Мать маньяка оказалась страшнее сына

Я тут уже час воюю с кухонной вытяжкой. Жир полимеризовался, превратился в какую-то желтую липкую смолу. Руки в резиновых перчатках, на всю кухню воняет едким щелочным антижиром, я с остервенением тру эту алюминиевую решетку жесткой губкой и тихо ненавижу весь мир. Обычная, тупая, выматывающая бытовуха. Никто в здравом уме не любит возиться с въевшейся грязью. И вот пока я скреб этот чертов пластик, слушая монотонный гул холодильника, мне вдруг вспомнилась Людмила Спесивцева. Женщина, для которой процесс избавления от человеческих останков был такой же унылой домашней рутиной, как для меня сейчас - оттирание этого жира.

Новокузнецк, 1996 год. Суровый город металлургов, где в девяностые и без всяких маньяков хватало чернухи. Зарплаты не платят, на улицах серость, дети болтаются во дворах без особого присмотра. И на проспекте Пионерском, в доме 53, живет семья. Мать и сын.

Александра Спесивцева прозвали "сибирским потрошителем", и пресса до сих пор обожает смаковать детали его диагнозов. Но я терпеть не могу читать про самого Александра. Он скучный. Да, именно скучный в своем абсолютном, клиническом безумии. У него шизофрения, голоса в голове, садистские наклонности, органическое поражение мозга. Он - сломанный биологический механизм, который функционировал ровно так, как диктовала ему его искореженная психика. Искать в его действиях какую-то зловещую логику - это как пытаться найти философский смысл в поведении бешеной собаки.

Меня в этом деле всегда цепляло другое. Меня пугает его мать.

Людмила Спесивцева не была сумасшедшей. Она проходила комплексные психиатрические экспертизы, и врачи вынесли однозначный вердикт - вменяема. Она работала в школе, хотя нет, постойте, данные разнятся. Кто-то из следователей говорил, что она была завхозом, кто-то - что помощником юриста. Суть от этого не меняется. Она ходила на работу, покупала продукты, ругалась в очередях, платила за коммуналку. Обычная советская тетка в бесформенном пальто, с авоськой и тяжелым взглядом.

А вечером она возвращалась домой и помогала сыну разделывать людей.

Мы привыкли думать, что маньяк - это такой волк-одиночка, который прячет свою темную сторону от близких. Что родственники всегда в шоке, всегда рыдают на допросах: "Мы ничего не знали, он был таким тихим мальчиком". Людмила всё знала. Более того, она была главным менеджером этого конвейера смерти.

Спесивцев был трусоват. Он редко нападал на улице сам. Жертв ему поставляла мать. Она выходила на остановку или к магазину, высматривала девочек-подростков. Подходила с тяжелыми сумками. Просила помочь донести до квартиры. Или предлагала посмотреть какие-то дешевые шмотки на продажу - в голодные девяностые это работало безотказно. Дети верили взрослой, солидной женщине. Они брали ее сумки, заходили в подъезд, поднимались на этаж. И дверь квартиры в доме 53 закрывалась за ними навсегда.

И вот тут начинается тот самый бытовой сюрреализм, от которого у меня холодеет затылок.

Пока Александр сутками издевался над жертвами в комнате - с музыкой, включенной на полную громкость, чтобы соседи не слышали криков - Людмила занималась хозяйством. Она буквально стояла на кухне в фартуке и чистила картошку на суп, пока за стенкой происходил кромешный ад.

Я читал выдержки из материалов того дела. Знаете, на что жаловалась Людмила своим сокамерницам, когда ее все-таки закрыли в СИЗО? Она не плакала о загубленных детских душах. Она жаловалась на артрит.

Она методично, неделями выносила останки жертв из квартиры. Александр расчленял тела, а мать утилизировала. Она складывала куски мяса в обычные оцинкованные ведра. Те самые ведра, в которых нормальные люди носили воду для мытья полов. И тащила их через дворы к реке Аба. Речушка мелкая, грязная, протекала недалеко от их дома.

Это тяжелый физический труд. Несколько десятков килограммов мертвого веса в день. Она шла по улице, старая женщина с тяжелыми ведрами. Прохожие видели ее. Соседи здоровались. Никому и в голову не приходило заглянуть под тряпку, которой она накрывала свои ведра. Людмила злилась, что у нее болит спина, что сын оставляет слишком много грязи, которую ей потом приходится отмывать с линолеума. Для нее это была просто грязная, тяжелая работа по дому. Никакой мистики. Никакого культа смерти. Просто нужно вынести мусор.

Финал этой истории оказался таким же до нелепости бытовым, как и вся жизнь семьи Спесивцевых. Конец октября 1996 года. Никакой сложной оперативной разработки, никаких гениальных сыщиков, годами идущих по следу. У Спесивцевых просто прорвало трубу отопления.

Вода начала заливать соседей снизу. Сосед поднялся наверх, начал стучать. Людмила отказалась открывать дверь. Сосед плюнул, вызвал слесарей и участкового. Они взломали дверь. Александр успел сбежать через крышу. А милиционеры зашли в квартиру.

То, что они там увидели, стало травмой для многих оперативников на всю жизнь. Квартира была завалена грязными вещами, тряпками. В ванной лежали человеческие останки. А на диване в зале следователи нашли 15-летнюю Олю. Она была жива. Изувечена до такой степени, что врачи скорой сначала не могли понять, сколько ей лет, но она дышала.

Оля чудом продержалась в больнице еще несколько дней. Врачи вытащили ее из комы ровно на то время, чтобы следователь успел взять показания. Девочка рассказала всё. Как их привели, как били. И как мать Спесивцева заходила в комнату, приносила сыну еду, буднично смотрела на растерзанных детей и шла обратно к телевизору. Оля умерла от сепсиса и травм, но ее протокол стал железобетонным доказательством.

Когда следователи допрашивали Людмилу, они пытались найти хоть какой-то надлом. Какую-то истерику. Хоть искру раскаяния или, наоборот, фанатичной защиты сына. Ничего. Она отвечала на вопросы сухо, раздраженно, как кассирша в конце смены, у которой не сходится касса. Она призналась в соучастии, потому что отпираться было глупо - вся квартира была залита кровью. Но она не видела в этом какой-то вселенской трагедии. "Ну убил. Ну помогала прятать. Мой же сын, кто ему еще поможет".

У нас в обществе есть такой защитный механизм. Нам очень хочется верить, что монстры выглядят как монстры. Что у них горят глаза, что они живут в сырых подвалах и разговаривают с дьяволом. А если мать помогает маньяку - значит, она запугана до смерти, сломлена или страдает стокгольмским синдромом.

Ерунда. Людмила не боялась Александра. Она им управляла. Она покупала ему ножи в хозяйственном. Она контролировала процесс. Это явление в криминальной психологии иногда называют "санитарным злом". Когда человеческая психика стирает грань между разделкой свиной туши на холодец и расчленением соседского ребенка. В ее картине мира сын просто имел специфическое хобби. Неприятное, грязное, хлопотное хобби, которое требовало от нее много уборки. Вот и всё.

Александра признали невменяемым и отправили в спецлечебницу. Он до сих пор там, рисует картинки и пьет таблетки. А Людмила получила свой срок. 15 лет колонии. За соучастие и укрывательство.

Она отсидела их от звонка до звонка. Вышла и растворилась где-то на просторах нашей необъятной. Ходили слухи, что она вернулась в Кемеровскую область, жила в каком-то поселке под другой фамилией. Другие писали, что она умерла несколько лет назад. Третьи утверждают, что видели похожую старушку на рынке. И вот это пугает меня больше всего. Она вернулась в общество, снова ходила за хлебом, снова платила за коммуналку. И для всех вокруг она была просто ворчливой бабкой с больными суставами.
via