Солярис в бочке из-под удобрений

В 1967 году под Курганом, на окраине колхоза «Заря», случилось такое, о чём до сих пор не любят говорить вслух. Всё началось с того, что двое трактористов получили задание выкорчевать старые ржавые бочки, валявшиеся за складом минеральных удобрений. Бочки стояли там, сколько себя помнили местные: покрытые рыжим налётом, наполовину вросшие в землю, с толстыми слоями паутины между ними.

Михалыч, мужик бывалый, сразу сказал: «Не нравится мне эта рухлядь. Лет двадцать тут валяются, а выглядят так, будто вчера бросили». Но приказ есть приказ — зацепили первую бочку тросом, дёрнули трактором. Она не поддалась. Тогда взялись за вторую — ту, что побольше, с выпуклыми стенками и странной надписью, похожей то ли на буквы, то ли на какие‑то знаки. Краска давно облупилась, разобрать было невозможно.

Решили вскрыть её ломами. Металл скрипел, сопротивлялся, но в конце концов крышка подалась. Изнутри пахнуло чем‑то сладковатым, густым — не то гнилью, не то цветами, не то ещё чем‑то, от чего сразу заломило в висках. Внутри не было ни воды, ни мусора, ни остатков химикатов — только гладкая, почти зеркальная поверхность, отражающая небо вверх ногами.

Гришка, самый любопытный, наклонился ближе. «Глянь, — говорит, — будто ртуть какая‑то…» И не успел договорить, как поверхность пошла рябью, вздулась пузырём, а потом из неё что‑то вылезло.

Описать это никто потом не смог. Михалыч потом твердил, что «не для человеческих глаз оно». Гришка только трясся и шептал: «Оно не одно, оно везде, оно смотрит». Но очевидцы, сбежавшиеся на крики, запомнили кое‑что:

Существо не имело чёткой формы. Оно как будто состояло из множества теней, перетекающих друг в друга. То вытягивалось вверх, то растекалось по земле, то собиралось в клубок, из которого вдруг появлялись и исчезали отростки — то ли щупальца, то ли руки, то ли ещё что. Ни глаз, ни рта, ни конечностей — только постоянное движение, будто смотришь на дым, принявший живую форму. И при этом оно не отбрасывало тени. Совсем.

Первое, что оно сделало, — коснулось старого трактора. Тот заскрипел, затрещал, и за считаные секунды покрылся ржавыми наростами, будто пролежал в болоте полвека. Потом существо двинулось к людям.

Кто‑то побежал, кто‑то упал на колени, кто‑то застыл на месте, не в силах отвести взгляд. Михалыч успел схватить Гришку за рукав и потащить к деревне. Позади раздавался странный звук — будто кто‑то рвал сразу тысячу кусков ткани, но без усилия, плавно, почти нежно.

Когда они добрались до сельсовета и подняли народ, вернулись с фонарями и лопатами — бочки уже не было. Только глубокая яма на её месте и странный налёт на земле: серый, маслянистый, он не смывался водой и не горел. А на том месте, где стоял трактор, осталась лишь груда проржавевшего металла, рассыпающегося от прикосновения.

На следующий день в деревне начали происходить странные вещи. У коров пропало молоко. В колодцах появилась мутная, сладковатая вода, от которой болели головы. По ночам люди слышали, как кто‑то ходит по крышам — не то шаги, не то постукивание, будто перебирают пальцами по железу.

Старик Прохор, местный пасечник, заявил, что видел это снова — ночью, у своего сарая. «Оно стояло и смотрело, — бормотал он. — Не глазами, а всем собой. И я понял, что оно помнит меня. Помнит, что я там был, когда бочку вскрыли». Через три дня старика нашли в сарае: он сидел на табурете, глаза открыты, а лицо — будто высохло за одну ночь.

Власти прислали комиссию. Те осмотрели место, взяли пробы грунта, поговорили с людьми. В отчёте написали: «Случай массового психоза на фоне переутомления». Бочку признали остатком старого химсклада, а всё остальное — выдумками.

Но местные знали правду. С тех пор никто не ходил за склад удобрений. Место обнесли ржавой проволокой, повесили табличку «Опасно». Со временем проволока проржавела, табличка упала, а тропа заросла бурьяном.

И всё же раз в несколько лет кто‑нибудь да услышит: в безлунную ночь, если пройти мимо старого склада, можно уловить тот самый сладковатый запах. А если слишком долго вглядываться в тёмный угол сарая или в глубину старого колодца, покажется, будто там что‑то шевелится — неясно, бесформенно, неумолимо. И тогда надо бежать. Бежать, не оглядываясь, пока оно не решило, что пришло время напомнить о себе.