Цикада

Я помню вечность под землёй. Шутка ли -
семнадцать лет в полной темноте, и это не метафора, а точный срок. Семнадцать циклов, когда мир наверху замерзал и оттаивал, а я висел во тьме, прикрепившись ротовым аппаратом к корню дерева. Я пил сок — медленно, тягуче. Ни света, ни звука, ни движения. Только ритм сокодвижения, только химические сигналы, отсчитывающие годы. Я был никем. Комочком белой плоти в земляной колыбели. Иногда сквозь толщу почвы доносились глухие вибрации — шаги, грозы, голоса неведомого мира. Но они были мне безразличны. Моё сознание ещё не родилось.
Потом пришёл зов. Его не объяснить словами — это знание в каждой клетке хитинового тела: пора. Я начал рыть. Лапками-лопатками, вслепую, вверх. Это был первый труд моей жизни, и он был радостен. Земля поддавалась. Ближе, ближе — и вдруг воздух. Влажный, горячий, полный запахов, от которых кружилась голова. Я выполз на поверхность в поздних сумерках и замер. Мир был огромен. Трава уходила в небо соборными сводами. Звёзды кололись сквозь листву. Я не знал, что такое красота и страх, — но я уже дрожал.
Я нашёл стебель, вцепился в него и застыл. Началась трансформация. Спина лопнула — не больно, но так, будто сама вечность разрывается по шву. Я выталкивал себя из себя прежнего: мокрый, невероятный, с прозрачными скомканными крыльями. Час за часом я висел над пустой скорлупой нимфы, пока хитин твердел, пока крылья расправлялись и наполнялись жилками, как витражи неведомого собора. К утру я стал собой. Певчей цикадой. Взрослым существом с одной-единственной целью.
Первые дни были чистым восторгом. Я впервые увидел солнце. Я впервые попробовал лететь. Я нашел дерево и забрался высоко — туда, где листва редеет и виден край фьорда, синяя вода, далёкие лодки. У меня внутри проснулся орган, которого не было под землёй: тимбал. Две резонирующие мембраны, туго натянутые на хитиновые обручи. Я напряг мышцы — и мир раскололся от звука.

Я запел.

Это был зов. Я звал самку. Я вкладывал в стрекот всю мощь, накопленную за семнадцать лет молчания. Мне отвечали — с соседних веток, из травы, от самой земли. Всё вокруг вибрировало. Это был хор, древний, как сама жизнь, и я был его частью. Я чувствовал экстаз.
И где-то здесь, на пике, в самой сердцевине зова, я вдруг услышал тишину.
Нет, не вокруг. Хор звучал по-прежнему. Тишина была внутри, под хитином, под тимбалом. Я вдруг осознал: всё, что я делаю сейчас, имеет цену. Этот звук — он выедает меня. Каждая нота сокращает мою жизнь. Я пою — и умираю. И не просто умираю, а исполняю приговор, вынесенный в тот самый миг, когда я выполз из земли. Песня — это не подарок. Это обязанность. Я должен петь, пока не упаду с ветки.
Тогда я огляделся иначе. Я увидел мост и двух тараканов вдалеке. Они шли, погружённые в себя, в свои долгие жизни. У них нет срока в несколько недель. Они могут не думать о конце каждую секунду. И небо, которое радовало меня синевой, теперь набухало кровью. Закат разгорался алым, оранжевым — он кричал вместе со мной, сам того не зная. Вода под мостом почернела. Воздух задрожал, как мой тимбал, и я вдруг понял: я не просто пою. Я и есть этот звук. Весь мир — это мой крик, сорвавшийся с резонатора бытия.

Ужас пришёл не сразу. Сначала было удивление: так вот зачем я ждал? Чтобы вспыхнуть и погаснуть? А потом захлестнуло понимание: меня обманули. Жизнь дала мне крылья только затем, чтобы я красивее падал. Я пою призыв — и в нём уже звучит моя эпитафия. Самка ответит, я исполню долг, и лепестки моего тела сложатся навсегда. Никто не вспомнит. Хор будет звенеть и без меня.
И тогда я закричал. Не запел — закричал. Тимбал напрягся до предела, до дрожи в глазах, до лопающихся сосудов в прозрачных крыльях. Мой крик понёсся над фьордом, над мостом, над жуками, которые шли и не замечали. Это был не зов к самке. Это был вопрос, брошенный в лицо закату: «Зачем? Зачем ты дал мне семнадцать лет, чтобы отнять всё за один миг? Зачем ты создал меня поющим, если песня — это смерть?»
Закат ответил. Он изогнулся дугой — и я увидел, что он такой же, как я. Он тоже горит, чтобы угаснуть. Волны фьорда поют, ударяясь о сваи, и в их гуле — тот же ритм: всплеск и тишина. Природа кричит моим голосом. Вся жизнь — это крик между двумя безмолвиями. Я, тараканы на мосту, лодки, небо, закат — мы все обречены. Мы все — вспышка звука. И единственное, что у нас есть, — это честность этой вспышки.
Насекомые на мосту не обернулись. Они глухи к моему откровению. Но я, маленькая певчая цикада, теперь знаю. Мой ужас — это не слабость. Это прозрение. Я кричу, потому что живу. И пока я кричу, я жив.

Это мой последний, самый честный миг. Я стою на мосту, я — сам Крик, и в нём больше правды, чем в веках молчания.
пс;это мой друг,Кирилл Хомяков