Июньская фантазия на рисунок Бидструпа

— Паш, сходи выгуляй собаку, — попросила я, придя с работы.

Паша лежал на диване в той позе, в какой мужики лежат не потому, что устали, а потому что считают своё горизонтальное положение гражданской позицией, и смотрел какой-то ролик, где один чел учил другого «не жить в минус», хотя оба, судя по лицам, уже давно были в каком-то нравственном подвале.

— Я уже в трусах, — сказал он тем тоном, каким обычно сообщают о стихийном бедствии.

— Ну так надень штаны.

— Зачем? Я же не гулять собрался.

— А я, значит, собралась.

— Ты и так красивая, — сказал он, даже не повернув головы, то есть не комплимент сделал, а бросил фразу, как куриную кость собаке, чтобы отстала.

Я посмотрела на него, на трусы в мелкие якоря, живот, на его драгоценную лень, разросшуюся за годы брака до размеров убеждения и поняла, что если останусь дома ещё хоть на пять минут, то либо начну убивать, либо говорить правду, а это опаснее.

Собаку нашу звали Муха. На самом деле ей гораздо больше подошло бы имя «Провокация», маленькая, шустрая, смотрела на меня и поскуливала: давай быстрее, сейчас не дотерплю. Взяла поводок и вышла во двор с чувством женщины, которую уже ничем не удивишь, а потому жизнь, конечно, немедленно решила доказать обратное.

Разумеется, едва за мной закрылась дверь подъезда, как сверху хлопнула балконная. Паша, не желавший гулять, желал наблюдать. У него вообще был дар не участвовать, но обязательно присутствовать.

Во дворе жизнь текла привычной размеренностью июньского вечера. На лавочке у подъезда беседовали две вечные пенсионерки Семёновна и Петровна. Опершись на палочку, неподалёку стоял Кузьмич, сосед этажом выше. Дворовая футбольная команда мальчишек шумно гоняла мяч.

Стояла на тротуаре, пока Муха, бегая, делала вид, что исследует мир, хотя я слишком хорошо знала: если она так морщит затылок, значит, через минуту будет позор. Так и произошло. Навстречу нам из-за угла вышел симпатичный мужчина в светлой шляпе, лёгком пиджаке, с аккуратной белой собачкой на поводке. На секунду показалось, будто смотрю рекламу какой-то спокойной, достойной жизни, в которой люди, наверное, едят салаты и не кричат из ванной: «Ты не видела мои кусачки?»

Это была первая сцена, самая невинная и потому особенно коварная: он шёл навстречу ничего не предвещая, даже успела подумать, что у него приятное лицо, а белоснежный пёсик похож на шарик из взбитых сливок.

Потом случилась вторая сцена. Муха увидела эту Сливку и мгновенно решила, что перед ней либо любовь всей жизни, либо враг народа, а потому рванула вперёд с такой силой, какой от существа её размера ждёшь не больше, чем от кофемолки философии.  Мужчина не успел ничего понять, только поводок у него дёрнулся, нога пошла не туда, Сливка метнулась в сторону, и через секунду он уже был обвит собственным поводком.

— Господи, простите, — сказала я и, естественно, тут же пошла на помощь так неудачно, что Муха успела обежать нас с одной стороны, Сливка с другой, поводки перекрестились, переплелись, описали в воздухе какую-то математическую фигуру.

Началась третья сцена, та самая, где уже не люди гуляют с собаками, а собаки крутят людей, как хотят, и становится ясно, кто реально принимает решения.

— Пожалуйста, не двигайтесь, — попросил мужчина вежливо, что было, конечно, бессмысленно, потому что меня уже двигали сразу три силы: Муха, гравитация и Сливка. — Кстати, меня зовут Слава.

— Попробую, — сказала я, пытаясь удержать равновесие, — Меня, Люда. Сейчас всё исправлю.

Но Слава, решил проявить инициативу и попытался освободить меня: резким, почти героическим движением перекинул поводок, но вместе с ним зацепил подол моей юбки и с силой дёрнул вверх, оголив двору мою подноготную. Я дёрнулась, попыталась вернуть себе приличие, но шнур уже натянулся, собаки с радостным азартом рванули вокруг нас, и стало ясно, что назад дороги нет.

Сверху тут же раздался голос Паши, усиленный подозрением:

— Люда! Что там происходит?

— Ничего! — крикнула я, то есть сказала ту самую женскую правду, которая всегда означает, что происходит именно всё.

— Я же вижу, что ничего не ничего! — закричал он уже с азартом человека, у которого день внезапно перестал быть скучным.

Тут, как черти из табакерки, материализовались соседки. Семёновна и Петровна приложили руки козырьком ко лбу и начали смотреть на нас с тем профессиональным интересом, с каким патологоанатомы, вероятно, смотрят на редкий случай.

Меня тем временем подтянуло к Славе так близко, что я почувствовала его руку у себя на талии, запах парфюма, и то неловкое человеческое тепло, которое совершенно неуместно в ситуации, когда ты, во-первых, замужем, во-вторых, почти падаешь, а в-третьих, уже понимаешь, что твоя юбка решила принять в этом представлении самостоятельное участие и живёт теперь отдельно от задницы, своей, куда более смелой жизнью.

Семёновна с удовольствием протянула:
— О-о-ой…

Петровна мгновенно включилась:
— Она что, без трусов?

Слава, чуть наклонившись ко мне, тихо, почти деликатно:
— Люда… вы без трусов?

— Я в трусах! — возразила я, защищая не только себя, но и честь текстиля.

С балкона Паша не выдержал:
— Тогда почему я их не вижу, Люда?! Вот я в трусах!

Семёновна перекрестилась:
— Срам-то какой…

Петровна тут же добавила:
— А я говорила, что наша Людка проститутка.

Слава, уже явно начиная получать удовольствие от происходящего:
— То есть… вы отдаётесь за деньги?

— Кажется, сегодня начну, — сказала я.

— Видела я тебя, Людка, — оживилась Петровна, — как ты тут с хахалем целовалась!

Паша с балкона:
— С каким ещё хахалем?!

— Да с тобой же, Паш, — сказала я. — Иди лучше помоги!

— Не могу, — крикнул он честно, — я же в трусах!

— А я в стрингах! — закричала я.

Семёновна растерялась:
— Людка… так ты что ж, стрингу напялила, а про трусы забыла?

Слава свободной рукой снял шляпу и прикрыл ею мой зад, с таким видом, будто мы не во дворе, а на вручении премии за лучший позор года.


— Эй, братан! — взвился Паша. — Ты куда шляпу моей жене суёшь?!

— Убрать? — спросил Слава.

Из кустов неожиданно подал голос Кузьмич:
— Довели страну… убирай на хрен.

— Не убирайте, — попросила я, к этому моменту шляпа была последней линией обороны.

С детской площадки футбольная команда хором:
— У-би-рай! У-би-рай!

Паша, окончательно потеряв веру:
— Люда, ты правда в трусах?!

Петровна повернулась к нему:
— Паш, ты где их видишь? Хочешь, я тебе покажу, как выглядят трусы?

Семёновна с ужасом:
— Воздержись, Петровна…

Петровна:
— А чего воздержись? Если Пашка сомневается глядя на голый зад. Тут кажись надобно наглядныя пособия, лекцию прочитать.

Слава, не убирая шляпы с моей попы, тихо спросил:
— Может, всё-таки попробуем распутаться?

— Пробуйте. Мне уже не выпутаться, — произнесла я обреченно.

Паша с балкона:
— Люд, сейчас спущусь!

— Не спускайся! — зло закричала я. — Ты же трусах!

— Оденусь! — крикнул он.

Кузьмич из кустов философски:
— Поздно одеваться, просрали Союз.

В этот момент Сливка, до этого державшаяся с достоинством, рванула по новой траектории. Муха, естественно, поддержала инициативу.

Поводки натянулись, мы  синхронно сделали шаг друг к другу и столкнулись лбами с тем звуком, который обычно сопровождает неудачные решения и браки по расчёту.

— Извините, — сказал он.

— Это уже не извиняется, — ответила я.

Всё ещё с балкона Паша:
— Люда! Он тебя целует?!

— И бьёт! — закричала я.

Семёновна, задумчиво:
— Эх Людка, Людка, … хорошо, хоть мать не дожила…

Петровна:
— Говорила же. Проститутка.

Слава вдруг выпрямился, сделал вдох человека, который решил взять ситуацию в свои руки, и сказал:
— Так. На счёт три. Цифру два пропускаю. Вы поднимаете ногу, я отпускаю поводок, собаки —…

— Раз, — сказал он.

— Два пропускаете, — напомнила я.

— Три!

Я подняла ногу. Он отпустил поводок. Собаки, конечно, сделали всё, кроме ожидаемого.

В следующую секунду я падала на Славу, он не выдержал и повалился на тротуар, шляпа улетела, юбка эмигрировала на место, и во дворе воцарилась та тишина, которая бывает перед аплодисментами или скандалом. Я сидела верхом на Славе. Наши пёси радостно прыгали рядом.

С детской площадки кто-то расстроенно:
— Ещё раз, не успел снять!

Паша, уже исчезая с балкона:
— Бегу!

Кузьмич:
— Можешь не торопиться.

Петровна Кузьмичу:
— Ой, да не мешай ты, может ещё всё наладится.

Слава посмотрел на меня, на узел из поводков, на двор и вдруг… рассмеялся. Сначала неловко, а потом уже по-настоящему, не сдерживаясь.

Я рассмеялась в ответ, было уже одинаково: что плакать, что смеяться.

— Люда, — сказал он, я, кажется, впервые в жизни так знакомлюсь.

— Я тоже, — ответила вытирая слёзы. — Обычно я снизу.

Хлопнула подъездная дверь. Паша вылетел во двор, в шортах, с выражением лица человека, который готов спасать честь семьи, но не очень понимает, с какой стороны она лежит.

Остановился, посмотрел на нас и медленно произнес:

— На минуту отлучился… а вы уже…

Петровна тут же:
— Паш, она запуталась!

Семёновна снова перекрестилась:
— Господи, запьёт.

Паша кивнул, принимая реальность в упрощённой версии, и посмотрел на меня:

— Люд… а что на ужин?



Авторская публикация.


Это сообщение отредактировал Нену - 5 июн 2026 в 09:57