Срок длиною в жизнь

Добрый день, форумчане.
Решил, а правильно пожалуй будет сказать решился, выложить на суд общественности своей небольшой рассказ. Думал, как описать свою идею и донести до потенциального читателя, очень долго.
Писал, забрасывал. Приходили мысли - продолжал. Первые строки написал уж три года назад.
Приятного чтения. Критика приветствуется.

------------------------------
Глава 1. Приговор

Зал суда был огромным, белым и совершенно пустым. Ни скамей для публики, ни окон, ни флагов. Только гладкие стены, уходящие куда-то вверх, круг света на полу и в этом круге человек.
Человека звали Ирт Савел, и последние десять минут он пытался понять, куда смотреть.
Судья сидел напротив, за высокой кафедрой. Точнее, не сидел, а был ею. Здесь судей давно делали из металла. Машины не устают, не берут взяток и не жалеют. Последнее считалось главным их достоинством.
— Ирт Савел, — произнёс судья ровным голосом, в котором не было ни злости, ни сочувствия. — Суд рассмотрел материалы дела. Вы признаны виновным по всем пунктам обвинения.
Ирт открыл рот. Закрыл. Слова, которые он готовил всю ночь, куда-то исчезли.
— С учётом тяжести содеянного, — продолжал судья, — суд назначает наказание: двадцать пять лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.
Где-то внутри кафедры что-то тихо щёлкнуло, будто поставили печать.
— Приговор привести в исполнение немедленно.
Свет вокруг Ирта стал гуще. Сначала он подумал, что ему кажется, но круг на полу медленно поднимался, обволакивал ноги, колени, плечи. Свет был тёплым и почти приятным, и от этого становилось только страшнее.
Ирт хотел крикнуть, но получилось лишь подумать.
Как же так? Почему так много? Почему так строго? Ведь я же не...
Мысль не успела закончиться. Сознание погасло, как лампа, которую выключили из розетки на полуслове.
Круг света опустел.
Судья выждал положенные три секунды, закрыл дело и отправил его в архив, где уже хранились миллиарды таких же.
— Следующий, — сказал он.

Глава 2. Мальчик

Двенадцатого апреля 1961 года вся страна смотрела в небо.
Из каждого репродуктора, из каждого окна, из каждого магазина доносился торжественный голос Левитана: советский человек впервые полетел в космос. Люди выбегали на улицы, обнимались с незнакомцами, плакали и смеялись. Казалось, что теперь всё будет по-другому: звёзды стали ближе, а будущее совсем рядом.
В роддоме номер четыре города Куйбышева было не до космоса.
— Тужься, милая, тужься! — басила акушерка Зинаида Петровна, полная женщина с руками, принявшими за двадцать лет больше детей, чем жило во всём её родном селе. — Ещё чуть-чуть! Вот! Вот он!
В 11:47 по московскому времени, ровно в ту минуту, когда Гагарин пролетал где-то над Африкой, на свет появился мальчик. Три килограмма шестьсот граммов, пятьдесят два сантиметра. Он сморщился, набрал воздуха и закричал так громко и обиженно, будто хотел что-то сказать и никак не мог подобрать слова.
— Ишь, возмущается, — засмеялась Зинаида Петровна. — Мужик! С характером!
Мать, Валентина, лежала мокрая, измученная и абсолютно счастливая. Ей положили на грудь тёплый кричащий свёрток, и она не могла отвести от него глаз.
— Как назовёте? — спросила медсестра.
Валентина посмотрела в окно, откуда доносился гул ликующей улицы.
— Юрой, — сказала она. — Конечно, Юрой.
________________________________________
Отец, Николай, узнал новость под окнами роддома: внутрь мужчин не пускали. Он простоял там с утра, в старой куртке, с замёрзшими ушами и авоськой апельсинов, которые раздобыл неизвестно где. Когда в окне третьего этажа появилась записка «СЫН!!! 3600!!!», он подпрыгнул, выронил авоську и закричал что-то нечленораздельное. Апельсины покатились по весенней слякоти, и прохожие, решив, что он радуется Гагарину, кричали «Ура!» вместе с ним.
Вечером Николай пил с соседями за космос и за сына, и соседи говорили, что парню повезло: родиться в такой день — это судьба. Будет космонавтом, не иначе.
Никто из них не знал, насколько они правы и насколько ошибаются.
________________________________________
Юра рос обычным мальчиком.
Он ходил в ясли, потом в детский сад, где ел манную кашу с комками и спал днём под одинаковыми колючими одеялами. В первый класс пошёл с огромным букетом гладиолусов, который был выше его самого. Носил октябрятскую звёздочку, потом пионерский галстук. Стоял с мамой в очередях за маслом, колбасой и всем остальным, что «выбросили». Знал, что вставать надо рано, что спорить со старшими нельзя, что шаг влево и шаг вправо — это плохо, а строем и по расписанию — хорошо.
Он был послушным, тихим ребёнком. Учителя хвалили его за дисциплину.
Только иногда, по вечерам, Юра забирался на подоконник и подолгу смотрел в небо. Не на Луну и не на звёзды, а куда-то между ними, в черноту.
— Что ты там высматриваешь? — спрашивала мама.
— Не знаю, — честно отвечал Юра. — Мне кажется, я что-то забыл.
Мама смеялась, гладила его по голове и отправляла чистить зубы. Все дети что-то придумывают.
Ему было восемь лет. До конца срока оставалось семнадцать.

Глава 3. Распределение

Отдел распределения находился двумя этажами ниже зала суда и был, пожалуй, самым скучным местом во всём здании.
Здесь не было ни кафедр, ни кругов света. Только длинный зал, ряды рабочих столов и огромный голографический шар под потолком: голубой, в белых завитках облаков, медленно вращающийся вокруг своей оси. Шар был поделён на цветные участки, как лоскутное одеяло. Красные, жёлтые, зелёные, серые.
За одним из столов сидел старший распределитель Лемм и пил что-то горячее из большой кружки. Лемм работал в отделе так давно, что помнил времена, когда участков на шаре было в десять раз больше, а сами они были в десять раз мельче.
Напротив него сидела стажёрка Ата: первый день, новенькая форма, блокнот наготове.
— Ну, смотри, — сказал Лемм, кивая на поток дел, бегущий по экрану. — Суд назначает режим и срок. Наша задача — подобрать конкретный участок. Ничего сложного.
Он ткнул пальцем в первое дело.
— Вот. Мошенничество, неоднократно. Общий режим, семьдесят четыре года.
Он лениво провёл рукой, и на шаре вспыхнул большой жёлтый участок, раскинувшийся между двумя океанами.
— Общий режим. Нормальное место. Кормят хорошо, свободы много, но и спрашивают строго: работай, плати, не высовывайся. Многие там даже не догадываются, что сидят. Говорят, им там очень нравится слово «свобода».
Ата старательно записала.
— А семьдесят четыре года... Это долго?
— Это нормально. Срок — это и есть жизнь, — терпеливо объяснил Лемм. — Родился — заехал. Умер — вышел. Отсидел полностью — значит, прожил полную жизнь, состарился и вернулся домой. Всё честно.
Следующее дело.
— Уклонение от налогов в особо крупных размерах. Колония-поселение, восемьдесят шесть лет.
На шаре загорелся крошечный зелёный участок среди гор.
— Колония-поселение, — сказал Лемм. — Чисто, тихо, сыр, часы, озёра. Почти курорт. Туда у нас идут по лёгким статьям. Особенно по финансовым. Сама понимаешь, ирония.
Ата не понимала, но кивнула.
— Следующий. Нанесение тяжких. Строгий режим, двадцать пять.
Лемм провёл рукой, и шар повернулся, показав огромное красное пятно, растянувшееся почти на полмира.
— О, — оживилась Ата. — А вот это я знаю. Это тот, который сегодня утром был, Савел?
— Нет, это уже другой. Савела я отправил утром, — Лемм отхлебнул из кружки. — Строгий режим. Самый большой участок, мест много. Подъём рано, очереди длинные, всё по расписанию, шаг влево, шаг вправо... Зато дисциплина. Многие выходят оттуда совсем другими людьми.
— А почему у них такие короткие сроки?
— Режим тяжёлый, — пожал плечами Лемм. — Долго там не держим. Гуманизм.
Дела шли одно за другим. Лемм раскидывал их почти не глядя. Серые участки: особый режим, там, где холодно, голодно и стреляют. Мелкие острова с пальмами: условные сроки, для тех, кто оступился впервые. Одинокая метеостанция где-то во льдах: одиночная камера, для особо неуживчивых.
— А это что? — Ата показала на маленькую точку на берегу тёплого моря, сияющую золотом.
— Это не для всех, — уклончиво сказал Лемм. — Это по блату.
________________________________________
К обеду Ата исписала половину блокнота и наконец решилась задать вопрос, который мучил её с самого утра.
— А они знают? Ну, там, внизу. Что сидят?
— Нет. Память стирается полностью, на входе. Иначе какое же это наказание? Сидеть и знать, что через двадцать лет выйдешь, — это любой выдержит.
— Но совсем ничего? Ни капельки?
Лемм помолчал.
— Ну... Что-то они чувствуют, конечно. Догадываются, что жизнь там какая-то не настоящая. Что после неё что-то будет. Насочиняли себе разного: суд после смерти, грехи, наказание, рай, ад. — Он хмыкнул. — Самое смешное, что после смерти они как раз и выходят. Боятся её больше всего на свете, а это просто освобождение.
Ата посмотрела на шар. Он мирно вращался, голубой и красивый, и с такого расстояния совсем не было похоже, что внутри миллиарды людей отбывают свои сроки.
— А если кого-то надо выпустить раньше? — спросила она. — Ну, пересмотрели дело или вышла амнистия?
— Это уже не к нам, — сказал Лемм и допил кружку. — Это в отдел помилований. Сходи к ним после обеда, посмотри. Только не пугайся. У них там всё... довольно своеобразно.

Глава 4. Амнистия

Отдел помилований оказался полной противоположностью отделу распределения. Здесь было шумно, светло и почему-то пахло праздником.
На стенах висели поздравительные гирлянды, между столами сновали сотрудники с охапками папок, а в центре зала, под таким же голубым шаром, стояла огромная доска, на которой кто-то мелом вёл счёт: «Освобождено за смену: 4 217».
Начальник отдела, круглый жизнерадостный Корр, встретил Ату как родную.
— Стажёрка! От Лемма? Садись, садись. Лемм у нас мрачный, он всё больше сажает. А мы, — Корр широко развёл руками, — мы выпускаем! Самая приятная работа в здании.
Он усадил её рядом со своим столом и развернул экран.
— Смотри. Пришло решение о помиловании. Дело пересмотрели, нашли смягчающие обстоятельства. Человек должен выйти досрочно. Но не можем же мы просто вынуть его оттуда посреди улицы. Там сразу начнутся вопросы. Поэтому мы оформляем освобождение... естественным путём.
Он открыл длинный список.
— Инфаркт: самый популярный, надёжный, вопросов не вызывает. Инсульт. Авария на дороге. Несчастный случай на производстве. Кирпич с крыши: это классика, но сейчас почти не используем, слишком подозрительно. Молния: только по особым случаям, уж очень заметно.
Ата смотрела на список, и ей было немного не по себе.
— Но ведь там... Это же смерть. Для них это горе. Родственники плачут.
— Плачут, — согласился Корр. — Когда у них кто-то рождается, кстати, они радуются. А ведь это значит, что человек только что получил срок. Так что я бы не стал слишком доверять их оценкам.
Он ткнул пальцем в экран.
— Вот, например. Дело Тарна Окса. Общий режим, изначально семьдесят восемь лет. Отсидел сорок семь. Апелляция удовлетворена. Пойдём, сама посмотришь.
________________________________________
В тот же самый момент, в штате Огайо, у входа в супермаркет, бухгалтер Дэвид Миллер выкатил тележку на парковку и вдруг остановился.
Был солнечный субботний день. В тележке лежали чипсы, пиво, упаковка стейков для барбекю и пакет корма для собаки. Дэвид подумал, что забыл купить уголь. Потом подумал, что почему-то очень сильно болит левое плечо. Потом не успел подумать ничего.
Он упал прямо между машинами, и пакет с кормом рассыпался по асфальту. Подбежали люди, кто-то вызвал скорую, кто-то начал делать массаж сердца. Скорая приехала через восемь минут.
Врачи сделали всё, что могли. В свидетельстве о смерти написали: «Обширный инфаркт миокарда». Сорок семь лет. Жена, двое детей, собака. Соседи потом долго говорили, что Дэйв никогда не жаловался на сердце и что это ужасно несправедливо.
________________________________________
Тарн Окс открыл глаза в круге света.
Свет медленно опускался вниз, освобождая плечи, колени, ступни, словно с него снимали тёплое тяжёлое одеяло. Тарн стоял в небольшом круглом зале с белыми гладкими стенами, и это показалось ему смутно знакомым.
Ещё секунду назад он был Дэвидом Миллером. А потом, словно кто-то распахнул окно, хлынуло всё остальное. Имя. Дом. Суд. И то, за что его судили.
Он вспомнил, как много лет назад, здесь, наверху, уговаривал стариков доверить ему свои сбережения. Как обещал им спокойную старость. Как улыбался, принимая их деньги. И как потом исчез вместе с ними.
И сразу же, следом, накрыло другое: сорок семь лет жизни Дэвида Миллера, которые теперь тоже были его жизнью. Партнёр по бизнесу, лучший друг, который однажды пропал с общими деньгами. Пустой банковский счёт. Дочь, которой пришлось бросить колледж, потому что платить стало нечем. Отец, потерявший ферму из-за банковских бумаг, которые он не понял. Вечный страх, что всё нажитое отнимут. Всю ту жизнь его обманывали, а он не понимал за что.
Теперь понимал.
Тарн опустился на колени прямо в круге света. Его трясло.
А потом пришло третье. Линда. Майк и Эмили. Пёс Бастер, которого он сам учил приносить мяч. Они остались там, внизу. Они сейчас плачут в больнице штата Огайо. И он больше никогда их не увидит.
Дверь зала открылась.
На пороге стояла Тира, его настоящая жена. Для неё прошло всего несколько дней. Она бросилась к нему, обняла, что-то говорила про апелляцию, про то, что писала каждый день, а он стоял, уткнувшись ей в плечо, и не мог понять, от чего плачет: от радости или от горя.
Наверное, от того и другого сразу.
________________________________________
Ата смотрела на эту сцену с балкона над залом возвращений. Внизу таких кругов света были сотни, и почти над каждым кто-то кого-то обнимал. Но многие, она заметила, не улыбались.
— Я думала, они будут радоваться, — тихо сказала она.
— Они и радуются, — ответил Корр. — Просто не сразу. Сначала надо переварить.
Он облокотился на перила.
— Понимаешь, память стирается только на входе. А на выходе всё возвращается: и наша жизнь, и та, земная. Для его жены прошла неделя. А он прожил там сорок семь лет. По-настоящему, без скидок. Болел, терял, боялся смерти, хоронил родителей. И всё это теперь с ним навсегда.
— А то, что с ним там происходило... Это случайность?
Корр хмыкнул.
— У нас ничего не случайно. Срок подбирается под статью. Обманывал других — значит, всю жизнь будешь обманутым. Бил — будешь жить под чужим кулаком. Пока сидишь, не понимаешь, почему тебе так не везёт. А когда выходишь и видишь всю картину целиком... — он кивнул вниз, на Тарна, — вот тогда и наступает настоящее раскаяние.
Он кивнул на соседний круг света. Там на полу сидела немолодая женщина в простом сером платье. Она не плакала, а просто смотрела перед собой, обхватив колени руками.
— Вон, видишь? Это Вейла. Её дело я хорошо помню. Большой начальник была, целым департаментом руководила. Подчинённых за людей не считала. Унижала на совещаниях, могла сломать карьеру просто из-за плохого настроения. Одна из её сотрудниц потом так и не оправилась. Говорят, до сих пор вздрагивает, когда кто-то повышает голос.
— И куда её отправили?
— Общий режим, шестьдесят один год. Уборщица в большом офисе. Всю жизнь мыла полы за людьми, которые её не замечали. Перед ней не здоровались, при ней обсуждали её же, как будто она мебель. Однажды начальник накричал на неё при всех за то, что пролила воду в коридоре. Она потом месяц не могла спать. — Корр помолчал. — Видишь, сидит. Сейчас вспоминает, как сама кричала на ту девочку в своём департаменте. И как та девочка выглядела. Теперь она точно знает, каково ей было.
Ата посмотрела на женщину в сером. Та медленно подняла глаза к балкону, и в её взгляде не было ни облегчения, ни радости. Только понимание.
В дальнем конце зала раздался крик.
Ата вздрогнула. В одном из кругов света бился мужчина. Он кричал, срывая голос, царапал пол и закрывал лицо руками, будто пытался не видеть чего-то, что стояло у него перед глазами. К нему уже спешили двое в белой форме.
— А это Хорг, — спокойно сказал Корр, даже не повернув головы. — Таких мы встречаем сразу с санитарами.
— Что он сделал?
— Убил семью родного брата. Брата, его жену и двоих детей. Из-за наследства: дом, земля, деньги. Всё спланировал заранее, хладнокровно. Даже на похоронах стоял и принимал соболезнования.
Ата побледнела.
— Особый режим, тридцать четыре года, — продолжал Корр тем же ровным голосом. — Серый участок, там, где холодно, голодно и стреляют. Родился в нищей деревне, всю жизнь копил, строил дом своими руками. Женился, родились двое детей. А потом пришли вооружённые люди. Им понадобилась его земля. — Корр помолчал. — Он спрятался в погребе. Видел всё через щель в досках. И ничего не мог сделать. Его самого нашли через два дня.
Внизу санитары подняли Хорга под руки. Он больше не кричал, только беззвучно повторял одно и то же слово, и Ата не сразу поняла, что это имена. Сначала одни имена, потом другие. Детей своего брата. И своих.
— Теперь он помнит и тех, и других, — сказал Корр. — Тех, кого убил он. И тех, кого убили у него. Вместе. Навсегда.
Ата долго молчала.
— Это... очень жестоко, — наконец сказала она.
— Это справедливо, — пожал плечами Корр. — Он сам выбрал, как с ним обойтись. Мы только показали ему это с другой стороны. Рецидивов у нас, между прочим, почти нет.
Ата помолчала, потом спросила:
— А бывает, что выпускают не одного, а сразу много?
— Конечно, — кивнул Корр так буднично, будто речь шла о расписании. — Массовая амнистия. Объявляется по праздникам, к юбилеям, при переполнении колонии. Тогда за раз выходят тысячи, а то и миллионы.
— И как это выглядит... там?
Корр пожал плечами.
— Там это называется война.
Он сказал это спокойно, без улыбки и без сожаления. Здесь, наверху, давно никто не мучился такими вопросами. Колония есть колония, срок есть срок, а свобода есть свобода, каким бы путём она ни пришла.
— Кстати, — добавил Корр, сверяясь с календарём на стене. — Через неделю у нас большой юбилей. Будет указ. Приходи, сама всё увидишь.

Глава 5. Массовая амнистия

Неделя пролетела быстро.
Ата успела освоиться: выучила коды режимов, перестала вздрагивать от слова «инфаркт» и узнала, что время наверху и внизу течёт по-разному. Один день здесь был больше года там. Пока она пила утренний чай, внизу кто-то успевал пойти в школу. Пока она обедала, кто-то женился.
— Так удобнее, — объяснил ей Лемм. — Иначе ждать освобождения пришлось бы целую вечность. А так: посадили, неделька-другая, и человек уже дома. Родные даже соскучиться толком не успевают.
________________________________________
Юбилей отмечали с размахом.
Главный зал украсили флагами, в коридорах играла музыка, сотрудникам выдали праздничные значки. В полдень на балконе появился Председатель Совета, седой и торжественный, и зачитал указ.
— В ознаменование десятитысячелетия нашей Конституции, — гремел его голос под сводами, — руководствуясь принципами гуманизма и милосердия, Совет постановляет: объявить массовую амнистию для лиц, отбывающих наказание в земной колонии. Квота освобождения: до двух миллионов человек. Исполнение поручается отделу помилований.
Зал взорвался аплодисментами. Где-то хлопнула пробка. Ата хлопала вместе со всеми и чувствовала, как по спине бегут мурашки, сама не понимая, от восторга или от чего-то другого.
________________________________________
В отделе помилований уже вовсю кипела работа.
Над голубым шаром склонилась целая группа сотрудников. Они спорили, водили руками, подсвечивали то один участок, то другой.
— Где у нас переполнение? — спрашивал Корр, закатав рукава. — Давайте смотреть по нагрузке.
— Юго-восток, — отозвался кто-то. — Там очень плотно сидят. И общий режим через океан тоже перегружен, можно задействовать.
— Отлично. Два сектора, одна операция. — Корр довольно потёр руки. — Конфликт затяжной, на несколько лет их времени. Квоту набираем постепенно, без резких скачков. Начинаем.
Он провёл ладонью по шару, и на юго-восточном краю, среди зелёных пятен, вспыхнула маленькая красная точка.
Ата смотрела, как точка разгорается.
— Корр, — тихо спросила она. — А им... не больно?
Корр оторвался от работы и посмотрел на неё с искренним удивлением, как смотрят на ребёнка, спросившего, больно ли дереву, когда с него падают листья.
— Ну, больно, конечно, — сказал он. — Там вообще всё больно. Рождаться больно, жить больно, болеть больно. Колония же. Зато потом все дома.
Он вернулся к шару, и Ата больше не спрашивала.
________________________________________
Внизу, в джунглях, шёл дождь.
Рядовой Билли Тёрнер, девятнадцать лет, из маленького городка в Айове, лежал в грязи у края рисового поля и пытался вспомнить, зачем он здесь. Год назад он работал на ферме у отца и собирался жениться на Мэгги Колдуэлл. Потом пришла повестка. Потом самолёт, жара, москиты и бесконечный страх, к которому, говорили, можно привыкнуть, но он так и не привык.
На другой стороне поля, в зарослях, сидел Нгуен Ван Тхань, сорок два года, крестьянин. Он выращивал рис на этом самом поле, как его отец и дед, и тоже не очень понимал, почему теперь на нём стреляют. Просто однажды пришли люди и сказали, что надо воевать. И он пошёл.
Выстрел и взрыв прозвучали почти одновременно.
Над полем медленно поднимался дым.
________________________________________
Тем же вечером, за тысячи километров оттуда, восьмилетний Юра сидел перед телевизором в маленькой квартире в Куйбышеве. Диктор строгим голосом рассказывал о войне в далёкой стране: о бомбёжках, о сожжённых деревнях, об агрессии империалистов.
Мама вздохнула и выключила звук.
— Бедные люди, — сказала она. — Сколько же их там погибло.
Юра ничего не ответил. Он смотрел на беззвучный экран, где горели джунгли, и почему-то ему было не страшно, а грустно. Как будто кто-то уезжает в хорошее место, а его самого не берут.
________________________________________
Наверху, в зале возвращений, в соседних кругах света одновременно открыли глаза двое.
Свет опустился, и они посмотрели друг на друга. Высокий светловолосый парень и невысокий жилистый мужчина постарше. Всего минуту назад они были Билли и Тханем. Теперь их звали иначе, и они вспоминали: суд, приговоры, свои настоящие дома.
Мгновение они стояли молча. У парня дрожали руки: он всё ещё слышал выстрелы и чувствовал запах мокрой земли. Старший смотрел на него долго и тяжело. Наконец парень неуверенно протянул руку.
Они пожали друг другу руки и разошлись — каждый к своей двери, за которой его ждали.
Ата смотрела на это с балкона. Внизу один за другим вспыхивали круги света, сотни, тысячи. Корр рядом что-то считал на планшете и довольно кивал: квота выполнялась точно по графику.
— Видишь, — сказал он. — Никакой обиды. Им там не до того было, чтобы разбираться, кто прав. А здесь и разбираться не в чем.
Ата кивнула. Она уже почти не чувствовала мурашек.

Глава 6. Звонок

Прошло почти четыре недели.
Стажировка Аты подходила к концу. Она уже уверенно раскидывала дела по участкам, знала наизусть весь список освобождений и больше не бледнела в зале возвращений. Лемм говорил, что из неё выйдет толк. Корр звал к себе в отдел насовсем.
В последний день Лемм позвал её к своему столу.
— Помнишь Савела? — спросил он. — Того, что был в твой первый день. Строгий режим, двадцать пять.
Ата кивнула. Она помнила. С того утра внизу прошла целая жизнь.
— У него сегодня звонок. Полный срок, от начала до конца. Сходи посмотри. Таких, кто отсидел строгий полностью, ты ещё не видела.
________________________________________
Юрий Николаевич Савельев прожил свои двадцать пять лет так, как жили все вокруг.
Окончил школу, без медали, но и без троек. Отслужил в армии. Вернулся, но в Куйбышеве не остался: друг по службе позвал на Украину, в новый молодой город при атомной станции, где давали квартиры и платили хорошо. Юра пошёл в пожарную часть. Работа ему нравилась: строго, по уставу, все знают, что делать.
Там он встретил Олю, медсестру из городской больницы. Через год они поженились, а ещё через год родилась дочка, Леночка. Двенадцатого апреля 1986 года Юре исполнилось двадцать пять. Отмечали на кухне, с тортом «Наполеон», который Оля пекла всю ночь, и Леночка пыталась задуть свечи раньше папы.
Город назывался Припять.
Через две недели, в ночь на двадцать шестое апреля, в 1:23 на станции что-то грохнуло.
Их подняли по тревоге. Сказали: пожар на крыше машинного зала, обычный пожар. Никто не говорил о радиации. Дозиметров не было, а те, что были, зашкаливали, и им велели не обращать внимания. Наверху, в начальственных кабинетах, люди уже понимали, что случилось, но докладывали, что ситуация под контролем. Никто не хотел первым сказать правду.
Юра поднялся на крышу. Он делал то, чему его учили всю жизнь: выполнял приказ, не задавал вопросов, не спорил со старшими. Шаг влево, шаг вправо...
К утру огонь потушили.
Через несколько часов его начало рвать. Потом увезли в больницу, потом самолётом в Москву. Оле сказали, что всё будет хорошо. Оле много чего говорили.
Он умер в начале мая, в московской больнице, в палате, куда жену пускали только в защитном халате. Ему было двадцать пять лет и три недели.
________________________________________
— Три недели сверху? — удивилась Ата, глядя на карточку.
— Пересылка, — пожал плечами Лемм. — Всегда бывают задержки.
Ирт Савел открыл глаза в круге света.
Свет медленно опускался, а вместе с ним возвращалось всё. Имя. Дом. Белый зал суда. Холодный голос робота. И то, за что его судили.
Он вспомнил. Он работал инспектором на большой энергостанции, там, наверху. Однажды нашёл серьёзный дефект в системе защиты. Написал отчёт. Принёс начальству. Начальство вызвало его в кабинет и очень спокойно объяснило, что если отчёт уйдёт дальше, станцию остановят, план сорвётся, полетят головы, и в первую очередь его собственная. А дефект, скорее всего, ерунда. Подождёт до планового ремонта.
Ирт забрал отчёт. Положил в стол. Подписал акт, что всё в порядке.
Через полгода станция взорвалась. Погибли триста сорок человек.
Ведь я же не убивал, думал он тогда в зале суда. Я никого не трогал. Я просто промолчал. Я просто подписал бумагу.
А потом пришло второе. Двадцать пять лет Юры Савельева. Строй, очереди, «не высовывайся», «старшим виднее». Крыша машинного зала, чёрный дым, зашкаливающий дозиметр, на который велели не смотреть. И люди в кабинетах, которые знали, но молчали. Которые тоже никого не убивали. Которые просто подписали бумагу.
И третье. Оля в защитном халате у его кровати. Леночка, которой три года и которая теперь никогда его не вспомнит. Торт «Наполеон». Свечи, которые она задула раньше папы.
Ирт не кричал и не плакал. Он просто сел на пол в круге света и долго сидел, глядя в одну точку. Ата смотрела на него с балкона, и ей казалось, что он стал старше лет на двадцать пять.
Дверь зала так и не открылась. Его никто не встречал.
— А почему к нему никто не пришёл? — тихо спросила она.
Лемм помолчал.
— Его брат работал на той станции, — сказал он наконец. — Сменным инженером.
________________________________________
Вечером Ата сдала пропуск стажёра и получила новенький значок сотрудника. Она шла по длинному коридору мимо зала суда и через приоткрытую дверь увидела круг света на полу. В круге стоял очередной подсудимый, растерянный, бледный, и пытался понять, куда смотреть.
— Приговор привести в исполнение немедленно, — произнёс ровный голос.
Свет стал гуще.
Ата прикрыла дверь и пошла дальше. Работы завтра будет много.
________________________________________
А где-то очень далеко, в тихом и неприметном рукаве спиральной галактики, вокруг обычной жёлтой звезды кружилась маленькая планета. Третья по счёту от своего солнца, не слишком близко и не слишком далеко, ровно так, чтобы на ней можно было жить. Две трети её поверхности покрывал океан, сверху её укутывали белые облака, а по ночам её освещала одна-единственная луна. С большого расстояния она казалась голубой и очень красивой, и никто, глядя на неё издалека, не догадался бы, что это одна из самых больших колоний во Вселенной. Восемь миллиардов заключённых, сотни участков, все режимы — от курортного до особого.
Местные называли её Землёй.
И в эту самую минуту на Земле, в обычном роддоме обычного города, у счастливых родителей родился мальчик. Он сморщился, набрал воздуха и закричал так громко и обиженно, будто хотел что-то сказать и никак не мог подобрать слова.
— Ишь, возмущается, — засмеялась акушерка. — С характером!