Недавно в дебрях интернета нашел пост, неоднозначной, Дианы Удовиченко. Прочитал и задумался. Кого то мне это история очень напомнила. Потом как осенило - это же про нашего Пашу, ну крайне четкие аналогии прослеживаются. Если бы у Пашкета были деньги...
Плохая_девочка, или Терпение и труд Жила-была в Пенсильвании, в конце XIX века Флоренс Фостер, самая обычная девочка. Родители у нее были богатые, и приспичило им обучать дочь музыке. — У вас охуительно уникальная дочь. — сказала учительница музыки, впервые послушав, как поет Флоренс. — У нее нет ни слуха, ни голоса, пиздец просто от ее воя голова раскалывается. — Да ничего, пусть поет для общего развития, — ответили добрые родители. — Мы ж вам бабло платим.
Бабло животворящее сделало свое дело: учительница внушала Флоренс, что у нее неебический талант. Вот Флоренс в 17 лет и заявила папе: — Хули тут у вас делать в сраной стране реднеков, негров и индейцев? Поеду в Европу, пусть все узнают о моем великолепном голосе. — Доча, нет у тебя никакого таланта, — наконец признался папа. — А поешь ты, как раненый койот на разложившемся трупе чумной коровы. Мы ж тебе пиздели всю жизнь, просто чтоб самооценку повысить. — Поздно, блядь, я поверила, — ответила Флоренс, и сбежала из дома с врачом Дженкинсом, за которого потом и вышла замуж.
До Европы они не доехали, поселились в Нью-Йорке. И Флоренс стала готовиться к жизни звезды. — А может, ты жрать приготовишь или посуду помоешь? — робко уточнял супруг. — Да вот еще, бля, не звездное это дело. Я великая певица, и буду работать только горлом, — возмущалась дама. В итоге ее работа горлом Дженкинса не устроила, и он с Флоренс развелся.
Потом умер папа, и оставил дочери большое наследство. — Ну наконец-то, ёб твою мать! — обрадовалась Флоренс. — Теперь я развернусь на большой сцене.
И развернулась. Стала организовывать концерты за собственное бабло. Звала туда друзей и знакомых. Они страшным образом отмазывались, потому что пение Флоренс повергало людей ранимых в безотчетный ужас, а у спокойных вызывало приступы дикого ржача.
У Флоренс не было не только голоса, но и слуха, и даже чувства ритма. Она всю жизнь занималась с преподавателями, но это было что ладошкой по жопе. Толку столько же. Она трубила, кудахтала, выла и рычала, но была уверена, что гениально поет. Плюс выходила на сцену в самодельных костюмах типа блестящего платья и картонных крыльев за спиной. Ее постоянный аккомпаниатор, пианист Косме Макмун, прожил очень долго, потому что смех продлевает жизнь. Иной раз он даже не мог аккомпанировать, так загибался от хохота.
Но Флоренс была столь уверена в себе, что приглашала на концерты известных критиков. Зал ржал, критики рыдали и писали статьи, разъебывая мадам Дженкинс в пух и прах. — Какие люди, блядь, завистливые, — вздыхала Флоренс. — Нет, чтобы наслаждаться моим талантом: на встречу со звездой надо приходить подготовленными. А они тут хайп и троллинг устраивают, ебанаты хуевы.
И продолжала петь. Самое интересное, что Флоренс таки прославилась. Публика решила, что это охуенное развлечение, и вообще, тренинг по самооценке. И на концерты к ней повалила толпа. Одни развлекались, другие искренне восхищались ее мужеством. Теперь уже Флоренс гребла бабло за свои дикие вопли и предсмертные стоны.
В 1937 году фирма Meloton Recording предложила Флоренс записать грампластинку. Та согласилась. — Приходите на репетицию и настройку аппаратуры, — пригласили ее. — Вот еще, гениям репетиции не требуются, — заявила мадам Дженкинс. Она просто пришла в студию и заверещала. Охуевшие звуковики, едва не оглохнув, это записали. — И чо нам теперь делать с этой ёбанью? — потерянно спросили они. — Выпускайте пластинку, — величественно ответила Флоренс. — Это ж пиздец, как гениально я спела, слышали?
В 1944 году, когда ей было уже 76 лет, мадам Дженкинс выступила с концертом в Карнеги-Холле. Все билеты были распроданы за несколько недель до концерта, стоили они $20, что по тем временам было охуительным баблом. Аншлаг был полным. А через месяц Флоренс померла. От счастья.
Сравнивать ее с нынешними безголосыми не надо. Она добилась успеха без фонограммы, чистки звука, грима и пиара. Собственными способностями, а вернее, их полным отсутствием.
Вот теперь даю лучший пример для подражания: Флоренс стала звездой без таланта абсолютно. При этом она была счастлива, и у нее были поклонники. Что вместо оперной звезды была клоунессой — ее личное дело.
Ага, только не надо забывать, что у нее куча бабла была. И она могла себе это позволить...
Еду-еду в чистом поле, колокольчик... разобрал, больше ничего, но для американки это не худшее произношение, но исполнение... похлеще, чем на евровидении
«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи: Коням, барин, тяжело; Вьюга мне слипает очи; Все дороги занесло; Хоть убей, следа не видно; Сбились мы. Что делать нам! В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.
Посмотри: вон, вон играет, Дует, плюет на меня; Вон — теперь в овраг толкает Одичалого коня; Там верстою небывалой Он торчал передо мной; Там сверкнул он искрой малой И пропал во тьме пустой».
Это сообщение отредактировал aerostream - 13 мая 2018 в 10:55
Про флоуренс - ну она дозуя денег вложила в пиар Про писателей - нехуя уже не катит про терпение. Когда дохуища пишут, выберут одного а других нахуй со 100 томами шедевров Про пашкета - не взлетит тк не вкладывает денег в раскрутку
Это сообщение отредактировал batman812 - 13 мая 2018 в 10:50
У О Генри был рассказ "Негодное правило", как красивой девушке наговорили комплиментов про голос, которого у неё не было и чем это закончилось.
"Айлин была чисто растительным продуктом, запатентованным в год грехопадения Адама, согласно закону против фальсификации бальзама и амброзии. Она напоминала целый фруктовый ларек: клубнику, персики, вишни и т. д. ...
Музыкальные вкусы Айлин отличались ортодоксальностью. Она норовила пропеть насквозь всю кипу нот, лежавшую на левом углу пианино: зарезав какой-нибудь романс, она перекладывала его направо. На следующий день она пела справа налево...
Как-то раз в сумерки я сидел на маленькой террасе перед гостиной Хинклов и ждал Айлин. Вдруг я услыхал голоса в комнате. Айлин вошла туда вместе с отцом, и у них начался разговор. Я уже раньше замечал, что старик Хинкл был человек неглупый и не лишенный известного философского взгляда на вещи.
— Айлин, — сказал он, — я заметил, что за последнее время тебя постоянно навещают три-четыре молодых человека. Кто из них тебе больше нравится?
— Да знаешь, папа, — ответила она, — они мне все очень нравятся. По-моему, мистер Кэннингам и мистер Джекс и мистер Гаррис очень симпатичные. Они всегда так прямо и искренно говорят со мной. Мистера Вэзи я знаю недавно, но, по-моему, он очень симпатичный; он всегда так прямо и искренно говорит со мной.
— Вот я как раз насчет этого и хочу с тобой потолковать, — сказал старик Хинкл. — Ты всегда уверяла, что тебе нравятся люди, которые говорят правду и не стараются тебя одурачить всякими комплиментами да враньем. Так вот — попробуй-ка, устрой испытание; увидишь, кто из них окажется искреннее всех.
— А как это сделать, папа?
— Это я тебе сейчас объясню. Ты ведь немножко поешь: почти два года училась музыке в Логанспорте. Это не так уж много, но больше мы тогда не могли себе позволить. И притом твоя учительница говорила, что голоса у тебя нет и что не стоит больше тратить деньги на уроки. Так вот ты и спроси каждого из твоих кавалеров, какого они мнения о твоем голосе; увидишь, что они тебе ответят. Тот, который решится сказать тебе правду в глаза, тот — я скажу — молодец, и с ним не страшно связать жизнь. Как тебе нравится моя выдумка?
— Прекрасно, папа, — сказала Айлин. — Это, по-моему, хорошая мысль; я попробую...
— Мистер Кэннингам, — сказала Айлин со своей ослепительной улыбкой, закончив «Когда листья желтеют», — мистер Кэннингам, скажите искренно, что вы думаете о моем голосе? Честно и откровенно, — вы ведь знаете, что я всегда этого хочу.
Бэд заерзал на стуле от радости, что может выказать всю искренность, которая, как он знал, от него требовалась.
— Правду говоря, мисс Айлин, голосу-то у вас не больше, чем у зайца, — писк один. Понятно, мы все с удовольствием слушаем вас: все-таки оно как-то приятно и успокоительно действует; да к тому же и вид у вас, когда вы сидите за роялем, такой же приятный, как и с лица. Но насчет того, чтобы петь, — нет, это не пение.
Я внимательно смотрел на Айлин, опасаясь, не хватил ли Бэд через край; но ее довольная улыбка и мило высказанная благодарность убедили меня, что мы на верном пути.
— А вы что думаете, мистер Джекс? — спросила она затем.
— Мое мнение, — сказал Джекс, — что вы — не первоклассная примадонна. Я слушал их во всех городах Соединенных Штатов и знаю, как они щебечут; и я вам скажу, что голос у вас не того. В остальном вы можете сто очков вперед дать всем певицам столичной оперы, вместе взятым, — в смысле наружности, конечно. Эти колоратурные пискуньи обыкновенно похожи на расфранченных кухарок. Но в рассуждении того, чтобы полоскать горло фиоритурами, — это у вас не выходит. Голос-то у вас прихрамывает...
И тут Винсент С. Вэзи поправил одну из своих белоснежных манжет и разразился не потоком, а целым водопадом красноречия.
Память изменяет мне, поэтому я не могу подробно воспроизвести мастерской панегирик, который он посвятил этому бесценному сокровищу, дарованному небесами, — голосу мисс Хинкл. Вэзи восхвалял его в таких выражениях, что, будь они обращены к утренним звездам, когда те вместе затягивают свою песнь, этот звездный хор, воспылав от гордости, разразился бы дождем метеоров.
Вэзи сосчитал по своим белым пальцам всех выдающихся оперных певиц обоих континентов, начиная с Дженни Линд и кончая Эммой Эббот, и доказал как дважды два, что все они бездарны. Он говорил о голосовых связках, о грудном звуке, о фразировке, арпеджиях и прочих необычайных принадлежностях вокального искусства. Он согласился, точно нехотя, что у Дженни Линд есть нотки две-три в ее верхнем регистре, которых еще не успела приобрести мисс Хинкл, но… ведь это достигается учением и практикой!
А в заключение он торжественно предсказал блестящую артистическую карьеру для «будущей звезды Юго-Запада — звезды, которой еще будет гордиться наш родной Техас», ибо ей не найти равной во всех анналах истории музыки...
На пятый день мы с Джексом вошли под навес, собираясь поужинать. Вместо божества в белоснежной блузке и синей юбке за колючей проволокой сидел, принимая доллары, молодой мексиканец.
Мы ринулись в кухню и чуть не сбили с ног папашу Хинкла, выходившего оттуда с двумя чашками горячего кофе.
— Где Айлин? — спросили мы речитативом.
Папаша Хинкл был человеком добрым.
— Видите ли, джентльмены, — сказал он, — эта фантазия пришла ей в голову неожиданно; но деньги у меня есть — и я отпустил ее. Она уехала в Бостон, в корс… в консерваторию, на четыре года, учиться пению. А теперь разрешите мне пройти — кофе-то горячий, а пальцы у меня нежные.
В этот вечер мы уже не втроем, а вчетвером сидели на платформе, болтая ногами. Одним из четырех был Винсент С. Вэзи. Мы беседовали, а собаки лаяли на луну, которая всходила над чапарралем, напоминая размерами не то пятицентовую монету, не то бочонок с мукой.
А беседовали мы о том, что лучше — говорить женщине правду или лгать ей?
Но мы все тогда были еще молоды, и потому не пришли ни к какому заключению""
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com