Я помню вас, Нина Лукинична

Тогда я впервые оказался в Сикстинской капелле. Было это лет уж двенадцать назад. И не один, а с дочкой. Китайцы, американцы, немцы толпились вокруг. Международный гул иногда прерывал строгий возглас: «Silenzio!». Тишина!

Я поднял голову и увидел их на потолке: Адама и Бога. И улыбнулся. Как долго, ребята, я до вас добирался. Ну привет.

…Впервые Адама и Бога я узрел крохотными, на почтовых марках. Это был набор «Микеланджело», который мне подарила Нина Лукинична. «Ты ведь собираешь марки, – сказала она. – Возьми!» И рассказала мне о Сикстинской капелле и некрасивом художнике Микеланджело, который бранился с папой Юлием, сидя с кистями на лесах под самым потолком.

Декабрьским вечером очень далекого года я бежал от нее домой, а под курткой у меня были спрятаны два новых приятеля – Бог и Адам. Я поместил набор «Микеланджело» в кляссер – на самое почетное место. Часто открывал, рассматривал на диване свою крохотную «сикстинскую капеллу», ел сгущенку прямо из банки и думал о неведомом городе Риме и некрасивом художнике Микеланджело.

В моей средней школе Люблинского района Нина Лукинична вела рисование и историю. Не знаю, почему такое неожиданное сочетание. Нина Лукинична точно была художницей, а историю просто любила. И для нас, четвероклассников, наверно, ее попросили вести, не смогли найти другого педагога.

А я любил и рисование, и историю. И мне сразу понравилась Нина Лукинична. Она всегда словно чуть улыбалась сама себе, она ходила в длинных, старомодных платьях с кружевными воротничками, волосы убраны в большой пучок. Сколько ей было лет? Лет сорок, наверно.

Нина Лукинична не умела ругаться, совсем не могла повысить голос. Это в нашей-то школе, где семиклассники уже потягивали пиво на уроках, а парня из 8 «А» приговорили условно – за поджог гаражей. Где только военрук Козлов мог навести порядок на перемене своим громовым «Silenzio!». То есть – «Молчать!»

И вдруг она – Нина Лукинична, со своим тихим голосом, со своей полуулыбкой и кружевными воротничками – совсем нездешняя.

Но я не знал, как к ней «подъехать». Мне было десять лет, я стеснялся. Однажды после урока истории она спросила, кто мог бы помочь ей убраться в классе. Подняла руку подхалимка Света. Я набрался духу и тоже поднял руку. Света быстра вытерла доску, продемонстрировала свое рвение и удалилась. А я остался. Сказал Нине Лукиничне, что очень люблю историю. И рисую. «Какой ты молодец, – улыбнулась она. – Покажешь рисунки?» – «Конечно!»

Так мы подружились.

Вечерами я бегал к ней в гости. Мой путь пролегал мимо пивного ларька, от которого пришел бы в восторг Питер Брейгель. Пьяные красномордые мужички, в том числе отцы моих одноклассников, здесь кричали, дрались, падали. Сразу за пивной был знаменитый местный вытрезвитель, очень удобно. А я бежал дальше, мимо продмага, мимо голубятен и гаражей.

Квартира Нины Лукиничны была на третьем этаже. Я поднимался, стучал об пол ботинками с вечно рваными шнурками, стряхивал снег. Звонил в волнении. Она открывала: «Добрый вечер! Проходи! А у меня есть очень вкусные конфеты». Ее маленькая квартира для меня была как музей: на стенах натюрморты и портреты. В первый визит я так восхищенно их рассматривал, что Нина Лукинична засмеялась: «Ничего особенного, это мои работы».

Она жила вдвоем с пожилой мамой. Они были очень похожи. Мама ходила в таких же старомодных платьях, с таким же пучком. Мама приносила мне чай и конфеты «Мишки» в вазочке. Мы садились, Нина Лукинична доставала какой-нибудь альбом и рассказывала мне – о Ботичелли, о малых голландцах и этих – как их? – импрессионистах. От конфет я вежливо отказывался, а потом незаметно съедал все, и заботливая мама подкладывала еще.

У каждого из нас обязательно была в жизни своя Нина Лукинична. Дорогая любимая учительница. Которой мы могли рассказать больше, чем родителям и друзьям. Иначе зачем вообще нужна школа?

Наша дружба продолжалась всю зиму и весну. А в конце мая она неожиданно сказала мне, что уходит из школы. Пояснила: нашли молодых учителей на рисование и историю. «Я очень рада, – улыбнулась она. – Молодым ведь надо давать дорогу, правда?» У нее был очень печальный взгляд.

А за окном цвели яблони и летали сумасшедшие бабочки. Меня ждали друзья. Я обещал Нине Лукиничне, что обязательно буду приходить к ней в гости. Обязательно! – «Конечно, Алеша, я всегда тебе очень рада».

И больше ни разу к ней не пришел и даже не позвонил. Никогда ее больше не видел.

Где вы, моя дорогая Нина Лукинична? Моя добрая учительница. Живы ли? Столько лет прошло. Я ведь даже не знаю вашей фамилии. Простите, что больше не приходил к вам. Но ваш набор марок у меня, я всю жизнь таскаю за собой этот кляссер, я берегу вашего Бога и вашего Адама. И в Риме, под сводами Сикстинской капеллы я сразу подумал о вас. Я ведь блуждал сорок лет, чтобы вернуться к тому же, на чем мы остановились тогда, декабрьским вечером в пятиэтажке Люблинского района. По сути я остался тем же мальчиком, который взбегает к вам на третий этаж. Чтобы услышать рассказ о некрасивом художнике Микеланджело и Папе Юлии Втором. Я совсем не изменился, всего лишь постарел.

Я помню вас, Нина Лукинична.

А.Б.


Это сообщение отредактировал WhiskIn - 21 ноя 2025 в 13:52