"Иные. Домитор" - рассказ

Концепт мира через маленькую зарисовку

– Рогатые! Рогатые едут!

Я выглянул в окошко кареты и чуть заметно скривился. Наш отряд неторопливо двигался по разбитой дороге и деревенские дети стайкой неслись рядом, оглушительно вопя.

Рогатые. Давненько я не слышал этого слова в свой адрес, лет десять так точно. И впрямь – захолустье.

Рогатые – это мы. На карете, спереди на крыше, возвышаются две декоративные башенки, символ Священного Трибунала. Уменьшенная копия столичных Двух Башен, нашего проклятого дома.

Издалека действительно похоже на рога.

Адъютор сидит напротив, впившись в мое лицо своими глазами, что затянуты мутной белесой пленкой. Зрачков не разглядеть, но почему-то всегда кажется, что взгляд его направлен прямо на тебя. Адъютор неподвижен и сосредоточен, тщательно ловит каждое мое движение.

Впрочем, я привык и не обращаю внимания.

Вот и деревня. Я выбираюсь из кареты, пытаясь не замечать боли в коленях. Тело затекло от долгой дороги, и каждое движение даётся мне нелегко. Время, словно ушлый торговец, охотно одаривает мудростью в обмен на здоровье, да только кой прок мне с той мудрости? Разве что понять, что тебя безжалостно облапошили.

Претор провинции уже здесь, вместе со своим отрядом. Им повезло – гонец удачно перехватил мою карету на пути в столицу. Но повезло и нам: мои слуги, конечно же, обучены ратному делу, но их не сравнить с двумя десятками профессиональных военных.

Претор молча склоняет голову. Он не знает, как держать себя в разговоре со мной, и поэтому от него отчетливо тянет вязкой смесью раздражения и страха. Чуть позади маячит молодой человек, в его бледном лице неуловимо проскальзывают черты самого претора. Скорее всего, сын.

Я не собираюсь облегчать претору задачу, коротко киваю в ответ и спрашиваю:

– Где?

Он несколько мгновений тщетно пытается поймать взгляд вставшего рядом со мной адъютора. Это бесполезно – адъютора интересует только его подопечный – я.

Претор понимает, что пауза слишком затянулась и скупо начинает ронять слова:

– Крайний дом, там, – его рука в перчатке указывает на невзрачное строение невдалеке. Можно было и не спрашивать – подворье окружено, солдаты с обнаженными мечами настороженно стоят неровной цепью, со всех сторон доносится нервный собачий лай. Псы всегда бесятся, когда чуют иного.

– Кузнец местный, звать Данис, – продолжает претор, – вчера еще нормальный был, ночью переметнулся, дочь и жену порвал. Хорошо, сын мой тут был по надобности, – он кивает назад, – они с солдатами сумели его внутри дома зажать. И то двух человек потеряли, пока гонец за подмогой обернулся.

И впрямь, повезло. Первый день, иной еще совсем слаб и дезориентирован, поэтому и жертв немного. Будет нетрудно.

Моя Бестия чует соплеменника, бесится внутри и просится наружу. Я снова киваю претору. Нужно соблюсти формальности.

– Сим приговариваю человека, – тут я запинаюсь, но вовремя вспоминаю имя, – Даниса, по воле своей впустившего в мир наш иного, к смерти, и приговор сей, я, домитор Священного Трибунала, карающая длань Господа нашего Двуединого, приведу в исполнение.

Я делаю всё как положено, проговариваю слова сентенции громко и медленно, стараясь не обращать внимания на собачий лай. Местные опасливо толпятся в отдалении, солдаты в оцеплении жадно вслушиваются и напряжение прямо на глазах отпускает их.

Когда-то давно я произносил эти слова с гордостью. Позже они стали казаться мне излишне пафосными. А теперь я не чувствую ничего.

Адъютор делает шаг и застывает справа от нас. Он кладет руку мне на плечо, и от его прикосновения Бестия воет и начинает бесноваться еще сильнее. Я закрываю глаза, набираю полную грудь воздуха, привычно отпускаю контроль …

…и несусь прочь от Старшего. Рядом с ним, справа ослепительный белый столб, он жжёт и пугает. Прочь, дальше, дальше, туда, где так привлекательно пахнет едой и откуда доносится запах новорожденного.

Вот и он.

Присосался к своему носителю и жрёт, захлёбываясь, даже не почувствовал моего присутствия. Мелкий, еще неразумный, беспечный.

Я убиваю его одним касанием.

Носитель скорчился в углу, он непрерывно, раз за разом, проживает свои последние воспоминания. Теперь он пуст, и я, дрожа от предвкушения, проскальзываю внутрь.

Я смакую последние воспоминания носителя. Вот несколько чужих поймали молодую самку из его помета и пытаются спариться с ней. Носитель пытается им помешать, но получает несколько ударов и отключается. Следующее воспоминание ещё слаще – самка и другая, та, что постарше, уже мертвы, и осознание этого заставляет носителя проложить дорогу. Открыть путь.

И рождается иной. Так нас называет мой Старший.

Я жадно и торопливо глотаю боль и отчаяние, пытаясь унять вечно терзающий меня голод. Но внезапно поводок натягивается, меня выдергивает обратно…

… и я прихожу в себя, моргаю на свету, пытаюсь унять дрожь в теле. Адъютор пытливо смотрит на меня. Если я потеряю контроль – он умрёт.

Но тогда умрёт и привязанная Бестия.

Белые глаза адъютора тщательно ощупывают моё лицо.

Лицо. Не лицо у меня сейчас, но маска, черты искажены и обезображены до неузнаваемости. Как и всегда после встречи с иными.

Я раздраженно отталкиваю адъютора и хрипло бросаю претору:

– Сожгите тело.

Не хочу оставаться здесь ни минуты более.


***


Я сижу у костра.

У Бестии превосходный нюх. Поэтому я прекрасно знаю, кем были те трое, что спьяну решили позабавиться с деревенской девкой, дочерью кузнеца. Двоих из них он уже убил сам, сразу же после того, как переметнулся.

Я ловлю себя на мысли, что опять забыл его имя. Старость.

Завтра утром сына претора найдут с собственным кинжалом в горле – он сам вогнал его себе в глотку. Мы почти на предельном расстоянии, но Бестия сумела дотянуться, наигралась и теперь сыто спит внутри меня.

Я – домитор Священного Трибунала, карающая длань Господа нашего Двуединого. Я не должен поддаваться искушению чувств, я бесстрастное орудие, что выковано в подвалах Двух Башен. Воспоминание о том дне, когда я получил Бестию, надёжно похоронено мною в глубинах памяти.

Я сижу у костра и улыбаюсь, отвернувшись от подозрительно смотрящего на меня адъютора.

Я – домитор. Рогатый. Но я все ещё человек.

А человек слаб.