Встреча

Гуляли свадьбу в Заречном шумно, с тем тяжелым, исступленным размахом, какой бывает только глубокой осенью, когда урожай уже по закромам, картошка ссыпана в подполья, и земля, устав за долгое лето, наконец-то тяжело и сыто выдыхает. Женили Петьку, младшего сына Архиповых, на Надежде, тихой, светловолосой девке из соседней деревни.
Народу нагнали — полна изба, да еще во дворе шатер из брезента натянули, потому как в горницу все разом не влазили. Родня приехала отовсюду: и городские, при галстуках да с магазинным парфюмом, и свои, деревенские, в пиджаках, пахнущих махоркой и сундуком. Гармонь рвали так, что меха трещали, половицы в избе ходуном ходили от плясок, а к полуночи воздух стал густым, хоть топор вешай — от самогона, горячей картошки с укропом, пота, разгоряченных тел и крепких, ядреных частушек.
К часу ночи свадьба начала тяжело, пьяно оседать. Самые буйные еще мычали песни за столом, уронив тяжелые головы на клеенку, но бабы уже принялись за главную, самую мудреную деревенскую задачу — как эту ораву спать уложить.
Изба хоть и пятистенок, а не резиновая. Вповалку на полу в передней постелили тулупы да ватные одеяла — туда сложили мужиков, словно поленья. Городских, как гостей почетных, разместили на перинах в боковушке. Баб с ребятишками отправили на сеновал да к соседям.
А молодых куда?
— Куда их, окаянных, положишь? — причитала Петькина мать, вытирая потное лицо концом фартука. — Не на сеновал же, чай, заморозки ночью, застудим невестку. А в передней эти храпят, как трактора на посевной.
— Да клади в заднюю комнату, к деду Игнату, — махнула рукой тетка Дарья, собирая со стола объедки. — Там кровать железная, широкая, с панцирной сеткой. Постелем им чистое.
— Да как же к деду? — засомневалась мать. — У молодых-то, почитай, первая ночь. Грех при старике-то!
— Ой, скажешь тоже! — засмеялась Дарья. — Игнату нашему восемьдесят шестой год пошел. Он глухой, как тетерев на току. Как с вечера уснул, так до утренней дойки пушкой не разбудишь. Отвернется к стенке да и спит себе. Что он, молодых не понимает, что ли? Сам когда-то такой был.
На том и порешили.
Петька с Надей стояли в сенях, красные, распаренные, чужие еще друг другу в этом новом статусе мужней жены и женатого мужика. Петька мял в руках кепку, Надя теребила край фаты, которую забыла снять.
Когда их завели в заднюю комнатушку, там было темно, душно и пахло старым человеком: сухими травами, корвалолом, овчиной и какой-то древней, избяной пылью. В углу теплилась лампадка перед потемневшей иконой. На узкой деревянной койке, отвернувшись к бревенчатой стене, лежал дед Игнат. Он укрылся с головой старым лоскутным одеялом, только торчал клочок седых, редких волос да сухое, желтое ухо. Дед дышал ровно, негромко, изредка причмокивая во сне сухими губами.
— Вы тут это... располагайтесь, — шепотом сказала мать, быстро стеля на широкую железную кровать свежие простыни, пахнущие морозом. — Деда не бойтесь. Он спит, почитай, мертво.
Мать ушла, тихо притворив за собой дверь.
Петька и Надя остались одни. За стеной, в большой избе, еще кто-то пьяно бубнил, брякала посуда, но здесь, в полумраке, царила густая, ватная тишина, прерываемая лишь сипением деда Игната.
Сначала сидели на краю кровати, как на иголках. Надя, опустив глаза, долго и непослушными пальцами расстегивала пуговички на платье. Петька, стянув сапоги, сидел в одних носках, боялся скрипнуть половицей. Стыд сковывал обоих. Как же так — рядом живая душа, старый человек, дед родной. Хоть и спит, а все одно — неловко до одури.
— Петь... — шепнула Надя, прячась под одеяло и натягивая его до самого подбородка. — Может, просто уснем? Завтра дома одни будем...
— Да ты чего, Надька, — хрипло отозвался Петька, забираясь к ней. От него пахло вином, молодым потом и уличной свежестью. — Спит он. Смотри, даже не шевельнется.
Петька обнял ее, неумело, но крепко горячими руками. Надя сначала задеревенела вся, скосила глаза на дедову койку — не смотрит ли? Но дед лежал неподвижным бугром, только тусклый свет лампадки играл на стене тенями.
Молодая, слепая кровь брала свое. Страх и стыд постепенно таяли под тяжестью горячих рук, под сбивчивым шепотом. Железная кровать предательски, жалобно скрипнула раз, другой. Надя зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, но скоро и про это забыла. Мир вокруг сузился до размеров этой кровати. Растворился запах корвалола, исчезла старая изба, исчез дед Игнат. Осталась только эта неистовая, жадная сила жизни, которая всегда берет свое, не спрашивая ни места, ни времени. Жизнь бурлила, торжествовала, заявляла свои права в этой тесной, душной комнатушке, перечеркивая всякий стыд. Кровать скрипела в такт их судорожному дыханию, и казалось, что нет больше ничего на свете, кроме этого горячего, пульсирующего первобытного ритма.
А дед спал. И ночь шла своим чередом.
Утро пришло в избу вместе с криком петухов и звоном подойников во дворе. Солнечный луч пробился сквозь щель в занавеске и ударил прямо в лицо Петьке.
Он открыл глаза. Голова после вчерашнего самогона тяжело гудела, но на душе было светло и сладостно. Надя спала рядом, разметав по подушке светлые волосы, закинув на него теплую, тяжелую ногу. Петька осторожно, чтобы не разбудить жену, приподнялся на локте и посмотрел в угол.
Дед Игнат лежал все в той же позе, отвернувшись к стене. Одеяло ни на миллиметр не сдвинулось с его плеча.
— Спит, старый, — усмехнулся про себя Петька. Вспомнил ночное, щеки залило запоздалой краской. «Хорошо хоть и правда глухой, — подумалось ему. — А то сраму бы не обрались».
За дверью загромыхали ухватами, послышался голос матери:
— Петька! Надька! Вставайте, лежебоки! Чай стынет, гости опохмеляться просют! Да Игната там толкни, пусть тоже к столу идет!
Надя проснулась, потянулась сладко, жмурясь от солнца. Увидела деда, тоже покраснела, натянула одеяло повыше.
Петька сел на кровати, нащупал ногами сапоги. Подошел к дедовой койке.
— Дед Игнат! — негромко позвал он. — А, дед! Вставай, утро уже. Там мамка чай налила.
Дед не шелохнулся.
— Спит, как убитый, — Петька обернулся к Наде, улыбнулся и снова позвал громче: — Деда!
Он протянул руку и тронул старика за острое, торчащее из-под лоскутного одеяла плечо.
Рука Петьки вдруг остановилась. Пальцы почувствовали под ветхой рубахой страшную, неживую, стылую твердость. Ту самую ледяную неподатливость, которую ни с чем не спутаешь, если хоть раз осязал.
Петька отдернул руку, словно обжегся. Дыхание перехватило. Он медленно обошел койку и заглянул деду в лицо.
Игнат лежал с открытыми, но уже мутными, стеклянными глазами, в которых навсегда застыло тусклое отражение утреннего света. Нижняя челюсть отпала, обнажив беззубые десны. Он был мертв. Остыл так сильно, что стало ясно — душа покинула это иссохшее тело не час и не два назад. Вероятно, он отошел в самый разгар ночи.
— Петь... ты чего? — тревожно спросила Надя с кровати, видя, как побелел муж.
Петька стоял столбом, не в силах оторвать взгляд от покойника. В голове страшным, тошнотворным вихрем пронеслись картины прошедшей ночи. Их жаркий шепот, судорожные объятия, скрип панцирной сетки, их животная, торжествующая радость... И все это — в метре от уходящей во мрак души.
Пока они зачинали новую жизнь, упивались своим горячим, пышущим здоровьем молодости счастьем, здесь же, на соседней койке, тихо, никем не замеченный, совершал свой последний переход старый человек. Жизнь и смерть столкнулись в одной маленькой, душной комнате, переплелись, не обращая друг на друга никакого внимания. Они барахтались в страсти, а старик Игнат в это же самое время, может быть, делал свой последний вздох, глядя невидящими глазами в бревенчатую стену.
— Петька! — испуганно вскрикнула Надя, вскакивая с кровати, путаясь в простыне. Она подбежала, заглянула через его плечо и ахнула, закрыв лицо руками.
Дверь скрипнула, в комнату заглянула мать, вытирая руки о передник.
— Ну чего копаетесь? Игнат-то встает?
Петька медленно повернулся к матери. Лицо у него было серое, как пепел из вчерашней печи.
— Встал, мамка... — хрипло, не своим голосом выдавил он. — Отходил свое Игнат. Зови мужиков... обмывать надо.
Мать охнула, осела на дверной косяк. А в большой избе уже кто-то нетерпеливо, с пьяной удалью растянул меха гармошки, и она залилась звонким, безудержно веселым перебором, не зная еще, что в этом доме сегодня встретились самое начало и самый конец.