83
На втором курсе у меня была подруга. Прекрасная во всех отношениях, кроме одного: она смеялась как прокуренный боцман после трёхсуточной вахты в шторм.
Вы не представляете, что это такое. Ночью, в постели, когда всё уже случилось и ты лежишь такой умиротворённый, готовый прошептать что-то нежное, — и вдруг рядом раздаётся этот звук. Будто в камбузе уронили якорь на ржавую палубу, а потом якорь решил, что палуба ему мала, и полез в трубу.
Я сначала пугался. Думал, ей плохо. Потом привык. Но построить серьёзные отношения с человеком, чей смех способен вывести из строя радиолокационное оборудование, я не решился. Это было бы предательством по отношению к моим барабанным перепонкам.
Поэтому у нас сложилась особая форма отношений. Раз в месяц звонил телефон. Я брал трубку, она говорила одно слово: «Приезжай». Я приезжал. Мы прекрасно проводили ночь, а утром я уезжал, и мы не виделись до следующего звонка.
Идеальная схема. Никаких обязательств, никаких «ты меня не любишь», никаких попыток познакомить меня с мамой. Только она, я и её смех, от которого у соседей за стенкой срабатывала сигнализация.
Правда, один раз схема дала сбой.
Это было зимой. Январь, кажется. Мороз под тридцать, луна светит так, будто ей за это доплачивают. Я, как обычно, приехал, мы прекрасно провели ночь, и тут — внезапно — трещит домофон.
Не условный звонок в дверь, не «я сейчас открою», а этот противный, требовательный звук, от которого сердце уходит в пятки. С таким звуком обычно сообщают, что сейчас вынесут дверь вместе с косяком.
— Это отец, — сказала боцман шёпотом, и впервые в жизни её голос был лишён боцманских ноток. — Он из командировки вернулся. Рано.
Я посмотрел на окно. Второй этаж. Под окнами сугробы, в которых можно хоронить небольшие автомобили. На мне — только то, что мама родила, и лёгкий загар первой брачной ночи.
В домофон снова нажали. Долго и с чувством.
Дальше было кино. Я схватил охапку одежды — всю, до последнего носка, — и вылетел в подъезд. В чём мать родила, с горой шмоток в руках, босиком по ледяному полу.
И тут я услышал, как внизу открылась дверь.
Отец зашёл в подъезд и начал подниматься.
Я начал подниматься тоже.
Мы поднимались синхронно. Я на третий этаж, он на второй. С той разницей, что он был одет, выспался и не держал в руках зимние ботинки, джинсы, свитер, куртку и трусы в цветочек. А я держал.
Я поднимался и думал: «Главное — не издать ни звука. Главное — не уронить ботинок. Если я сейчас уроню ботинок, он поднимет голову и увидит голого мужика с ботинком на третьем этаже в два часа ночи. И что я ему скажу? Тренируюсь? Норматив сдаю?»
Я добрался до третьего этажа, когда его шаги стихли за дверью на втором. Постоял минуту, лёгким зайцем. Потом начал одеваться.
Одеваться на лестничной клетке в минус тридцать, когда руки трясутся, а штаны никак не хотят налезать на голые ноги, — это отдельный вид искусства. Я освоил его за пять минут. Вышел на улицу, поймал такси и уехал домой.
Утром написал ей: «Всё нормально?»
Она ответила: «Да. Он утром уехал. Приезжай в следующем месяце».
Я приехал. Потому что схема есть схема.
А за два года до всего этого, в одиннадцатом классе, у меня была одноклассница. Такая правильная, из тех, что носят юбочку в складочку и смотрят на тебя как на будущего мужа, только пока рано. Целка-фанатичка, если по-честному.
У нас был очень целомудренный роман. Максимум — держались за руки в кафе. Она пила молочный коктейль, я пил чай, и мы обсуждали, какой Есенин глубокий и как нам обоим нравится группа «Руки Вверх!». В постель она собиралась только после свадьбы, а свадьба планировалась после окончания института, а институт — это было так далеко, что можно было не париться.
Школа закончилась. Мы разошлись, как в море корабли. Я поступил в институт, она куда-то ещё. Я даже забыл, как её зовут. Ну, то есть помнил, конечно, но не вспоминал.
И вот однажды звонит боцман.
— Приезжай, — говорит. — Нас двое.
Я тогда ещё не знал, что женская дружба — это явление, которое учёные до сих пор не могут объяснить. Они встречаются, пьют чай, обсуждают мужчин и почему-то дружат даже с теми, кто спал с одними и теми же. Для меня это загадка. Но факт остаётся фактом.
Я приехал.
Дверь открыла моя прекрасная боцман. А в комнате сидела ОНА. Та самая одноклассница в складочку. Только теперь она была без складочек и вообще без лишней одежды. Сидела на диване, пила вино и смотрела на меня так, будто мы не в кафе молочные коктейли пили, а уже всё давно решили и просто ждали, когда я дорасту.
— Привет, — сказала она.
Я сказал:
— Охренеть.
Это была прекрасная ночь. Одна из лучших. Потому что жизнь любит такие шутки. Сначала ты два года держишься за ручку и думаешь, что это любовь, а потом оказывается, что любовь — это когда вас двое, и ты приехал по звонку боцмана, и никто не ждёт молочного коктейля.
Утром я уехал. Мы больше не виделись. Ни с той, ни с другой. Такие встречи не повторяются. Они как комета — пролетела, осветила, и дальше живи с этим светом.
Вообще в жизни было много совпадений. Я мог бы составить целый сборник. Но самое удивительное случилось через несколько лет в Барселоне.
Я стоял на остановке. Ждал автобус. Смотрел на испанскую архитектуру и думал, что хорошо бы сейчас пива. И вдруг рядом со мной останавливается девушка. Смотрит на меня. Я смотрю на неё.
— Ты? — говорит.
Я присмотрелся. Это была моя однокурсница. Мы учились вместе, сидели за одной партой, списывали друг у друга, но после института не виделись лет пять. И вот — Барселона. Остановка. Обычный вторник.
Мы стояли, смотрели друг на друга и ржали. Потому что мир — это такая маленькая штука. Ты думаешь, что уехал за тридевять земель, что ты свободен и независим, что никто тебя не найдёт. А мир просто ждёт момента, чтобы подойти и сказать: «Привет, а я тут».
Мы выпили пива. Потом ещё пива. Потом она уехала в свой отель, я — в свой. И это тоже было прекрасно. Потому что не обязательно каждый раз заканчивать ночью. Иногда достаточно просто встретиться на остановке в Барселоне и понять, что всё не зря.
Мир тесен. И случайности не случайны.
Даже те, от которых приходится голым бегать по лестнице в минус тридцать.
via
yaplakal.com