О гигиене

Когда я работал плотником в 16 лет на судостроительном заводе, меня под крыло взял один плотник, быший шахтёр. Когда говорят «кулак с голову пионера», я понимаю, что это не гипербола. Кулачищи с футбольный мяч, сам такой гигантский гоблин, взгляд из-подлобья, сканирующий по горизонтали. Если ты не попадаешь в бойницу его глаз, значит, тебя не существует. Ты можешь погибнуть на его пути в любой солнечный день. По всей видимости, он там в шахте уголь добывал голыми руками. Вонзал их в породу, как в масло, вытаскивая полные пригоршни: «На, Родина! Ещё?»

В первый же день моей работы бригадир, после знакомства с цехом и его жителями, отвёл меня в сторонку: «Бригада у нас дружная, мужики работящие. Если что, не стесняйся, спрашивай, мы тебе всегда поможем, подскажем. Если захочешь что домой вывезти, я скажу, как. Только сторонись Шахтёра. Хороший мужик, но если выйдет из себя, никто не выживет. У них в шахте авария случилась и ему тросом грудную клетку перебило. И голову задело. Поэтому он после выздоровления, — год пролежал, — пришёл сюда. Если ты накосячишь, а он это увидит, даже я тебя защитить не смогу. Поздоровался с ним и в сторону».

Через неделю Шахтёр вдруг подходит ко мне.
— Я каждый день в январе в море купаюсь. Каждый. А ты?

Мои глаза как раз находятся на уровне его солнечного сплетения.

— Я нет. Это безумие, я сразу сдохну, едва по колено войду.
— Жаль, ты живёшь далеко, я бы тебя с собой брал, ты бы у меня через месяц в сталь превратился. У тебя голова бы стала — никакие сотрясения не страшны. А сейчас у тебя там кисель плавает. Вот ебану тебя по башке и ты даже инвалидом побыть не успеешь, сразу сдохнешь.

Обеды мы приносим с собой в баночках. Разогреваем в цеху корпускников в специальной печи.
Шахтёр, — имени вот не помню, все его так и звали — Шахтёр — всегда внимательно смотрит, что я на этот обед принёс.

— Картошка с котлетой. Так. Одна штука? Мне тебя домой на руках нести? Ты же сдохнешь на проходной от голода!
— Мне хватает.
— Да? Потому что жить тебе до 30 лет. В тридцать ты сдохнешь.
— Почему? Что там в 30 происходит? Тебе вот 35, ты же живой.
— Я и тебя переживу. А тебя микробы сожрут. Хахаха! Ты руки моешь перед едой?
— Конечно, вот посмотри.
— Хуле тычишь мне тут? Я ни разу в жизни не мыл руки! Ни-ра-зу! Нна!

И мне в лицо выдвигается глобус его кулака с резкими глубокими прорезями морщин, описывающих трудовые континенты, рельефы каторжного шахтёрского труда, сетку меридианов и параллелей жизненных невзгод.
Ногти в траурной рамке, но гладкие. Я бы даже сказал, что какие-то ухоженные руки, но такие, из глубокоподземного мира троллей.

— Я ем этими руками, — продолжает громыхать горлом Шахтёр, — и во мне занешь сколько микробов? Миллиарды. Они все тут!

Кулак-наковальня ударяется о его грудь, раздаётся утробный гул. Это микробы приветствуют своего Цезаря.

— Я ничем не болею И не болел. А ты? Твоей пухлой медицинской книжкой, небось, человека убить можно?
— Нет, я не болею. В поликлинике был один раз — девочку провожал, она там работает.
— Ты мне тут не пизди! Увижу у умывальника — убью нахуй! Засуну мыло в пасть и буду смотреть, как ты его дожёвываешь, пуская носом пузыри!
— А если без мыла?
— Ммм. Хуй с тобой, без мыла можно. Микробы должны быть в человеке. Они всякую левую заразу ещё на входе мочат. Я землю есть могу. Я из лужи могу напиться и мне ничего не будет. А ты сдохнешь! Если меня держаться не будешь.

Шахтёр резко хватет меня к себе в охапку, я расплющиваюсь набитой картошкой щекой о его робу, он оборачивается к осторожно жующей боригаде:
— А кто Серёгу тронет — убью! Ебану, как утром по будильнику! Пружины, блять, из жоп повылазят!

Потом это стало его расхожей фразой. Он мог посреди обычной мирной работы цеха остановиться и гаркнуть: «Серёга, тебя никто не доёбывает? Ты только скажи, я его порву, что ту корову на картинке в гастрономе!»

А все что? Все ничего. Меня и так считали за «сына полка». Наверное, из-за возраста — самому молодому в бригаде было 32 года — и внешности: чистые глазёнки, рубашонка белая, пятки вместе, носки врозь. У любого зверя дрогнуло бы сердце. А тут просто работяги «в пятницу ходили с женой в варьете, там девки ногами танцуют, жена до сих пор не разговаривает».

С тех пор я руки никогда перед обедом не мыл. Не из-за страха узнать, что мыло «Земляничное» на вкус ничего общего с ягодой не имеет, а чтобы не расстраивать Шахтёра.

— Показывай!

Я протягиваю руки. Все в клею, пудре опилок, лаке.

— Вот то!

Летом я пришёл на последний день работы — увольнялся для поступления в училище. Купил спиртное, еды приволок. Посидели в обед, поговорили. Наслушался всяких служивых баек, хохм, приколов и «что делать, если». Шахтёр ничего не рассказывал. Он вообще мало всегда говорил.

— Ты это. Заходи.

И стакан в себя.

Зашёл я только через год. Когда увольнения стали не событием, а нормой, и появилось время не только успеть совершить свой сексуальный долг, но и заняться чем-то более полезным.
Мне все обрадовались, обступили, форма к лицу, повзрослел, подрос, как жизнь.

И тут до моего вымуштренного мозжечка доходит, что у меня чистые руки! Сейчас Шахтёр зайдёт, а я как последнее чмо!

— А Шахтёр где?

Все как-то замялись. Бригадир негромко:
— В больнице. Голова. Было несколько срывов, прикрывали, как могли. Но однажды... в общем он в больнице навсегда. Никого не узнаёт, тяжело там всё. Никого не пускают.

Я оглянулся на его рабочее место. Понять, кто сейчас вместо него, было невозможно: все стояли у входа в цех, и старые, и новички.
Выгрузил несколько бутылок водки, попрощался и вышел в город.

А в ту плотницкую зиму я действительно ничем не болел. Думаю, что это было совпадение. Или яростное желание не заболеть, чтобы не разрушить целостность шахтёрской системы мира, чтобы тех микробов не расстраивать.

Сергей Логвинов. из фб