В тайге

Тайга не прощала суетливых. Она лежала вокруг — вековая, угрюмая, подёрнутая сизой дымкой предутреннего тумана, — и ждала, когда человек совершит оплошность. Полог кедрача высился над головой, словно своды древнего храма, где вместо икон были замшелые стволы, а вместо фимиама пахло прелой хвоёй, сыростью и горьковатым листом багульника.
​Ефим шёл ходко, но затылок его нет-нет да передёргивало мелкой дрожью. Не от холода — к таёжной прохладе у хребта Саянского он привык с малых лет, — а от того особого чутья, которое наживается годами одинокого промысла. Чутьё шептало: не один ты здесь, парень.
​Он остановился, мягко опустив приклад старенькой кремнёвки на мох. Налетел лёгкий верховой ветер, зашумели, запричитали вершины вековых лиственниц, и снова всё смолкло, растворилось в глухом, давящем безмолвии.
​— Выходи, коли с добром, — негромко, но отчётливо сказал Ефим в синеватую гущу ельника. — В спину смотреть не дело.
​Кусты раздвинулись без единого хруста — так умеют ходить либо дикий зверь, либо здешний инородец, либо человек, бегущий от государева ока. Из тени вышел рослый мужчина в изодранном армяке, подпоясанном мочалом. Лицо его, заросшее густой клокастой бородой, было серым от голода, но глаза — шалые, горящие лихорадочным блеском — выдавали в нём натуру несломленную и опасную. Каторжанин. Беглец из Нерчинских рудников.
​— Не стреляй, земляк, — хрипло, простуженно вымолвил пришлый, поднимая пустые ладони. — Чай, не волку в пасть угодил, на православного человека вышел.
​Ефим не опустил ружья, но палец с решетины убрал. Таёжный закон суров: беглого приютить — под суд пойти, а выдать или убить без вины — душу загубить. А Ефим из кержаков был, закон Христов чтил по-своему, по-старому.
​— Откуда бог несёт? — спросил Ефим, зорко осматривая гостя.
— Оттуда, где солнце не светит, да кандалы звенят, — беглец горько усмехнулся и покачнулся. Силы явно оставляли его. — Третий день на одной бруснике да воде держусь. Поделись табачком аль сухарем, Христа ради. Назад не пойду, лучше здесь, под кедром, кости сложить.
​Ефим помолчал, слушая, как стучит в груди собственное сердце. Перед ним стоял «варнак», государственный преступник, за поимку которого исправник, глядишь, и подкинул бы рубль-другой. Но Саяны — они судей не знают. Здесь повыше судья есть.
​— Садись к колодине, — буркнул Ефим, опуская ствол. — Разведём огонь, обогреешься.
​Через полчаса в глухой ложбине, скрытой от случайного взгляда, весело потрескивал костёр. Дым, прижатый ветками, стлался понизу, не выдавая пристанища. Беглец, назвавшийся Прохором, жадно, давясь, жевал сухарь, размоченный в кружке с кипятком. На щеках его проступил нездоровый, чахоточный румянец.
​— Ты, парень, меня не бойся, — говорил Прохор, утирая бороду рукавом. — Я хоть и душегуб, да за чужую вину пострадал, барина в волости за правду порешил, вот и упекли. А в тайге я и сам как дома. Да только вывела меня нелёгкая к болотам, завертело… Думал, шабаш. Суровые у вас места.
​— Места у нас божьи, — степенно ответил Ефим, подбрасывая в огонь сухую валежину. — Да только воли много, оттого и люди дичают. Ты куда путь держишь? К Амуру, небось?
​Прохор прищурился, глядя на огонь:
— Туда. Говорят, там земля вольная, ни царя, ни панов. На кусок хлеба руками заработаю. Ты мне только тропу на тракт покажи, чтоб на заставу не напороться.
​Ефим смотрел на этого измученного, но не согнувшегося человека, и видел в нём ту самую русскую ширь да бесшабашность, которая и влекла людей в эти глухие, необжитые края. Сибирь принимала всех — и правых, и виноватых, перемалывала в своих жерновах, и делала из них либо прах, либо крепкий, как лиственничные кряжи, народ.
​— Тропу дам, — тихо сказал Ефим. — Проведу через Чёртов лог. Там казаки не ходят, боятся чертовщины. Но смотри, Прошка, греха на душу больше не бери. Тайга — она всё видит. Спрятать — спрячет, но коли снова кровь прольёшь, сама и накажет.
​На рассвете они стояли на вершине гольца. Отсюда, с высоты птичьего полёта, открывался неоглядный океан сибирской тайги. Зелёные волны хребтов уходили за самый горизонт, где вставало багровое, холодное солнце.
​Ефим протянул беглецу холщовый мешочек с солью и сухарями.
— Иди по распадку вниз, на полдень держи. Как выйдешь к ключу — там и тропа. Прощай.
​Прохор принял узелок, поклонился поясным, старинным поклоном.
— Спаси тебя Христос, земляк. Имя твое поминать буду, пока дышу.
​Он повернулся и ходко пошёл вниз, быстро растворяясь в утреннем тумане, будто и не было его вовсе, будто сам дух тайги явился проверить охотника на милосердие.
​Ефим перекинул ремень ружья через плечо, перекрестился на восток и пошёл своей дорогой, вглубь векового леса. А тайга шумела над его головой, вечная, суровая и величавая, храня свои и чужие тайны под сенью древних кедров.


Размещено через приложение ЯПлакалъ