Пенка с моих иллюзий

Значит так. Вчера я таки решила стать хорошей матерью. Ну, или не матерью, а просто человеком, у которого в холодильнике нет заплесневелого сыра, похожего на моральный облик моего второго бывшего. Я решила приготовить суп.


Я вообще не умею готовить. Я, знаешь ли, творческая личность, у меня миссия, я страдаю экзистенциально и ем доширак прямо из кастрюли, чтобы не мыть лишнюю тарелку. Но сын (ему шесть, он уже требует, чтоб его называли «брутальный тип с района») заявил: «Мама, если я ещё раз увижу гречку с сосиской, я позвоню бабушке и скажу, что ты меня не любишь». Предатель. Мелкий шантажист. Весь в меня.


Достаю курицу. Морозилка — это портал в Нарнию, только оттуда вместо львицы выпадает мёрзлый кусок геологической древности. Курица стучит по разделочной доске так, будто я хороню свои надежды на личную жизнь. Кладу её вариться. Вода закипает, пенка поднимается, и тут звонит ОН. Ну тот, с кем я познакомилась в приложении для знакомств в запое. Помню только, что у него был хороший подкаст про птиц и кредитная карта.


— Привет, — говорит. — Как ты?


— Я познаю дзен через варку бульона, — отвечаю.


— Слушай, я забыл у тебя свои носки с оленями. Можешь выкинуть.


— Я их уже оформила как вклад в искусство перформанса. Висят в коридоре, называется «Тоска мужского начала».


Он не смеётся. Он вообще не понимает шуток, зато красивый, хоть тресни. Кладём трубки. Возвращаюсь к курице. Она разварилась, кости отделяются от мяса так же легко, как я расстаюсь с адекватными мужчинами. То есть никак — всё в клочья.


Чищу картошку. Это беда. Картошка скользкая, как мои попытки объяснить ребёнку, почему папа теперь «дядя Коля, который иногда звонит пьяный». Режу морковку. Напоминает мне мои нервы — тонко, оранжево и в итоге всё равно варят.


Сын заходит на кухню.

— Это суп?

— Это жижа для поднятия боевого духа.

— Пахнет как в автобусе.


Он прав. Воняет. Потому что я забыла, что курица уже готова, и она разварилась в труху. Добавляю вермишель. Вермишели насыпаю много. Как надежд в 25 лет. Вермишель превращается в слизь. Теперь у меня не суп, а столярный клей для мебельного цеха.


Сажусь на табуретку, после выхожу на балкон, там курю и трясусь, как осиновый лист. Возвращаюсь,смотрю на кастрюлю. В этой бурлящей мутной жиже отражается вся моя жизнь: куча развалившегося дерьмеца, мелкий говнюк (но любимый), плавающие куски неопределённого происхождения и ложка, которую я облизнула и сунула обратно.


Наливаю в тарелку. Пробую.


Ну ничего так. Даже вкусно, если закрыть глаза и представить, что это не я готовила, а тот мужик из рекламы бульонного кубика, который всегда в белом фартуке и улыбается.


Зову сына. Он дует, плюётся, вылавливает лук пальцами, но тарелку супа съедает. Потом говорит:

— Мам, а можно завтра опять сосиску?

— А почему?

— Ну, я волнуюсь за твою психику.


Снимаю оставшуюся пенку с супа. Пенка похожа на облако, в котором живут мои несбывшиеся мечты быть женой олигарха. Вытираю плиту. На стене над плитой у нас нарисовано фломастером сердечко. Я нарисовала. Подпись: «Мы с тобой ещё поплачем, но не от горя, а от смеха».


Ложка в супе стоит торчком. Это к добру. Или к гастриту.


Пойду лучше выпью вина прямо из горла. За здоровье. Наше. Бабское.

Размещено через приложение ЯПлакалъ