За что посадили Осипа Мандельштама

Прочитал пост Мы живем, под собою не чуя страны и там в комментариях был вопрос - не вопрос, но предложение сделать пост почему это стихотворение убило автора.
Хорошее предложение. Делаю.

Писатель Надежда Муравьева рассказывает, за что Осип Мандельштам оказался на Лубянке и почему «кремлевский горец» Сталин приказал поэта «изолировать, но сохранить».

В ночь с 16 на 17 мая 1934-го в квартиру 26 в доме номер 5 Нащокинского переулка никто не спал. Горели огни, чекисты рылись в бумагах. Арестованные рукописи лежали стопкой на столе, остальные листы бросили на пол — на них остались следы каблуков. Жена хозяина квартиры Осипа Мандельштама Надежда Яковлевна и верный друг Анна Ахматова молча курили и смотрели, как чекисты топчут стихотворные наброски. Наконец, под утро чемоданчик в тюрьму с нехитрыми пожитками был собран, чекистами прочтена лекция о вреде курения: мол, лучше есть леденцы, а то что вы все курите. Разворачивался самый настоящий трагифарс с обычными уверениями: дескать, зачем вы так много вещей даете с собой, долго не задержим — посидит у нас и отпустим.

В 1934 году многие арестованные еще верили таким словам.

Наконец, рукописи были собраны. Мандельштам простился с женой и Ахматовой, его увели. Оставшись вдвоем посреди разгрома, хозяйка и гостья принялись гадать, за что арестовали. Обычно Ахматова в голос кричала на тех, кто интересовался, за что кого-то посадили: «Пора бы уж знать, что у нас сажают не за что!» Но сейчас было особенно важно. За что? Искали везде, но взяли всего 48 листов: это означает, что искали что-то прицельно, а не просто хватали, что под руку подвернется. Надежда Яковлевна еще успела вынести из дома и спрятать у знакомых оставшиеся рукописи, вернулась домой, и тут к вечеру снова нагрянули чекисты. Ушли несолоно хлебавши: того стихотворения, которое они так тщательно искали, не нашли.

Мандельштам сам прочитает его на допросе у следователя Христофорыча, печально известного среди писателей своими жестокими методами работы. Это было впоследствии знаменитое «Мы живем, под собою не чуя страны» — о кремлевском горце:

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца…

У следователя оказался первый вариант «стишка» — «душегубца и мужикоборца», пришлось вписать новые строки. Его заинтересовало, как реагировали те, кому Мандельштам успел прочесть это стихотворение. Например, как реагировала Ахматова. Мандельштам ответил: «Со свойственной ей лаконичностью и поэтической зоркостью, Анна Ахматова указала на монументально-лубочный и вырубленный характер этой вещи…»

На самом деле оценка Ахматовой несказанно обрадовала поэта: он хотел, чтобы «Мы живем, под собою не чуя страны» пели на улицах. Карикатурный лубок, простота и «понятность» стихотворения бросаются в глаза, сильно отличаясь от остальных стихов Мандельштама.

Пожалуй, с ним сравнится по лаконичности и прозрачности только еще один «стишок» (так сам поэт называл стихи) — «Квартира» — о той самой квартире в Нащокинском, где и произошел арест.

А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать —
А я как дурак на гребенке
Обязан кому-то играть…

Оно, кстати, заканчивается предсказанием, как это часто происходит у поэтов:

И вместо ключа Ипокрены
Домашнего страха струя
Ворвется в халтурные стены
Московского злого жилья.

Не случайно «Квартира» по ритму так перекликается с ахматовским:

Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим…

Ахматова всегда сокрушалась о том, что ей на роду написано провожать друзей в тюрьмы и на смерть: вот и в ночь с 16 на 17 мая она гостила у Мандельштамов и смогла попрощаться с Осипом у дверей, когда его уводили…

Кстати, «Квартиру» следователь Христофорыч не знал — как и «За гремучую доблесть грядущих веков». Пришлось записать прямо с голоса поэта: таким образом Мандельштам «подарил» следствию еще два стихотворения, о которых чекисты и не подозревали. Акт отчаянного мужества — читать на Лубянке эти стихи, свидетельствуя против себя самого.

Но важнее всего для следствия было, конечно, стихотворение о кремлевском горце, который «один лишь бабачит и тычит» (слово «бабачит» здесь тем более уместно, что от него веет поэтикой подлинного лубка).

Проницательная Надежда Яковлевна в своей «Второй книге» так отозвалась об этом стихотворении и о судьбе страны:

«Мандельштам точно сказал: “Мы живем, под собою не чуя страны”. Так продолжается и по нынешний день. Мы совершенно не знаем друг друга, разобщены, больны, усталы… Среди нас есть поборники старого — убийцы, искатели мелких удовольствий, сторонники “сильной власти”, которая уничтожает все, что ей мешает. И еще есть огромные, мрачные толпы сонных и неизвестно о чем думающих людей. Что они помнят, что они знают, на что их можно толкнуть? Успеют ли они очнуться или, погрузившись в полную спячку, позволят уничтожить все живые ростки, которые пробились за последние несколько лет?.. Капли, щепки, солдаты или единицы — мы были действительно “разбрызганы и разъяты” и мучительно переживали свою отьединенность, оторванность от себе подобных. Мы вступали только в механические соединения: жильцы коммунальной квартиры, “последний” или “крайний” в очереди, член профсоюза, который существовал для дополнительного надзора и воспитания, единица в штатном расписании…»

Однако важно еще одно: как же воспринял «посвящение» Сталин? Почему в деле Мандельштама появилось очень четкое распоряжение: «Изолировать, но сохранить»? Надежде Яковлевне дали свидание с мужем, рассказали о монаршей милости, позволили ехать с мужем в ссылку… На этом самом свидании Христофорыч вел себя совсем иначе: это раньше он обещал ей, что возьмется за Мандельштама и тот получит полную порцию «стимулирующего чувства» под названием страх. И действительно: он пытал поэта светом, не давал пить, приказывал водить на допросы по ночам, чтобы заключенный не мог спать.

Теперь же он даже как-то заигрывал и жаловался на подследственного жене: дескать, плохо себя вел ваш Мандельштам. На вопрос «Ваше отношение к Советской власти?» Осип Эмильевич, оказывается, ответил: «Готов сотрудничать со всеми советскими учреждениями, кроме ЧК». И вот — неожиданно — такое чудо. И это после контрреволюционного пасквиля о самом вожде народов, о Сталине!

Судя по всему, Сталину, как ни странно, импонировал такой вот образ «кремлевского горца», подмявшего под себя всю страну — иначе чем объяснить это «изолировать, но сохранить»?

Павел Нерлер, председатель Мандельштамовского общества, замечает в одном из интервью:

«Я считаю, что Сталину понравилось. Большего комплимента он и получить не мог. Потому что в это время и вообще все время Сталину писали разные поэмы, да и Мандельштам решил потом, что так надо, попробовал написать некую оду. Можно было целое первенство открыть, состоящее из хвалебных в адрес Сталина поэм, которые, предполагаю, оставляли его неравнодушным. А тут — «Мы живем, под собою не чуя страны, наши речи на десять шагов не слышны». Но это же то, к чему Сталин стремился, это же и есть та атмосфера разреженная, с дефицитом кислорода, в которой он и хотел, чтобы жили его подданные. Это и есть тот совершенный результат вертикальной структуры, которую он выстраивал и выстроил. И вот, пожалуйста, такое подтверждение: тебе все удалось».

Должно быть, это действительно так, потому что Мандельштаму дали еще четыре года жизни. В нищете, в болезни, но все же…

Еще не умер ты, еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой.
В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен.
Благословенны дни и ночи те,
И сладкогласный труд безгрешен…

Эти четыре года подарят читателю огромное множество дивных и величавых стихов: это и воронежский цикл, и стихи Наташе Штемпель, и «Стихи о неизвестном солдате». Драгоценное время, которого было отпущено так мало.

Текст: Надежда Муравьева

В 1938-м Осипа Мандельштама арестовали по доносу генерального секретаря Союза писателей Владимира Ставского. Годом ранее поэт ненадолго вернулся в Москву из своей трехлетней ссылки в Воронеж, куда был отправлен из-за антисталинской эпиграммы «Мы живем, под собою не чуя страны...». В своем письме наркому внутренних дел Николаю Ежову Ставский предложил «решить наконец вопрос о Мандельштаме», назвав его автором «похабных клеветнических стихов» о руководстве партии и всем советском народе.

Мандельштам получил пять лет лагерей по ст. 58 п. 10 за антисоветскую агитацию и пропаганду. Следствие длилось три месяца. Месяц Мандельштам провел в Бутырке, месяц — ехал в эшелоне до Владивостока. На Колыму Мандельштама не взяли. Последние 11 недель до смерти поэт провел в пересыльном лагере близ Второй Речки. 27 декабря 1938 года он скончался, не добравшись до места заключения. Причиной, согласно заключению НКВД, стал паралич сердца.

Место захоронения поэта неизвестно. По одной из версий, братская могила могла быть расположена в старом крепостном рве вдоль речки Саперки. Теперь во Владивостоке на том месте находится широкая пешеходная аллея, идущая вдоль улицы Вострецова.

Всё. Вот теперь можно ломать, минусовать, кидаться шпалами и тому подобное.
Спасибо, что прочитали.