые, — яростно прошептал Лукич. Евстратий, пересилив боль в колене, приподнялся, упираясь грудью в мокрую землю. Сквозь серую ноябрьскую хмарь проступили ровные, пугающе спокойные ряды. Из перелеска без криков и знамен выходила пехота Гайды. Они шли молча, в нахлобученных папахах и серых шинелях, держа оружие наперевес. Экзекуторская исполнительность, с которой колчаковская гвардия шагала на пулемет, напомнила Глотову судебных приставов, идущих описывать имущество недоимщиков. — Товарищи бойцы! — громкий голос Ковригина прозвучал слева, у пулеметного гнезда. Бывший капитан Главного штаба даже в этой грязи умудрялся казаться застегнутым на все пуговицы. Его кожаный плащ сидел безупречно, а тон оставался твердым: — Без команды не стрелять. Целить в пояс. Заградительный огонь — по свистку. Глотов потянул замерзшими, синими пальцами стебель затвора. Масло на морозе загустело, металл резал кожу. «Господи помилуй, господи помилуй», — машинально, по старой привычке шептал бывший частный поверенный. Цепь белых была уже в ста шагах, и Евстратий видел, как у переднего офицера на ветру треплется воротник шинели. Свисток Ковригина разрезал воздух, окоп ожил треском. Единственный «Максим» зашелся в захлебывающемся, бешеном стуке: так-так-так-так. Мир для Глотова распался на короткие, механические действия: поймать в прорезь прицела серую фигуру, задержать дыхание, нажать на спуск — резкий толчок в плечо, вонючая гарь в лицо — передернуть затвор, выпустить дымящуюся гильзу под ноги. Ему казалось, что он заполняет бесконечные ведомости, где вместо букв были выстрелы. Однообразно. Душно. Страшно.
Но цепь не остановилась. Пулемет осекся и смолк — видимо, порвало ленту. Белые добежали до позиций, и серый вал перемахнул через бруствер. Лукич не успел вскинуть ружье, как рослый подпоручик в кудлатой папахе с ходу всадил ему трехгранное остриё в горло. Старик только булькнул, заваливаясь назад и увлекая врага за собой. Евстратий попытался встать, но правая нога предательски подвернулась в жидкой глине, и он рухнул на колено. Прямо над ним вырос молодой парень — физиономия бледная, веснушчатая, зубы оскалены. На конце ствола тускло блестел граненый русский штык. Глотов отчаянно, снизу вверх, ткнул винтовкой, словно шваброй. Железо ударило белогвардейца в коленную чашечку. Тот взвыл, теряя равновесие, и лезвие прошло в паре вершков от уха, срезав кончик суконного воротника. Глотов, действуя скорее от животного ужаса, чем от умения, навалился всем весом, вцепляясь в грубое сукно. Они покатились по дну окопа, давя друг друга, задыхаясь от вони мокрой шерсти и нечистот. Конопатый оказался сильнее. Он подмял хромого под себя, и грязные пальцы потянулись к горлу Евстратия. Глотов захрипел, глядя в сумасшедшие, налитые кровью глаза напротив, понимая, что сейчас всё и кончится, но… Хлёстко, в упор, бухнул револьвер. Веснушчатое лицо превратилось в сплошное красное месиво, а обмякшая тяжелая масса придавила Евстратия ко дну траншеи. С трудом выбравшись из-под мертвеца, Глотов вскинул голову. Рядом стоял Ковригин. В руке комиссар сжимал вороненый наган, из ствола которого вилась тонкая струйка дыма. — Ну, вот я и поблагодарил тебя за смоленский госпиталь, — сказал Ковригин, протягивая руку. — Нам еще пулемет перетаскивать. Живее. Евстратий, цепляясь за склизкую стенку, кое-как поднялся. Бой вокруг еще кипел — в тумане выли раненые, глухо матерились уцелевшие, но первая атака уже захлебнулась.
К полудню орудийный гул на окраине Кунгурского бора окончательно затих, оставив после себя плотное, пахнущее тротилом безмолвие. Белые отошли в лесную глушь. На дне отбитого окопа, среди стреляных гильз и тел, которые никто не спешил убирать до сумерек, чудом выживший старый, сморщенный пулемётчик, прошедший Галицию, развёл жиденький костерок из обломков снарядного ящика. В помятом жестяном ведре булькало жуткое варево: пригоршня грязной сечки, припрятанной в деревенских закромах, пополам с мёрзлой чёрной картошкой, которую красноармейцы откопали на заброшенном огороде у лесопилки. Еда воняла дымом, а кони дивизиона, привязанные в лощине за бруствером, тоскливо и надсадно ржали от голода, обгладывая кору с поваленных снарядами берёз.
Евстратий Николаевич сидел на ящике из-под патронов и бездумно смотрел, как мёрзлая картофелина медленно разваливается в кипятке. Голод притупился, уступив место тому спасительному оцепенению, в которое он уходил каждый раз, когда реальность вокруг становилась слишком страшной. Воспоминания были единственным, что ещё удерживало его рассудок в этой ледяной мясорубке. Память упрямо утягивала его назад, в конец апреля, на железнодорожные перегоны за Тюменью.
Паровоз литерного поезда глухо, натужно взвыл, сбрасывая ход. Тормозные колодки заскрежетали о рельсы так, что у Евстратия заломило зубы. Состав качнуло. Из полумрака запертого купе донеслась мягкая, птичья речь. Александра Фёдоровна от волнения совершенно забыла русский. — Nick, why have we stopped? Who are these people outside? (Ник, почему мы остановились? Кто эти люди снаружи?) — в её интонациях звучала не надменность, а глубокий страх матери, которая смертельно боялась за мужа и дочь. — They… they are shouting. Is it a mutiny again? Nicky, tell me! (Они… они кричат. Это опять бунт? Ники, скажи мне!) И тут же раздался другой голос — мягкий, ровный, удивительно спокойный. Отозвался Николай Александрович. Бывший император говорил так, словно они были не в грязном вагоне посреди взбесившейся России, а на веранде Ливадийского дворца. — Alix, my darling, calm down. Everything is fine, it is just a stop on the way. Commissar Kovrigin is settling things with the local authorities. You must not worry, my love. Please, sit down. Marie, give Mama some water. (Аликс, душенька, успокойся. Всё хорошо. Это просто остановка в пути. Комиссар Ковригин улаживает дела с местными властями. Тебе нельзя волноваться, любовь моя. Присядь, пожалуйста. Машенька, дай маме воды.) — But they are looking through the windows! They have rifles, Nicky! (Но они смотрят в окна! У них ружья, Ники!) — бывшая царица почти плакала, задыхаясь от приступа вечной невралгии. — Let them look, my sweet. God be with them, (Пусть смотрят, моя хорошая. Бог с ними,) — бывший царь вздохнул, и Глотову показалось, что он слышит, как шуршит сукно гимнастёрки. — We are together, and that is all that matters. Read the Gospel to me instead. Where did we stop? (Мы вместе, а это всё, что важно. Почитай мне лучше Евангелие. На чём мы остановились?) Наступила тишина, нарушаемая только шорохом страниц и едва слышным шёпотом Александры Фёдоровны.
А снаружи раскинулась серая, унылая степь, покрытая остатками грязного весеннего снега. Железнодорожные пути здесь делали пологий выгиб, и Глотову открывалось всё, почему они встали. Впереди дорогу перегородили. Посреди рельсов стояла массивная, неуклюжая платформа, обложенная мешками с песком, из-за которых высовывалось пулеметное рыло «Максима». Вокруг копошились люди. Это была не регулярная армия, а партизанщина, екатеринбургская вольница, взбунтовавшиеся матросы. На ком-то красовались чёрные бушлаты с пулеметными лентами крест-накрест, на ком-то — домотканые армяки, подпоясанные маузеровскими кобурами. Они были злы, взвинчены и пахли анархией.
Дверь вагона распахнулась, обдав Евстратия ледяным сквозняком. В тамбур стремительно вошел Ковригин. Его плащ был расстегнут, а рука лежала на кобуре. — Евстратий, бумаги у тебя? — коротко бросил он, не глядя на писаря. — Здесь, Андрей. — Тогда ступай следом, — отчеканил комиссар и толкнул тугую наружную створку. — Это сейчас наша единственная защита. Они спустились на насыпь. Нога Евстратия тут же ушла в глубокую, раскисшую глину. Он ковылял за спиной Ковригина, едва поспевая и чувствуя себя абсолютно голым под прицелом десятков винтовок. Навстречу им от пулеметной платформы уже выдвинулась группа хмурых, вооруженных людей. Впереди шел широкоплечий балтиец в сбитой на затылок бескозырке, черные ленты трепал мокрый ветер.
— Тормози, московский комиссар! — нагло выкрикнул верзила, картинно положив руку на рукоять огромного тесака у пояса. — Дальше рельсов нету, кончилася твоя лафа. Сдавай коронованную птицу нам, представителям Уралсовета. Читали мы твои мандаты, они фальшивка. Ты царя к немцам везешь, контра московская! Братва за спиной главаря одобрительно загудела, послышался страшный щелчок взводимых затворов. Евстратий замер позади Ковригина, боясь даже дышать. Сердце стучало в ушах, как судейский молоток. Их сейчас просто расстреляют на этой насыпи и столкнут тела в кювет. Андрей Ипатьевич даже не замедлил шаг. Он подошел к анархисту почти вплотную, и Глотов физически почувствовал его железную уверенность. — Смирно, — негромко, но с такой силой сказал Ковригин, что гул среди братвы мгновенно утих, — перед тобой чрезвычайный уполномоченный Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Комиссар резко обернулся и протянул руку: — Мандат!
Евстратий непослушными пальцами рванул застежку портфеля, вытащил плотный лист бумаги со штампом Совнаркома и вложил документ в ладонь Ковригина. Лист затрепетал на ветру. — Гляди сюда, — комиссар ткнул пальцем в текст прямо перед носом опешившего матроса. — Подпись Свердлова видишь? Печать ВЦИК видишь? Здесь написано: всякий, кто не подчинится моему приказу или попытается задержать поезд, будет объявлен вне закона и расстрелян на месте как изменник революции. На месте! Понял ты, шкура анархистская? Балтиец сглотнул, его глаза лихорадочно забегали по строчкам, а толпа позади притихла. — У меня в вагонах триста бойцов уфимского отряда с пулеметами, — безбожно соврал Ковригин, — и если через пять минут путь не будет очищен, я прикажу открыть огонь на поражение, а тебя лично вздерну на первом же семафоре. Время пошло. Евстратий, к поезду! Комиссар круто развернулся и двинулся обратно, даже не оглядываясь и демонстрируя полное презрение к наведенным стволам. Глотов изо всех сил старался хромать как можно быстрее и представительнее, крепко прижимая к себе пустой портфель. Это были самые длинные пятьдесят метров в его жизни.
Ранний ноябрьский мороз въедался в кости. Глотов сидел на перевернутом патронном ящике, вытянув больную ногу к самому пламени костра. Казалось, под кожу загнали обломок ржавого костыля и медленно поворачивали его при каждом вздохе. Евстратий стиснул зубы и помассировал бедро. Пальцы нащупали холодный клюв орлиной головы. Трость, вывезенная из Тобольска и прошедшая с хозяином километры бушующей России, спокойно лежала на коленях. Эта щегольская вещь теперь казалась осколком погибшей Вселенной среди промерзшей, засыпанной первым снегом уральской степи.
На Глотове была чужая серо-зеленая армейская шинель со следами сорванных погон и писарский сюртук под ней с оторванными пуговицами. Правое голенище сапога пришлось надрезать ножом — отекшая лодыжка больше не помещалась в тисках задубевшей от окопной грязи кожи. В кармане шинели, рядом с наганом, лежал измятый, прошедший через три фронта конверт.
Глотов достал его окоченевшими и почерневшими от золы пальцами. Письмо от Софьи пришло в штаб Третьей армии три дня назад, хотя написано было еще в мае восемнадцатого. Евстратий бережно развернул тонкий листок. При свете угасающих углей он всматривался в родной, летящий почерк супруги: «...Я в Екатеринбурге, Евстратий, цесаревич очень просил не бросать его, потому что ему страшно и одиноко. Разместили нас хорошо, в доме инженера Ипатьева. Комендант Авдеев с нами вежлив, кормят сытно, не то, что в Тобольске. Обеды приносят из заводской столовой, а для Алексея Николаевича местная монахиня каждый день доставляет свежее молоко и сливки. Погода стоит чудесная, мы много гуляем в саду. Говорят, что очень скоро Москва нас заберет, и мы наконец свидимся, как и обещал Андрей Ипатьевич. Не пренебрегай теплыми вещами, родной мой, Сибирь очень коварна...»
Проклятая память снова сделала скачок назад, в литерный вагон, застрявший на станции Куломзино под Омском, в котором время медленно отсчитывало пять минут ковригинского ультиматума. Комиссар напряжённо вглядывался в мутное вагонное стекло, кусая губы. Орда взбесившихся мятежников устроила митинг посреди перекрытых рельсов. Главный агитатор — тот самый матрос с «Петропавловска» — махал руками, словно мельница, и выкрикивал громкие лозунги, обрывки которых долетали до Глотова через распахнутую дверь тамбура. — Предатели революции! — надрывно кричал заводила. — Они везут царя в Германию, подальше от нас — трудового народа! За что мы кровь проливали, братья? Толпа поддерживала его яростными криками, бунтари потрясали оружием в сторону поезда, и безумие в их глазах не предвещало ничего хорошего.
В глубине штабного вагона, заглушая яростный гул за окнами, бешено застрекотал телеграфный аппарат. Массивный металлический рычаг Юза застучал по станине, выплёвывая длинную, узкую бумажную ленту, покрытую фиолетовыми знаками прямой линии из Кремля. Телеграфист ловил ползущую змейку бумаги, едва успевая вслух наговаривать текст депеши: — Говорит Председатель ВЦИК Свердлов. Товарищу Ковригину. Ввиду чрезвычайной остроты момента и угрозы открытого столкновения с уральскими большевиками приказываю прекратить движение. Разворачивайте эшелон обратно на Екатеринбург и сдайте Николая Романова Областному совету. Москва сама разберётся с автономией Урала позже. Подпись: Свердлов. Аппарат сделал последний щелчок и замолк, а в купе повисла мертвенная тишина.
— Екатеринбург? — наконец произнес Глотов. — Мы туда поедем? Из Екатеринбурга обратно в Тобольск добираться было легче — так он думал в ту минуту, наивно радуясь в душе, что разлука с Софьей сократится. Но Ковригин ожёг его сумасшедшим взглядом и выбежал наружу. Железнодорожный состав не телега, его нельзя повернуть вожжами. Чтобы двинуться назад, нужно было перегнать машину в хвост поезда. — Отцепляй! Живее! — орал Ковригин на перепуганного молодого кондуктора в засаленном картузе, стоя у сцепки. Кондуктор крутил литой винт сквозной упряжи, пока не послышался ржавый скрежет, а кованая петля не свалилась с крюка. Тормозные шланги разъединились с шипящим выдохом сжатого воздуха. Паровоз взревел, окутав комиссара белым, пахнущим гарью облаком, и медленно покатился вперед, прочь от состава.
Для Евстратия начались страшные минуты. Поезд остался беззащитным, без единой лошадиной силы. Вагоны, в которых сидели Романовы, замерли мертвой коробкой посреди путей. А вокруг, за станционными пакгаузами, уже собиралась толпа красногвардейцев и матросов с винтовками. Они пока не стреляли, не понимая, что происходит, но затворы вокруг уже щелкали. Глотов высунулся из дверей осиротевшего тамбура и наблюдал, как мечется комиссар. Впереди, у развилки путей, возвышался чугунный противовес ручной стрелки. Около него, втянув голову в плечи, застыл пожилой железнодорожник в форменной шинели. — Не переведу, товарищ комиссар, — запричитал старик, глядя на приближающихся омских красногвардейцев. — Меня ж хлопцы с пулеметной платформы тут же и положат. У них приказ — на Москву не выпускать. Ковригин не стал спорить. Он просто выхватил наган и приставил дуло к переносице стрелочника. Глаза уполномоченного были абсолютно бешеными. — Переводи, старик. Или умрешь сию секунду от моей пули, или, может быть, выживешь потом. Раз, два…
Стрелочник навалился всем весом на длинный рычаг. С глухим металлическим лязгом рельсовые перья сдвинулись, открывая путь на соседнюю, параллельную ветку. Огромная чёрная туша локомотива с грохотом пронеслась мимо них, обдав Глотова жаром топки и угольной пылью. Машинист вёл машину назад, огибая замершие вагоны. Состав шел тендером вперед, навстречу движению, потому что разворачивать его на круге времени не было. Ковригин сорвался с места и побежал назад. Евстратий Николаевич двинулся к хвосту поезда прямо через вагоны.
Дверь купе Романовых оказалась приоткрыта. Глотов попытался проскочить мимо как можно быстрее, но не успел — его заметили. Внутри было тесно. На узкой лавке, сжавшись в комок, сидела Александра Фёдоровна. Её бледное лицо казалось восковой маской, а пальцы без остановки терзали кружевной платок. Рядом, обняв мать за плечи, сидела Мария, испуганно косясь на дверь. Николай Александрович стоял у окна, заложив руки за спину. Увидев Глотова, бывшая царица резко подалась вперёд. В её глазах стояли слёзы, а от волнения английский выговор смешался с ломаным русским: — О боже, господин писарь, сто-йте! — она с трудом перевела дыхание. — Что случи-лось? Почему мы сто-им? Кто эти страшные лю-ди на путях? Они хотят убить нас?
Николай Александрович мгновенно шагнул к жене, опустился рядом на лавку и крепко взял ее за руки. Голос его прозвучал удивительно ровно, хотя Глотов заметил, как у бывшего императора едва заметно дрожали губы: — Аликс, душенька, тише, ради бога, успокойся. Everything is under control, my love, — он обернулся к Глотова, и в глазах его не было царского величия, а лишь немая мольба мужчины, умоляющего не пугать его больную жену. Евстратий Николаевич напустил на себя самый деловой, чиновничий вид, на какой только был способен, и вежливо наклонил голову: — Никакого беспокойства, ваше… товарищи. Впереди всего лишь небольшая техническая заминка. Станционные рабочие проверяют пути перед перегоном. Комиссар Ковригин уже улаживает дела с начальством станции. Мы вот-вот двинемся дальше, не извольте тревожиться. Александра Фёдоровна шумно, прерывисто выдохнула и прижала платок к губам. Бывший император благодарно кивнул писарю: — Спасибо вам. Видишь, Аликс, я же говорил, что всё хорошо.
И тут же вагон со страшным металлическим звуком дёрнулся. Произошёл оглушительный удар — локомотив зашёл сзади и с размаху прицепился к хвостовому вагону. Посуда на столике жалобно звякнула, Мария вскрикнула и прижалась к матери. Евстратия едва не сбило с ног, но он удержался за переборку и, натянуто улыбнувшись, поспешил дальше по коридору. Поезд глухо вздрогнул, колёса заскрежетали, и состав медленно, нехотя покатился в обратную сторону. Назад, к Екатеринбургу. Глотов вывалился в хвостовой тамбур, где у открытых дверей с наганом в руке уже стоял бледный Ковригин, всматриваясь в удаляющиеся огни Куломзино, где обманутые матросы трясли им вслед винтовками.
Стук колёс литерного поезда в памяти Евстратия Николаевича постепенно растаял, превратившись в тихое, уютное потрескивание углей. Глотов моргнул, возвращаясь в ноябрьскую темень Кунгура. Заскорузлым пальцем он оглаживал выцветшие буквы письма, когда из лесной темноты вышел Ковригин. Комиссар присел на корточки напротив и протянул руки к догорающему огню. Его отравленные лёгкие дышали тяжело и громко, с надрывным клёкотом внутри. Андрей Ипатьевич посмотрел на листок в руках друга, и его тонкие губы тронула едва заметная улыбка: — Ты скоро зачитаешь это письмо до дыр, Евстратий. Полгода уж прошло.
Глотов бумагу не убрал. Он бережно прикрыл её ладонью от летящей с неба колючей крупы и тихо ответил: — Белые выдыхаются, Андрей. Скоро наша армия перейдёт в наступление, войдёт в Екатеринбург, и мы с Соней наконец-то встретимся. Нам немного осталось перетерпеть. Ковригин замер. Он долго изучал дрожащее пламя немигающими глазами, а потом вдруг глубоко вздохнул и рывком поднялся. Лицо его сделалось неподвижным, словно мертвенная маска. — Я давно хотел тебе сказать, Евстратий, — негромко произнёс Ковригин, глядя куда-то поверх крон елей, — но боялся, что ты не выдержишь и попрёшь под пули в первом же бою. Смысла больше нет молчать. Софья расстреляна в Екатеринбурге со всей царской семьёй ещё в июле. Она сама поехала за смертью, друг.
Мир вокруг Евстратия Николаевича замер, сжавшись до размеров тлеющего таёжного очага. Ухающая на горизонте колчаковская артиллерия, свист ветра в ветвях кунгурских елей и надсадный хрип из груди Ковригина — всё это разом растаяло, уступив место ледяной пустоте. Глотов не вскрикнул и не вскочил. Его заросшее седой бородой лицо оставалось неподвижным, словно вырубленным из дерева. Он медленно и очень аккуратно, чтобы не порвать, сложил письмо Сонечки вчетверо и спрятал его глубоко под сюртук. Туда, к самому сердцу. Правая рука опустилась в карман, и пальцы нащупали холодную рукоять револьвера. Смерть Софьи стояла за спиной Ковригина.
— Зачем? — мёртвым, едва различимым шёпотом выдавил из себя Глотов. — Зачем ты увёз меня тогда из Екатеринбурга? Зачем соврал про Москву? Оставил бы там, и меня расстреляли бы вместе со всеми. Лежал бы сейчас рядом с ней в сибирской земле. Зачем ты спас меня, Андрей?! Ковригин круто повернулся, и глаза его блеснули отражёнными огненными языками. — Затем, Евстратий, что Москва лишила меня мандата прямо на перроне в Екатеринбурге. Уральские пролетарии оцепили пути и дышали мне в затылок. Ты бы попросту не дождался Софьи, друг. Стоило тебе сойти с подножки штабного вагона — и тебя грохнули бы в первом же тупике те самые обозлённые матросы, которых мы провели под Омском. Они только и искали повод, чтобы пустить кровь московским контрам. Увозя тебя с собой тогда, я сохранял тебе жизнь. Это было единственное, что я мог сделать!
Комиссар тяжело, натужно закашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони и тише добавил: — Никто тогда не думал, что белочехи поднимут восстание. Никто не знал, что Транссиб полыхнёт, а Колчак перейдёт в наступление, расколов Россию пополам. Мы честно ехали в Москву выбивать правду, но время пошло быстрее нас, Евстратий.
Над чёрными верхушками Кунгурского бора, пробивая свинцовую ноябрьскую хмарь, неторопливо и зловеще вставало мёртвое солнце обожжённого мира. Глотов посмотрел сквозь дым догорающего костра на уходящего комиссара и произнёс ему в спину: — Когда-нибудь, Андрей, я убью тебя. Ковригин не обернулся, но Глотову показалось, что ледяная тишина уральских лесов донесла до него ответный, едва уловимый вздох чекиста: «Я знаю, друг».
Послесловие Лето 1970 года выдалось в Тобольске на редкость душным и пыльным. Нижний Посад, веками дремавший под обрывом кремлёвской горы, звенел от грохота строительной техники. Вовсю шло возведение новой железнодорожной магистрали Тюмень — Сургут, навсегда связавшей сибирский север со столицей. Старый двухэтажный особняк на бывшей Большой Пятницкой улице, давно утративший парадный купеческий вид и превращённый в обычные коммунальные квартиры, решено было капитально отремонтировать. Жильцов временно расселили, а в прохладное, пахнущее столетней сыростью полуподвальное помещение спустилась бригада молодых плотников из Горремстроя. Двадцатилетний комсомолец Николай задорно махал увесистым ломом, вскрывая задубевшие от времени, толстые бревенчатые половицы в бывшей кухонной каморке. В углу, у самой земли, тускло светилось небольшое окошко, стекло которого давно покрылось слоями пыли.
— Глянь, Михалыч, тут, вроде, тайник, — крикнул он, остановившись. Пожилой бригадир Михалыч докурил «Приму» и заглянул в образовавшийся пролом. Лом с хрустом пробил полусгнившее дерево и звякнул, натолкнувшись на металл. Николай присел на корточки, запустил руку внутрь и вытащил на свет упакованные в жестяные баночки из-под леденцов царские червонцы. Колька замер, с трудом открыв одну из коробочек. Находка оказалась крупной, величественного императорского чекана. На золотом профиле Николая II, прямо над годом выпуска, отчётливо виднелось маленькое, глубокое клеймо в виде скрещённых пушек.
— Михалыч, золото, — ошарашенно прошептал парень, разглядывая тусклый блеск в полумраке каморки. — Меченое какое-то. Пушки выбиты. Откуда оно здесь? Бригадир подошёл ближе и осторожно пошевелил ломом серую труху на дне. — Известно откуда, — отозвался Михалыч, глядя на пробивавшийся сквозь мутное запыленное стекло летний свет. — В восемнадцатом тут, сказывают, уполномоченные из Москвы лютовали, контрреволюцию из всех углов выковыривали. Видать, чья-то доля осталась. Из тех, кто ушёл на Тюменский тракт и назад уже не вернулся. Вызывай начальство, Колька. Пускай оформляют как клад. Через час брезентовый мешок унесли, а дверь старого подвала заколотили досками. И над улицей Мира снова воцарилась привычная городская суета, в которой окончательно растворились шаги, выстрелы и голоса людей ушедшей эпохи.
Это сообщение отредактировал Ятаган - 18 сен 2026 в 07:18
Спасибо за рассылку! Дочитал. Прикольная автозамена "активная девушка-непроливайка" Ятаган, большая просьба – не удаляй из рассылки, если есть такая возможность. На будущее.
Ох, только сегодня добралась до интернета! А тут сюрприз, спасибо! Великолепно! Мой ужасный, отвратительный вечер, когда была безысходность и отчаяние закончились здесь! Легче стало, хотя я надеялась, что так будет!
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
Ятаган, большая просьба – не удаляй из рассылки, если есть такая возможность. На будущее.
Легче стало, хотя я надеялась, что так будет!
yaplakal.com