Книга "Север и Юг". Проба пера

Добрый день всем, сразу скажу ПРОСТЫНЯ.
Не буду тут писать много, просто выложу на ваш суд пробу свое пера. Пинайте, высказывайте, критикуйте, дайте понять свои ошибки и может быть дадите понять что это не мое.
Пытался попасть в стиль Никитина, с его серией "Трое из леса", но уж как получилось.
Особенно ценны будут отзывы и пинание от Александра. Того самого, известного на весь ЯП. Спасибо Вам лично, это Вы дали желание выразить свои мысли в тексте и выложить это на общее обозрение.
P/S в голове уже сложился полный сюжет происходящего, того что должно быть раньше, но вот писать это все сложнее чем просто перенести из головы. Извиняйте, если слишком телевизионное получилось, но вот моя проба пера, на ваш суд.
---------------------------------------------------------------

Ночью снова шёл снег.
К рассвету он лёг на Хельмгард мягким белым покровом, скрыв следы вчерашнего дня. Исчезли колеи телег во внутреннем дворе, следы сапог у кузницы, собачьи тропинки между домами и грязные пятна возле конюшен. Даже старые лодки, вытащенные на берег ещё до первых морозов, стали похожи на огромных спящих зверей под белыми шкурами.
Север любил такие обманы.
Он часто делал вид, что начинает всё сначала.
Но ничего не забывал. Мьёльнейр проснулся от холода.
Не от настоящего мороза — к нему он привык так давно, что почти считал частью тела. Холод был в камне под ногами, в воде, в ручках ножей, в железных застёжках плащей, в дыхании моря. Настоящий северянин не жаловался на холод, по крайней мере при взрослых.
Но это был другой холод. Утренний. Тот, что приходит, когда очаг почти погас, люди ещё спят, а день только подбирается к миру серым волчьим брюхом.
Мьёльнейр открыл глаза.
Над ним темнели балки длинного дома. Между ними висели тени, а под крышей стоял слабый запах дыма. Где-то рядом кто-то храпел с таким усердием, будто пытался перепугать всех духов за стенами крепости. Кто-то ворочался под меховым одеялом. Кто-то сонно пробормотал имя женщины, которой в доме точно не было.
Мьёльнейр лежал неподвижно. Эти несколько мгновений он любил. Мир ещё не требовал от него ничего. Ни подняться. Ни умыться ледяной водой. Ни идти к Бьёрну Железной Руке и получать деревянным мечом по рёбрам. Ни слушать, как отец говорит серьёзным голосом о вещах, от которых у взрослых становятся каменные лица. Можно было просто лежать.
Дышать.
Слушать море.
Фьорд шумел внизу, под скалой, глухо и размеренно. Даже сквозь стены Хельмгарда его голос слышался всегда. Мьёльнейр знал людей, которые переставали замечать этот звук. Он не понимал, как такое возможно. Море было старше крепости, старше их рода, старше всех песен, которые пели у очага. Оно не молчало даже во сне.
Он повернул голову.
Лежанка рядом пустовала.
Мьёльнейр застонал.
— Конечно.
Ильгербер опять встал раньше.
Это было почти оскорбительно.
Каждое утро одно и то же. Ни разу за двенадцать лет Мьёльнейр не проснулся раньше брата. Ни летом, когда солнце едва касалось горизонта. Ни зимой, когда ночь цеплялась за крепость до самого полудня. Ни даже после праздников, когда Ильгербер ложился позже всех и всё равно утром стоял на ногах, будто его сделали не из мяса, костей и обычной человеческой усталости, а из сухого дерева и упрямства.
Мьёльнейр подозревал, что брат вообще не спит.
Просто лежит ночью с закрытыми глазами и ждёт удобного момента, чтобы всех раздражать.
Он сел, натянул шерстяную рубаху и сунул ноги в сапоги. Один сапог оказался холодным, второй — мокрым. Это было несправедливо, потому что вечером оба стояли у огня.
— Чтоб тебя мыши сгрызли, — пробормотал он сапогу.
— Он не виноват.
Голос донёсся от двери.
Ильгербер стоял на пороге с двумя деревянными кружками в руках. За его спиной серел рассвет. На плечи он накинул старый овчинный плащ, слишком широкий для него, так что брат казался то ли мальчишкой, то ли маленьким стариком, сбежавшим из чужой шкуры.
— Кто не виноват? — спросил Мьёльнейр.
— Сапог.
— Он мокрый.
— Значит, виноват тот, кто поставил его не туда.
— Не начинай утро с правды. Это грубо.
Ильгербер улыбнулся и протянул кружку.
Отвар пах можжевельником, мёдом и сушёной брусникой. Мьёльнейр сделал глоток слишком жадно и обжёг язык.
— Ай!
Ильгербер удовлетворённо кивнул.
— Я ждал именно этого.
— Ты мерзкий человек.
— Я принёс тебе горячее питьё.
— И ловушку.
— У каждой доброты есть цена.
Мьёльнейр хотел сказать что-нибудь достойное, но язык болел, а отвар был вкусным, поэтому он ограничился тяжёлым взглядом. Ильгербер принял его без заметного ущерба.
Они вышли наружу вместе.
Утренний воздух ударил в лицо так резко, что Мьёльнейр сразу проснулся до конца. Над фьордом лежала сизая мгла. Снег ещё сыпался, но редко, отдельными ленивыми хлопьями. Крепость просыпалась.
Хельмгард стоял на чёрной скале, вросший в неё так глубоко, что невозможно было понять, где кончается работа людей и начинается работа камня. Наружные стены поднимались сурово и криво, как зубы старого великана. Между ними теснились длинные дома, амбары, мастерские, конюшни, склады с сушёной рыбой и оружейный двор. Из труб поднимался дым. По снегу уже двигались люди: женщины с вёдрами, мальчишки с охапками дров, старики, которым давно следовало сидеть у огня, но которые всё равно каждое утро выходили наружу ругать погоду.
Внизу под скалой ворочалось море.
Свинцовое.
Холодное.
Спокойное на вид.
Мьёльнейр знал, что такому спокойствию верить нельзя.
— Видишь? — спросил Ильгербер.
— Что?
Брат указал на восток.
Далеко за серой полосой воды двигалась тёмная точка.
— Корабль.
— Вижу.
— Не наш.
— Откуда знаешь?
— Парус ниже.
Мьёльнейр прищурился. Паруса он почти не различал, но спорить не стал. Ильгербер всегда замечал то, мимо чего другие проходили с открытыми глазами.
— Торговец?
— Наверное.
— Тогда в доме будет южное вино, и взрослые станут говорить тише обычного.
— Ты подслушиваешь?
— Нет. Я случайно нахожусь рядом с людьми, которые плохо умеют шептать.
Ильгербер посмотрел на него с сомнением.
— Это называется подслушивать.
— Это называется быть внимательным.
— Конечно.
Они спустились по каменной лестнице во внутренний двор.
У ворот на скамье сидел Одд.
Старый страж Хельмгарда был завёрнут в медвежью шкуру так плотно, что от человека остались только нос, борода и два подозрительных глаза. На коленях лежало копьё. В бороде застряли снежинки. Одд выглядел так, будто родился недовольным и с тех пор только оттачивал мастерство.
— Доброе утро, Одд, — сказал Ильгербер.
Старик не пошевелился.
— Для кого?
— Для нас.
— Тогда держитесь от меня подальше.
Мьёльнейр остановился.
— Ты каждое утро говоришь одно и то же.
Одд приоткрыл один глаз.
— Потому что вы каждое утро всё ещё живы.
— Это плохо?
— Это шумно.
Ильгербер рассмеялся.
Одд перевёл взгляд на него.
— Не смейся. У тебя лицо умное. Обидно, что пропадёт вместе с братом.
— Почему вместе со мной? — возмутился Мьёльнейр.
— Потому что глупые люди редко гибнут одни. Они всегда кого-нибудь утаскивают.
— Я не глупый.
Одд посмотрел на него долго.
Очень долго.
Потом закрыл глаз.
— Зима будет тяжёлой.
Ильгербер фыркнул в кружку.
Мьёльнейр пнул снег носком сапога и пошёл дальше.
У кузницы уже работал Хальвдан.
Он стоял у горна голый по пояс, хотя на дворе было так холодно, что дыхание превращалось в пар. Его широкие плечи блестели от пота, борода была закопчена, а руки казались сделанными из старого дуба. Каждый удар молота отдавался в камнях двора.
Увидев близнецов, кузнец поднял раскалённую заготовку клещами.
— Опять шляетесь?
— Мы идём завтракать, — сказал Мьёльнейр.
— Значит, шляетесь к еде.
— Это почётное дело.
— Для свиней.
— Свиньи мудрые животные.
Хальвдан задумался на миг.
— Верно. Они не спорят с кузнецом.
— Потому что у них нет слов.
— Вот и ты попробуй.
Ильгербер мягко толкнул брата локтем, пока тот не сказал лишнего. Мьёльнейр позволил себя увести. Он уважал Хальвдана, но иногда уважение плохо удерживало язык на месте.
В длинном доме ярла уже было шумно.
Большой очаг горел в центре зала. Дым уходил вверх через отверстие в крыше, но часть его всё равно оставалась под балками, затягивая дальние углы сизой пеленой. За длинными столами сидели дружинники, слуги, дети, старшие женщины рода, несколько рыбаков, пришедших с нижнего двора, и трое чужаков, которых Мьёльнейр прежде не видел.
Пахло хлебом.
Рыбой.
Дымом.
Мокрой шерстью.
Людьми.
Домом.
Настоящим домом. Не тем, что складывают из брёвен, а тем, что создают привычками, ссорами, смехом и запахом еды.
Сигрун, главная повариха Хельмгарда, стояла у очага как полководец перед войском. Её широкое лицо было красным от жара, рукава закатаны до локтей, на щеке полоска муки. В одной руке она держала деревянную ложку, в другой — такой взгляд, что даже самые храбрые дружинники не рисковали просить добавки раньше времени.
— Наконец-то, — сказала она, увидев близнецов. — Я уж думала, вас море забрало.
— Мы были на дворе.
— Значит, море стало умнее и отказалось.
Она поставила перед ними две миски рыбной похлёбки, кусок тёмного хлеба и немного масла. Мьёльнейр сел так быстро, будто боялся, что еда передумает.
Ильгербер сел рядом, аккуратнее, как всегда.
— Когда-нибудь ты подавишься, — сказал он.
— Не сегодня.
— Почему?
Мьёльнейр расплылся в улыбке.
— Сегодня хороший день.
Ильгербер посмотрел на него с выражением человека, у которого украли не просто слова, а маленькую часть души.
— Это моя фраза.
— Была.
— Вор.
— Победитель.
За соседним столом Торгрим Рыжий рассказывал историю. Судя по тому, как громко он говорил, история уже успела сильно вырасти.
— Медведь был размером с лодочный сарай, клянусь бородой Одина!
— У Одина нет бороды, — сказал кто-то.
— Ты видел?
— А ты видел медведя размером с сарай?
— Я его убил!
— Видимо, пока он спал и был обычным медведем.
За столом загоготали. Торгрим поднял кружку, будто собирался обрушить её на голову насмешника, но передумал и отпил сам.
Мьёльнейр ел и слушал.
Он любил такие утра. Любил шум. Любил глупые споры дружинников. Любил, как Сигрун ругается на мальчишек, проливших похлёбку. Любил тяжёлые шаги отца, когда тот входил в зал и разговоры на миг становились тише.
Ярл Эйрик Хельмсон появился у главного входа в сопровождении Бьёрна Железной Руки и незнакомого мужчины в тёмном плаще.
Отец выглядел так, как всегда выглядел на людях: прямо, спокойно, без лишних движений. Высокий, широкоплечий, с проседью в бороде и старым шрамом у левого виска. Шрам этот Мьёльнейр видел тысячу раз. В детстве он думал, что отец родился с ним. Потом узнал, что шрам оставил топор человека из клана Варгов. Самого человека отец убил через миг после этого. Так рассказывал Торгрим. Мать говорила, что Торгрим любит добавлять крови даже туда, где её хватало.
Ярл сел во главе стола.
Незнакомец сел справа от него.
Вот тогда Мьёльнейр присмотрелся.
Южанин.
Это было видно сразу. Не только по смуглой коже и коротко подстриженной бороде. Не только по лёгкому плащу, который на Севере годился разве что для тёплого летнего дня. Он сидел иначе. Двигался иначе. Даже смотрел иначе — быстро, цепко, словно всё вокруг оценивал на вес.
На его пальцах блестели кольца.
У пояса висел узкий нож в ножнах из тёмной кожи.
Мьёльнейр заметил, что Ильгербер тоже смотрит.
Но не на кольца.
На руки южанина.
— Что? — шепнул Мьёльнейр.
— У него ожоги.
— У Хальвдана тоже ожоги.
— Не такие.
Мьёльнейр снова посмотрел. Кожа на пальцах чужака действительно была странной: местами гладкая и блестящая, будто её лизнуло что-то горячее. Но южанин не был кузнецом. Кузнецы не носили такие кольца и не держали спину так, будто привыкли сидеть среди людей, которые много лгут.
— Купец? — спросил Мьёльнейр.
— Наверное.
— Богатый.
— Опасный.
Мьёльнейр хмыкнул.
— У тебя все опасные, если они не из Хельмгарда.
Ильгербер не ответил.
Южанин говорил с отцом негромко. Слова тонули в шуме зала, но несколько всё же долетело.
— ...цена выросла...
— ...не мы одни требуем...
— ...море держит лёд плохо...
— ...Чёрная Вода...
На этих словах Мьёльнейр заметил, как Бьёрн перестал есть.
Всего на мгновение.
Но перестал.
Даже Сигрун у очага подняла голову.
Чёрная Вода.
В последние месяцы это слово появлялось всё чаще. Его произносили за закрытыми дверями, вполголоса, после приезда кораблей и перед отправкой гонцов. Мьёльнейр знал, что она хранится далеко на северных льдах, в глубоких провалах, где лёд никогда не тает и вода под ним темнее ночи. Ещё знал, что южане готовы платить за неё серебром, железом, зерном и тканями.
Зачем она им, взрослые толком не объясняли.
А когда взрослые не объясняют, дети придумывают сами.
Торвальд однажды сказал, что южане пьют Чёрную Воду, чтобы жить двести лет. Младший сын конюха поверил и неделю боялся пить всё, что темнее молока. Ильгербер сказал, что если бы южане жили двести лет, они не торговались бы так мелочно. После этого версия умерла.
Южанин вдруг поднял глаза.
И встретился взглядом с Ильгербером.
Не с Мьёльнейром.
Именно с Ильгербером.
Мгновение длилось недолго. Но лицо чужака изменилось — совсем чуть-чуть, словно он увидел что-то, чего не ожидал. Потом он снова повернулся к ярлу и сказал что-то тихо.
Ильгербер опустил взгляд в миску.
— Ты его знаешь? — спросил Мьёльнейр.
— Нет.
— А он тебя?
— С чего бы?
Ответ был правильный.
Но прозвучал неуверенно.
После завтрака их нашёл Бьёрн.
Он не подошёл. Он возник.
Как скала возникает перед лодкой в тумане.
— Близнецы.
Мьёльнейр вздохнул.
— Мы ещё едим.
— Уже нет.
— Но в миске осталось.
Бьёрн посмотрел на миску.
Потом на Мьёльнейра.
— Похоронить её с почестями?
За столом кто-то фыркнул.
Мьёльнейр встал, скорбно глядя на недоеденную похлёбку.
— Она была хорошей.
— Слишком хорошей для тебя, — сказала Сигрун.
Во дворе ветер усилился.
Снег скрипел под сапогами. Десятка два мальчишек и подростков уже собрались на тренировочной площадке у внутренней стены. Деревянные мечи лежали в бочке, щиты — стопкой рядом. Старшие парни держались отдельно, слишком важные, чтобы стоять рядом с детьми, и слишком юные, чтобы взрослые принимали их всерьёз.
Торвальд был среди них.
Конечно.
Торвальд вообще обладал редким даром оказываться там, где можно получить синяк или поставить его другому.
Он был на год старше близнецов, выше Мьёльнейра на полголовы и почти всегда улыбался так, будто заранее знал неприятную шутку. Отец его был корабельным мастером, мать — сестрой Бьёрна. Возможно, именно поэтому Торвальд считал, что родился с правом командовать. Никто больше так не считал, но ему это не мешало.
— Маленьких привели, — сказал он.
— Большого носа тоже, — ответил Мьёльнейр.
— Это семейная черта.
— Сочувствую семье.
Торвальд ухмыльнулся.
Бьёрн хлопнул в ладони.
— Щиты.
Двор сразу наполнился движением. Мальчишки хватали оружие, толкались, спорили, кто взял чей меч. Один получил по уху от старшего брата. Другой сам ударился щитом о собственный подбородок и сделал вид, что так и задумано.
Бьёрн смотрел на них с выражением человека, которому поручили обучать стадо пьяных коз.
— Если бы враг увидел вас сейчас, он бы умер.
Кто-то обрадовался.
— От страха?
— От смеха.
Смеялись все, кроме того, кто задал вопрос.
Мьёльнейр взял щит. Старый, потёртый, с трещиной у края. Деревянный меч лёг в руку привычно. Он любил тренировки, хотя никогда не признавался Бьёрну. Признаешься — получишь вдвое больше упражнений.
Ильгербер взял меч иначе. Аккуратно, будто сначала спрашивал у предмета разрешения. Но это обманывало. Брат был быстрым. Не сильным, нет. Мьёльнейр бил тяжелее. Торвальд был крепче. Но Ильгербер двигался так, что его трудно было поймать. Он всегда оказывался не там, куда бьёшь.
Первый час они работали все вместе.
Щит поднять.
Шаг.
Удар.
Назад.
Снова.
Потом бегали вдоль стены, пока лёгкие не начали гореть. Потом падали в снег и отжимались, пока Бьёрн говорил, что даже дохлый тюлень справился бы лучше.
Наконец он разделил их на пары.
— Мьёльнейр. Торвальд.
Торвальд улыбнулся.
— Постарайся не плакать.
— Постарайся не хвастаться раньше времени.
— Я хвастаюсь всегда вовремя.
Они встали друг напротив друга.
Снег под ногами был утоптан и скользил. Ветер лез под ворот. Вокруг собрались остальные. Мьёльнейр заметил Ильгербера у края круга. Брат смотрел спокойно, но внимательно.
Бьёрн поднял руку.
— Начали.
Торвальд ударил первым.
Быстро.
Не по-детски быстро.
Мьёльнейр поймал удар щитом, отступил и едва успел закрыться от второго. Дерево гулко стукнуло о дерево. Торвальд наступал, ухмыляясь. Он любил давить. Не давать думать. Бить, пока противник не ошибётся.
Мьёльнейр ошибся почти сразу.
Удар пришёлся по плечу. Больно.
Толпа загудела.
— Уже плачешь? — спросил Торвальд.
Мьёльнейр стиснул зубы.
Злость поднялась быстро. Горячая, знакомая. Он хотел броситься вперёд и сбить Торвальда с ног.
И почти сделал это.
Почти.
Но увидел у края круга лицо Ильгербера.
Брат едва заметно качнул головой.
Мьёльнейр выдохнул.
Торвальд снова ударил.
На этот раз Мьёльнейр не отступил, а шагнул в сторону. Меч Торвальда прошёл мимо. Щит Мьёльнейра ударил его в бок. Не сильно, но достаточно. Торвальд потерял равновесие на скользком снегу. Мьёльнейр развернулся и коснулся деревянным мечом его шеи.
Тишина.
Потом кто-то присвистнул.
Торвальд медленно выпрямился.
Улыбка исчезла.
— Повезло.
— Конечно.
— Я поскользнулся.
— На моей удаче.
На этот раз засмеялись все.
Даже Бьёрн.
Хотя у него смех больше походил на кашель медведя.
— Ещё раз, — сказал он. — И оба меньше болтайте.
Второй раз Торвальд выиграл.
Честно.
Ударил Мьёльнейра по бедру так, что тот едва не сел в снег. Третий закончился тем, что они оба упали, сцепились и покатились по двору, пока Бьёрн не поднял их за воротники, как двух мокрых котят.
— Это был бой или брачные игры моржей?
— Бой, — сказал Торвальд.
— Плохой бой.
— Но бой.
Бьёрн отпустил их.
— В следующий раз деритесь мечами, а не гордостью.
После тренировки Мьёльнейр сидел у стены кузницы и пытался согреть пальцы дыханием. Руки дрожали. Плечо болело. Бедро болело сильнее. Торвальд проходил мимо, прихрамывая, но всё равно ухмылялся.
— Неплохо для маленького.
— Неплохо для скользкого.
— Завтра снова?
— Если выживешь.
Торвальд кивнул так серьёзно, будто они заключили договор между кланами, и ушёл к своим.
Ильгербер сел рядом.
Он тоже устал. Это было видно по тому, как он держал плечи. Но лицо оставалось спокойным.
— Ты мог выиграть второй бой, — сказал он.
— Спасибо за поддержку.
— Я не сказал, что должен был.
— А что сказал?
— Что мог.
— От этого легче?
— Нет.
Мьёльнейр усмехнулся.
Из кузницы донёсся очередной удар молота. Хальвдан что-то ругал внутри. Вероятно, железо. Или ученика. Или весь мир сразу.
Некоторое время братья молчали.
Мьёльнейр смотрел на двор, на людей, на дым из труб, на снег, размешанный сапогами в грязную кашу.
Ильгербер смотрел на море.
Как всегда.
— Ты опять, — сказал Мьёльнейр.
— Что?
— Смотришь туда.
— Туда есть куда смотреть.
— Там вода.
— За водой земля.
— За землёй ещё вода.
— Не везде.
Мьёльнейр повернулся к нему.
— Ты хочешь уйти?
Ильгербер не ответил сразу.
Это само по себе было ответом.
— Не знаю.
— Как это не знаешь?
— Вот так.
— Ты или хочешь, или нет.
— У тебя всё просто.
— Потому что я не делаю вид, будто мир — это загадка, которую надо разгадать до обеда.
Ильгербер улыбнулся, но не весело.
— А если она и есть загадка?
— Тогда пусть кто-нибудь другой её разгадывает.
Брат посмотрел на него.
Снег застрял у него в волосах. Глаза были серыми, как утренний фьорд. У них обоих были одинаковые лица, так говорили все. Но Мьёльнейр иногда думал, что это неправда. Лица, может, и похожи. Только люди за ними разные.
— Тебе правда хватает Хельмгарда? — спросил Ильгербер.
Мьёльнейр хотел сразу ответить да.
Но почему-то не ответил.
Он посмотрел на стены, на башни, на двор, на людей, которых знал всю жизнь. На Одда у ворот, на Хальвдана в кузнице, на Сигрун, которая вышла во двор ругаться на мальчишек за то, что они занесли снег в дом.
— Сейчас хватает, — сказал он наконец.
— А потом?
— Потом будет потом.
Ильгербер кивнул.
Будто принял ответ.
И всё же между ними что-то осталось.
Не ссора.
Не обида.
Что-то тоньше.
Как трещина во льду, которую ещё не видно издалека.
После полудня их отправили на пристань.
Это было хуже тренировки.
На тренировке хотя бы можно ударить кого-нибудь в ответ.
Сети ответить не позволяли.
Нижний двор Хельмгарда спускался к воде крутыми каменными ступенями. Здесь пахло рыбой сильнее, чем где-либо в крепости. Вдоль берега лежали лодки, бочки, весла, мотки канатов, корзины с ракушками и старые ловушки на крабов. Чайки дрались за рыбьи потроха с такой яростью, будто от этого зависела судьба королевств.
Там уже работал Улле Одноглазый.
На самом деле глаз у него был один с половиной. Второй мутный, белёсый, плохо видел, но Улле утверждал, что им он замечает ложь. Поэтому дети боялись врать ему больше, чем ярлу.
— Опоздали, — сказал он, не поднимая головы.
— Все сегодня так говорят, — проворчал Мьёльнейр.
— Значит, все сегодня правы.
Им выдали рваные сети.
Много рваных сетей.
Мьёльнейр сел на перевёрнутую бочку и взял костяную иглу. Пальцы после тренировки слушались плохо. Нить путалась. Узлы выходили кривыми. Ильгербер работал молча и быстро, будто родился с сетью в руках.
— Ненавижу сети, — сказал Мьёльнейр.
Улле сплюнул в воду.
— Сети кормят крепость.
— Я всё равно их ненавижу.
— Можешь ненавидеть сытым.
— Это лучше, чем голодным?
— Всё лучше, чем голодным.
С этим было трудно спорить.
К пристани подошёл корабль, который они видели утром.
Южный.
Теперь это стало ясно. Корпус был уже и выше северных торговцев, нос украшен железной птицей с раскрытым клювом, парус выцвел на солнце до цвета старой кости. На палубе суетились люди в чужой одежде. Они говорили быстро, звонко, будто бросали камешки по льду.
Корабль привёз тюки ткани, бочки масла, ящики с вином, мешки зерна и маленький запертый сундук, который двое южан несли так осторожно, словно внутри лежало чьё-то сердце.
За выгрузкой следил тот самый купец.
Его звали Саарем.
Мьёльнейр услышал это от Улле, который знал имена всех, кто хоть раз входил в фьорд.
— Был уже здесь?
— Три раза, — сказал Улле.
— Ты всех помнишь?
— Я помню долги.
— Он должен тебе?
— Все кому-нибудь должны.
Саарем разговаривал с отцом у края причала. Рядом стояли Бьёрн и двое дружинников. Ярл слушал молча. Купец говорил мягко, но руками двигал часто. Мьёльнейр понял только отдельные слова.
Лёд.
Поставка.
Южные города.
Цена.
Чёрная Вода.
Каждый раз, когда звучали эти два слова, люди рядом становились чуть тише.
Ильгербер тоже перестал чинить сеть.
— Не смотри так явно, — прошептал Мьёльнейр.
— Ты тоже смотришь.
— Я смотрю неявно.
— Ты смотришь как голодная собака на закрытую кладовую.
— Это скрытно.
Ильгербер не улыбнулся.
Саарем повернулся к ним.
Опять.
Мьёльнейру это не понравилось.
Взгляд купца задержался на Ильгербере, потом скользнул к нему, будто только сейчас заметил второго такого же мальчишку рядом. На лице южанина появилось что-то похожее на вежливую улыбку. Но глаза не улыбались.
Он сказал что-то ярлу.
Эйрик посмотрел в сторону сыновей.
Мьёльнейр сразу сделал вид, что полностью поглощён сетью. Узел вышел таким страшным, что Улле хлопнул его по затылку.
— Ты сеть чинишь или проклинаешь?
— Учусь.
— По тебе видно.
Когда солнце склонилось к западным скалам, работа закончилась. Руки у Мьёльнейра пахли рыбой, смолой и мокрой верёвкой. Он попытался вытереть их о снег. Стало только хуже.
— Ты идёшь? — спросил Ильгербер.
— Куда?
— Наверх.
— У меня ноги умерли.
— Тогда пусть руки несут.
— Они тоже.
Улле поднял голову.
— Мёртвые не ужинают.
Мьёльнейр немедленно встал.
Длинный дом вечером был другим.
Утром он кормил.
Вечером — собирал.
Огонь в очаге горел ярче. Лавки заполнились людьми. На столах стояли рыба, хлеб, кислые ягоды, копчёное мясо, кувшины с элем и два кувшина южного вина, на которые взрослые старались не смотреть слишком жадно.
Саарем сидел рядом с ярлом.
Теперь он снял плащ, и стало видно, что его одежда сшита из ткани тоньше любой северной шерсти. На груди у него висела маленькая вещица из тёмного металла — не крест, не амулет богов, не знак какого-либо клана, известного Мьёльнейру. Круг с тонкими зубцами по краю.
Ильгербер заметил её тоже.
— Не пялься, — сказал Мьёльнейр.
— Я не пялюсь.
— Ты глазами сейчас дырку прожжёшь.
— Что это?
— Украшение.
— Не похоже.
— Ты всё время говоришь, что вещи не похожи на то, чем являются.
— Потому что часто так и есть.
Мьёльнейр взял кусок хлеба.
— С тобой трудно есть.
— Почему?
— Ты заставляешь думать.
— Прости.
— Не прощу.
После еды Торгрим снова рассказывал историю. На этот раз медведь уже стал размером с маленький дом и, по словам рассказчика, умел откусывать топоры. Дети слушали с восторгом. Взрослые делали вид, что не слушают, но смеялись в нужных местах.
Потом пел старый Скалли.
Голос у него был низкий и треснувший, как лёд весной. Он пел о корабле, который ушёл за северный мыс и вернулся через семь зим с мёртвой командой и полным трюмом серебра. Мьёльнейр слышал эту песню много раз, но всё равно слушал. В хороших песнях конец не портился от того, что ты его знаешь.
Ильгербер сидел тихо.
Слишком тихо.
Мьёльнейр толкнул его плечом.
— Ты опять думаешь.
— Бывает.
— О чём?
— О кораблях.
— Лучше думай о еде.
— Ты думаешь за двоих.
— Поэтому мы оба ещё живы.
За главным столом разговоры стали тише.
Саарем говорил. Отец слушал. Бьёрн хмурился. Мать, сидевшая слева от ярла, держала лицо спокойным, но Мьёльнейр видел, как её пальцы медленно сжимают край кубка.
Мать звали Астрид.
Она редко повышала голос. И почти никогда не спорила при людях. Но в Хельмгарде все знали: если ярл — камень крепости, то Астрид — дверь, через которую проходят или не проходят беды.
Однажды пьяный рыбак сказал при ней, что женщины не должны вмешиваться в дела кланов. На следующее утро он сам попросил прощения. Никто так и не узнал, что она ему сказала.
Сейчас она молчала.
И это почему-то тревожило сильнее крика.
Мьёльнейр пытался услышать разговор, но Торгрим как раз дошёл до места, где медведь напал с крыши, а зал ревел от смеха.
— ...южные города не станут ждать, — донёсся голос Саарема.
— Север не торгуется под угрозой, — сказал отец.
— Это не угроза, ярл. Это голод.
— У нас свои зимы.
— У нас свои.
Бьёрн что-то буркнул.
Саарем улыбнулся.
— Я знаю, что ваши льды держат мир.
— Ты ничего не знаешь о наших льдах, — сказала Астрид.
Голос её был негромким.
Но за главным столом стало тихо.
Саарем склонил голову.
— Возможно, госпожа. Но я знаю, что без Чёрной Воды на юге встанут машины. А когда машины встанут, люди начнут умирать.
Машины.
Мьёльнейр переглянулся с Ильгербером.
Это слово они слышали редко. Оно принадлежало югу, как песок, жара и странные вина. В Хельмгарде машины были разве что у мельника, и то это называлось мельницей.
— Что за машины? — прошептал Мьёльнейр.
— Не знаю.
— А выглядишь так, будто знаешь.
— Я выгляжу так, когда хочу знать.
Саарем продолжал говорить тише, и слова снова потерялись в шуме зала.
Ночь опустилась рано.
Зимой она всегда делала это без спроса.
После ужина людей стало меньше. Дети засыпали прямо на лавках. Дружинники расходились по своим местам. Чужаков увели в гостевой дом под присмотром двух стражей, хотя называлось это гостеприимством.
Мьёльнейр и Ильгербер вышли наружу.
Во дворе было темно. Снег перестал. Небо очистилось, и над Хельмгардом раскрылись звёзды — яркие, холодные, такие близкие, будто их можно было сбить стрелой.
Море шумело внизу.
Ветер изменился.
Мьёльнейр не сразу понял это. Просто стало иначе. Не холоднее. Не громче. Иначе. Словно фьорд повернул голову и прислушался.
Ильгербер уже смотрел на север.
— Что?
— Чувствуешь?
— Ветер?
— Да.
— И что?
— Он сдвинулся.
Мьёльнейр вздохнул.
— Ветер постоянно сдвигается. На то он и ветер.
— Не так.
Брат говорил тихо.
Без страха.
Но слишком серьёзно.
Мьёльнейр хотел пошутить, но не стал. Иногда даже он понимал, когда шутка будет лишней.
Они поднялись на стену.
Одд сидел у ворот, но не ругался. Это было тревожным признаком. Старик смотрел в темноту фьорда. Копьё лежало у него на коленях, рука на древке.
— Шторм? — спросил Ильгербер.
Одд не сразу ответил.
— Может быть.
— Когда?
— Море само скажет.
— Оно уже говорит?
Старик повернул голову и впервые за день посмотрел на него без насмешки.
— Ты слишком много слушаешь для мальчишки.
— Это плохо?
— Это опасно.
Мьёльнейр поёжился.
— Все сегодня говорят загадками. Можно кто-нибудь просто скажет: да, будет шторм, или нет, не будет?
Одд хмыкнул.
— Будет.
— Вот. Спасибо.
— Только не знаю когда.
— Ты испортил хороший ответ.
Старик снова посмотрел на фьорд.
— Хорошие ответы редко живут долго.
Братья постояли ещё немного.
Внизу темнела вода.
Далеко у причала покачивался южный корабль. На нём горел один фонарь. Маленькая жёлтая точка в чёрном мире.
— Завтра пойдём к ловушкам? — спросил Мьёльнейр.
Ильгербер молчал.
— Если шторм не придёт, — добавил Мьёльнейр.
— Пойдём.
— Торвальд наверняка попрётся первым.
— Тогда надо раньше.
— Ты опять хочешь разбудить меня до рассвета?
— Да.
— Ненавижу тебя.
— Нет.
— Иногда.
— Тоже нет.
Мьёльнейр хотел возразить, но не нашёл убедительных слов.
Они стояли плечом к плечу.
Одинаковые на вид.
Разные внутри.
Под ними шумело море. Над ними холодели звёзды. Позади спал Хельмгард — каменный, упрямый, родной. Впереди лежал фьорд, а за ним северные воды, острова, льды и всё то, о чём взрослые говорили вполголоса.
Мьёльнейр не думал о будущем.
Будущее было словом взрослых.
Для мальчишек существовало завтра.
Лодка.
Ловушки.
Торвальд, которого надо опередить.
Холодное утро.
И брат рядом.
Этого казалось достаточно.
Когда они вернулись в длинный дом, огонь в очаге уже опал. Люди спали, накрывшись мехами. Мьёльнейр рухнул на лежанку и почти сразу почувствовал, как усталость затягивает его вниз.
Ильгербер лёг рядом.
Некоторое время он ещё не спал.
Мьёльнейр знал это, хотя не смотрел.
— Эй, — пробормотал он.
— Что?
— Если завтра опять принесёшь горячий отвар...
— Да?
— Предупреди, что он горячий.
Тихий смешок в темноте.
— Нет.
Мьёльнейр улыбнулся с закрытыми глазами.
Снаружи ветер скользнул вдоль стен Хельмгарда и ушёл к морю.
Где-то далеко, за фьордом, во тьме шевелились облака.
Но в длинном доме было тепло.
Пахло дымом, шерстью и хлебом.
И какое-то время весь мир помещался между двумя лежанками, где спали братья-близнецы, ещё не знавшие, что обычные дни иногда запоминаются не потому, что были счастливыми.
А потому что стали последними.