Читатель, ты заходишь в ленту с Креативами для восхищения, восторга, критики и порицания. Основная лента будет закрыта для комментариев, пока администратор не сделает форму голосования скрытой. Читаем вступительное слово, не прерываем стартпост дурацкими вопросами, замечаниями и недоумением! Если вы проголосуете сейчас, голоса обнулятся после перенастройки формы опроса. Критиковать авторов можно пока в стартовом посте ЗДЕСЬ
Во внеконкурсной ленте голосование будет открыто. Там можно отрываться сразу. ВНЕК
Напоминаю, тема-янус – Гениальный Конструктор/Как тесен Мир. Можно совмещать направления либо выбрать одно. Для усложнения задания было выдано дополнительное условие для построение сюжета: цитат(а)ы. Те, кто не втиснулся в основное или дополнительное условие, либо не выполнил стандартное правило ККК, по разным причинам, попали во внеконкурсную ленту, которая будет комментироваться одновременно с основной.
Итак. Читатель, у тебя есть три голоса-выстрела для выбора. Не торопись! Читай медленно и вдумчиво, делай выбор осознанно.
Деанонимизация автора, в любой форме, ведет к снятию рассказа с конкурса. Поэтому тщательно взвешивайте ответные комментарии перед публикацией. Нежным и трепетным гениям дам совет запастись пипеткой с успокоительными каплями и цистерной чувства юмора. Автор, не надо вспыхивать и взрываться в топике, хлопая дверью и размещая рассказ везде, где его оценят выше (дороже). Этот сайт непредсказуем. За это мы его и любим.
Если хочется большого и чистого, пойдите в зоопарк и попроситесь вымыть слона.
В одном уездном городке неспешно протекала жизнь. Уездный – это тот, из которого уехали или собираются ухать. Этакий АнтиОмск. Однако большинство не собирается никуда уезжать; один постоянно прощается, но не уезжает, хотя провожают и посылают его регулярно.
В этом удивительном городке проживают совершенно разные личности. По одной стороне улицы может проехать автомобиль, из которого будет звучать Metallica Eye of Beholder, что само по себе удивительно - даже в мегаполисах обычно слушают две затертые до дыр баллады от Джеймса Хетфилда и ко. По другой стороне может проехать велосипедист, придерживая магнитофон одной рукой на плече, из которого может играть что-то невнятное, типа: - « Комбат, батяня, батяня вомбат». Также по этой же улице может пройти лошадка с рыжей гривой, которая весьма охоча до людской речи, хорошо понимающая русский язык. Когда она слышит красивый речевой оборот, то одобрительно качает головой; когда слышит безграмотную речь и англицизмы то морщится, как от зубной боли; от смешной шутки может и взоржать. А иной раз и зебра может пройтись по дороге, с летающими вокруг неё пчёлами и осами, подгоняемые шершнями.
Очень много грамотных людей, уважающих родной язык. Романтизм, натурализм, соцреализм, документализм, фантастика им не чужды. Абстракция- своеобразное слово, тут из детских кубиков с буквами Ж.О.П.А могут выложить слово «Вечность». Даже латинский язык – не пустой звук: Femina in vino-non curator vagina.
Ну а про писателей поговорить- хлебом не корми: — На небе только и разговоров, что о Гоголе. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, который недавно был рукописью, как он тает в камине, рассыпаясь на отдельные вспыхивающие страницы. И еле видимый свет от дотлевающих кусков бумаги с чернильными буквами, словно от свечи, горит где-то в глубине…
Нравы в городке довольно свободные, порнуха не в запрете. Хотя давеча один эмпирический рифмоплёт состряпал весьма еротишный опус, так ему тут же напихали вареников по самое не балуй. И поделом, ибо нечего. Любитель столбиков, ха-ха, отхватил от столбофилов. Наверняка писал ярко, в пьяном угаре, но по трезвому прочтению яркость куда-то улетучилась. Ну а в целом нравы свободные.
На улице Весенней, которая раньше называлась Греческая, в конце, в самом-самом конце стоит дом, который почему-то называется дом «11 июня». Постоялец славен тем, что временами транслирует люду тексты из параллельной вселенной, выдавая их за свои, аки ведьма средневековая, хотя своих слов при этом совсем и нет. Какая уж тут ведьма, максимум- участник шоу экстрасенсов за номером 1764…
В одном из домов проживает старый сумасшедший дед. Он был старый, сумасшедший и дед, поэтому так и называл себя - старый сумасшедший дед. Весьма креативный. Хотя чего ещё можно ожидать от старого сумасшедшего деда?
Многие в городке придерживаются здорового образа жизни, у них табак не в почете. Самосад- мутная тема, фальшивая, много ненастоящего. Как вдохнешь- так в дымном угаре на тебя может броситься зубастое аморфное нечто! Можно было бы это всё зарифмовать, но увы, не моё.
Поэтому жители городка предпочитают натуральный продукт, синтетический продукт подвергается острастке и порицанию, так ему и надо. Еда должна быть от души, настоящей, душевной, живой. Из самых корявеньких яблочек получается самое душистое варенье
Местный блюститель нравов, большой поклонник «Звездных войн» отождествляет себя с Оби Ван Кеноби. Правда не понимаю, почему именно Обь, а не Бия и Катунь, к примеру. Занимается охотой на ведьм, но пока только попадаются нерадивые студенты и завсегдатаи дешевого юморного шоу. Хотя однажды попался один атеист, который каялся, чудеса. С ведьмами не очень, а вот вампиры и драконы присутствуют, даже самогон разговаривает и ведет беседы с мудрым незирохом. Вампир, кстати, не из Трансильвании, а вполне себе местный, о чем сам и заявляет. Флора и фауна представлены рыжим простым котом, которого так и зовут- Простачок и галлюциногенными грибами. Грибы, выделяя псилоцибин начинают задавать вопросы космического масштаба, например как увязать тесность мира и сосцы… Кот хоть и не Бегемот, но к нему заходит Фагот с замечанием: чтобы пить водку, необходимо мужество. А так они-с обычно предлагают дамам чистый спирт.
А вот и наш главный сегодняшний герой- Аркадий. Он знаменит тем, что крайне высокого мнения о себе, любимом и чрезмерно низкого мнения обо всех, кто не согласен с его точкой зрения о нём самом. Из-за своей необычной, подпрыгивающей походки и своеобразной манеры отрывисто говорить (похоже на чик-чирик), он смахивал на воробья; поэтому его называли «Аркашка- чиркашка», либо сокращали до гордого прозвища Чиркаш. А после случая, о котором жители городка гудели неделю - кто же в пьяном угаре сломал забор Прасковье Никитичне?- Знамо, чиркашина работа - его стали звать Чиркашин. Некоторые даже думали, что это его реальная фамилия. Мда. Ему не хватало внимания со стороны окружающих. Любимым занятием Чиркашина помимо(слитно) подглядывания через забор к соседям, кидаться в них навозом. Правда, его очень злило, что мерзкие соседи не обращают внимания на навязчивого вуайериста, а подкинутый навоз используют по назначению - удобряют грядки на своем трехполье. Посему его мозг лихорадочно трудился и выдавал различные версии, как же лучше напакостить соседям, однако ничего подходящего не приходило. И вот, однажды летом его осенило - катапульта! Гениальному конструктору пришла гениальная идея! Он читал исторические книжки с картинками и знал, что были такие орудия в стародавние времена. Это то, чего он так долго ждал. Руками много навоза не накидаешь, а тут техника, совсем другое дело. Очень возрадовался своему озарению и начал прикидывать, как это всё организовать. Он был очень начитанным и грамотным, но всё же гуманитарием. Максимум, что он смог придумать - это положить лицо неопределенной национальности на бок, на него сверху доску, в меру длинную и широкую, очень похоже на детские качели. Образец изделия №К естественно был ориентирован в сторону ненавистных соседей. На дальний от соседского забора край доски, который возлежал на земле, поставлялся заряд навоза; другой край доски, приподнятый вверх, был предназначен для самого Чиркашина, который с разбега должен был прыгать на этот конец доски и приводить в действие шайтан-механизм для запуска заряда в столь желаемую цель. Чиркашин был очень доволен своей идеей и своей гениальностью.
Вечерело. Дождавшись, чтобы соседи все были дома, Чиркашин начал полевые испытания. Подготовил множество зарядов различных форм и веса, что, по его мнению, должно выражать разные типы снарядов- бронебойные, фугасные, может даже зажигательные, если получится поджечь. Расчертил себе дорожку для разбега, написал там «Старт» и подготовил стартовые колодки, не хватало только стартового пистолета. Надев майку-алкоголичку и чистые старые спортивные трусы, он начал своё грязное дело. Достигается упражнением. Разбег-толчок- прыжок-запуск, разбег-толчок- прыжок-запуск, разбег-толчок- прыжок-запуск…
Всё же гуманитарный склад ума оказался больше складом. Ему постоянно чего-то не хватало: то неверно оценил вес заряда, то неправильно выставил плечо на катапульте, то ошибка в расчетах силы прыжка для запуска - и заряд, который должен был взлетать под углом около 45 градусов и лететь куда задумано, запускался совсем под другим углом, около 85 градусов и попадал в самого Чиркашина, который после дюжины запусков оказался весь в навозе, чего он явно не ожидал и находился в прострации от непонимания, почему орудие работает не так, как надо. Из прострации его вывел заразительный смех поганых соседей. Соседи теперь сами прильнули к забору и получали огромное удовольствие от просмотра, где ещё такое увидишь? Наперебой давали рекомендации, соревнуясь между собой, чей совет будет смешней и дружно смеялись над всеми предложениями. Ему предлагали для этого сериала стрелять мороженым навозом и устроить пургу. Предположили, что Чиркашин канделябром рисовал на кульмане биссектрису, но получился катехизис. После одного из комментариев Per rectum ad astra соседи просто повалились от смеха, а Чиркашин покраснел от злости, стал грозить кулаком и кричать, что они его еще не знают, но они его обязательно узнают, он им ещё покажет, подлецам… Если хочется большого и чистого, пойдите в зоопарк и попроситесь вымыть слона. Если хочется маленького и вонючего - просто посмотрите на смрадного гения. Так и живём.
Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою.
- Ты опять накрасила ногти этим ярким лаком? – глаза Ахмада сверкали, искры из них как будто хотели поджечь монобровь, сурово свесившую свои особо длинные отростки над переносицей и веками. Он наклонился близко-близко к ней, и, дыхнув какой-то непонятной гадостью ей в лицо (наверное, новый снюс), со зловещей доверительностью произнес: – Кого ты ждешь? Мужика? Через балкон к тебе залезет, да? Или через окно? Тяжелый кулак, обильно покрытый черными жесткими волосами, стукнул по столу, и крепкая столешница в очередной раз застонала, но выдержала. «Сначала он проломит стол, а потом – мой череп», - эта мысль пронеслась в голове Амалии отчетливо, как никогда.
А как все начиналось! Ну как красиво все начиналось! Волшебно ж, мать его, начиналось! Ахмад напоминал восточного принца то ли из какого-то диснеевского мультика, то ли из «Великолепного века». Щедрый, веселый, с брутальной чертовщинкой и пронзительными карими глазами. А как он ухаживал! Ну как он ухаживал! Эти стихи с признаниями, эти цветы, эти ночные поездки на машине через весь город – с шумным бибиканием, выстрелами и криками про вечную любовь. Мама и подруги предупреждали ее, некоторые знакомые презрительно косились и называли оскорбительным словом на букву Ч, но разве она их слушала! Ахмад – не такой, у них все будет иначе. Иногда, конечно, повышает голос или ревнует – но это от восточного темперамента. А эти все… пусть завидуют молча ее восточной сказке.
Сказка кончилась, как только из статуса девушки она перешла в статус сожительницы, или, как модно сейчас говорить, гражданской жены. Признания заменились приказами, а приходил Ахмад теперь не с цветами, а с толпой друзей. Надо было бегать вокруг них, подавать им еду, в разговоры не вступать, а потом, когда они изволят разойтись по домам (обычно – очень поздно), мыть гору посуды и драить полы от плевков снюса, который так любили Ахмад и вся его восточная компания. Но друзья и снюс оказались даже не цветочками, а бутончиками, которые распустились в страшную, абсурдную и дикую ревность. Сначала ревность выглядела как забота о приличиях: это не носи, то не надевай – слишком коротко, или ярко, или обтягивает, или открыто, или черт знает как, но не так. Не используй косметику – мы теперь вместе, тебе некого завлекать. Или есть кого? – с этим вопросом Ахмад обязательно нависал над ней, касаясь щетиной ее щеки, что почему-то очень пугало.
Дальше – больше. Супруг приказал (именно приказал) ей уволиться и запрещал куда-нибудь выходить без его сопровождения, потом выходить из дома вообще. Все попытки поговорить заканчивались скандалами: он крушил мебель, пинал стены и пару раз – саму Амалию. Это было страшно и обидно - она и в мыслях не имела изменять любимому. Но тот, казалось, все больше сходил с ума. Он отобрал у нее телефон, не разрешал видеться с подругами, а с мамой и сестрой – только в его присутствии. И вот сегодня новый виток: сидя дома, она решила накрасить ногти, всего лишь накрасить ногти – и вот результат. Что же будет потом?
Первая мысль – надо бежать. Но куда? В однушку к матери и сестре, к насмешкам соседей - вот, теть Валя из тридцать второй явно ждет материала для сплетен. Нет уж, она будет жить с Ахмадом, в этой красивой съемной двушке, пока не придумает, куда и как ей уйти. Но так существовать невозможно! Этот душащий контроль, снюсы с друзьями и друзья со снюсами, скандалы и подозрения на пустом месте. Обидные подозрения! Вот что: если он ее жизнь превращает в пытку ревностью, то пусть хотя бы не зря. Надо изменить. Отомстить. И пусть его красивая брюнетистая голова с орлиным профилем украсится ветвистыми рогами, как у этого… козлотура или кто там у них водится. Но как можно изменить, если он никуда не разрешает ей выходить? Может, хотя бы в подъезд выскочить и там по-быстрому... да хоть с кем. Лишь бы отомстить! Ладно, теперь у нее есть цель, и она ее достигнет!
Все эти мысли пронеслись в голове Амалии, пока сожитель грозно дышал, нависая над ее маленьким худеньким телом. Она выскользнула из-под его разгоряченной туши и пошла в туалет. Но не плакать, как всегда, нет. Обдумывать план мести. Унитаз теперь казался ей, действительно, белым другом – единственным, кто узнает ее тайну, у них будет заговор против ее загорелого ревнивца.
Закрыв за собой дверь туалета, на наружной стороне которой зачем-то висела какая-то фетва (фетвы висели почти везде), Амалия услышала легкое постукивание по трубам. Оно было и раньше, но не привлекало внимания, а теперь показалось, что это как будто знак или шифр, повторенный несколько раз и обращенный именно к ней. И она слегка постучала в ответ. Чувство ритма у нее было врожденным и память на звуки хорошая – не зря училась в музыкалке целых два года, поэтому ответила она так же, как услышала: три коротких, потом еще короткий, длинный, короткий, длинный, три коротких ( ... . -.- ...). Отстучав таким образом, она улыбнулась и села на белого друга. И тут внизу, где плескалась вода, она почувствовала непонятное шевеление. Словно какой-то юркий зверь пробивался к ней через канализацию. Она немного привстала и увидела, как оттуда, словно мини-кракен, вылез самый настоящий мужской член. Без сомнения, это было не что иное, а именно он. «Как так, - удивилась Амалия, - наверное, у соседа снизу очень длинный, вот он позвал меня по трубам, я ответила, и теперь…» Она протянула руку и слегка, с опаской, словно боясь спугнуть, погладила упругую розовую головку. Это была самая настоящая головка самого настоящего мужского члена! Вот и решился вопрос, как отомстить Ахмату! Победно улыбнувшись, она подняла юбку выше (эту дурацкую длинную домашнюю юбку) и с силой села на «кракена», а потом резко сжала бедра. О, она проявила все свои способности «наездницы», а адреналин от того, что Ахмад может что-нибудь заподозрить, делал ее удовольствие еще острее. Она закусила рукав кофты (этой дурацкой длинной кофты), чтобы не было слышно ее довольных стонов. Когда все кончилось, она тщательно вытерлась туалетной бумагой, которую спрятала в складки юбки – потом незаметно завернет в газету и выкинет в ведро на кухне, а то кто этого Ахмада знает, вдруг начнет проверять содержимое ведра в туалете!
Она вышла из санузла радостная и спокойная и, едва сдержав ехидную улыбку, посмотрела на Ахмада, который уже успокоился после приступа ревности и смотрел в ее сторону немного виновато. Амалии было все равно. Месть состоялась.
Женщина решила полежать и обдумать произошедшее в маленькой комнате. Там не было люстры, а на ее месте на потолке зияла большая дыра. Она уже давно просила Ахмада решить этот вопрос, но тот не особо шевелился. Это комната была как бы Амалии, а зачем он будет думать о женском комфорте? «Это было чудесно, - подумала женщина, -надо будет как-нибудь повторить. Какой там шифр? Три коротких, короткий, длинный, короткий, длинный, три коротких?» И она, тренируя мышечную память, тихонечко постучала по трубе. Иуслышала ответный стук! Удивилась, постучала еще, стук повторился, и через пару минут в отверстии, где должна была быть люстра, показался мужской член. «Наверное, у соседа сверху тоже очень длинный!» - радостно подумала Амалия и пододвинула стремянку к центру комнаты. Она знала, что делать, это она умела, Ахмад и те, кто были до него, всегда были довольны. С трепетом во всем теле взобралась на стремянку и прикоснулась к гостю губами… Когда тот благодарно извергся в ответ на ее старания, она, вытирая лицо, быстро спустилась со стремянки и поставила ее на место. Это было волшебно! За сегодня она дважды наставила рога своему ревнивцу, а он даже не заподозрил. И не заподозрит, идиот носатый! Ха!
С тех пор в их семье появилось какое-то подобие гармонии. Она больше не боялась сцен ревности, перестала оправдываться, просто после вспышек и криков спокойно шла в туалет. Ахмад, наивный, думал, что она там плачет, и эта мысль грела его извращенное чувство мужского достоинства. Но Амалия стучала по трубе особым шифром и с большим энтузиазмом наставляла неблаговерному рога. А потом шла в комнату без люстры, снова стучала по трубе, и рога становились еще ветвистее!
Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет.
... А мы всегда этот портвейн у местных брали, прикинь? У них перегонные аппараты с баклагами прямо в поле стояли, у виноградников. Такую чистую спиртуху мало где найти, понимашь? Вставляет не по-детски, аж небо в алмазах…
Я медленно выплывал из сна, в котором били хвостами рыбы в прозрачном роднике. И солнце прыгало такими мелкими кусачими зеркальцами, отражаясь в пузырьках воды на поверхности. Где это я? Стук-стук. Поезд? Колёса тарахтят на стыках рельс, внизу брякают тарелками – или рюмками? – соседи, переговариваясь и посмеиваясь. Я куда-то еду. Проснуться, проснуться, проснуться…
… Короче, перебухались мы на совесть, Игорян, не поверишь. Даже на вызовы прапора по рации не отвечали… Пока он сам к нам не нагрянул, в пять утра! И отымел нас по полной, гы-ы-ы…
Да что здесь происходит, блин?! Я попытался приподняться, путаясь в накинутой на голову простыне (?) и тут вдруг… Вдруг поезд тряхнуло, запели-заскрипели тормозные колодки, завыла сирена. И я грохнулся со своей верхней полки вниз, на головы сидящих на нижних полках. Но почему-то не ударился жёстко, а нырнул в холодную воду, к рыбам, которые испуганно порскнули в разные стороны, пытаясь уйти от моего бьющегося тела. Холод и темнота… Рыбы, рыбы… Рыбалка? Я ехал на рыбалку? Один?
- Эй, вы меня слышите? Вам надо проснуться.
Вокруг царила темнота, плотная, могильно-склепная. Я силился открыть глаза, чтобы понять, где нахожусь, но веки словно залило жидким цементом. Черноту пытался разбить женский голос, звонкий, как колокольчик. Голос дрожал и трясся, вырывая меня из-под теплого покрывала и вдруг перешёл на визг. Как будто острое лезвие вонзилось в голову и погружалось глубже… глубже… Тональность визга изменилась, он превратился в гудение. Молния сверкнула перед закрытыми глазами, и я понял, что это не визг, а боль. Там, в глубине черепной коробки разгорался огонь, а вокруг столба пламени толпились чёрные фигуры, размахивая… Крыльями? Плащами? Мечами?
- Воды… потушите… Прогоните их, прогоните… Я не понимал, слышит кто-нибудь мои просьбы или нет. Шептал ли или кричал в голос. Еще раз сверкнуло внутри меня, взорвалось и разбрызгалось стеклянными шариками… и погасло. Я отключился.
«…Пошел котик во лесок – принес котик поясок, А ребятушки отняли, да и Коленьке отдали…»
Поющий голос журчал и струился, разгоняя темноту, но мне почему-то было страшно открывать глаза. - Коль, надо проснуться. - Ба, - прошептал я, улыбаясь, почти не разжимая пересохших губ. – Ты здесь? Правда, ты со мной? - Конечно, с тобой. Я всегда с тобой. Давай, вставай, а то пенок в молоко накидаю. Она ворчала, а в меня медленно вползало солнце. Гудение слышалось где-то отдаленно, тихо, словно урчал включенный кондиционер. Но краем внутреннего глаза, на периферии, я видел черные фигуры в плащах-палатках, которые покачивались и дрожали, расплываясь.
…Пошел котик на торжок – принес котик пирожок, А ребята отняли, да и Коленьке отдали, - мурлыкала Ба песенку, которую я не слышал… сколько лет я её не слышал? Что-то звякало в отдалении, пахло сеном и молоком, хлопали крыльями птицы, ме-ме-кали козы.
- Ба, где мы? - Мы здесь. Где тебе не больно. Мир слишком тесен для всех, мальчик мой. - Я люблю тебя, Ба. Можно, я приеду? - Приедешь, конечно. Просыпайся. К-шш, безголовые, - шикнула бабушка на черных. Они растворялись седой дымкой, повизгивая, обмениваясь меж собой непонятной для меня информацией. От них разило холодом и тоской… необъятной тоской. Ба гладила меня по голове, и боль – этот невыносимый скрип, перемежаемый гудением - уходила.
- Надо было в областную отправлять, Виктор Анатольевич, - сбивчивый шёпот. Что-то он мне напоминает, шёпот этот. - Какая областная, Вера? Вертолётом, что ли? Погоду видела за окном? Деревья ветром сносит. До утра дотянуть его надо. А там в профильную… Если повезёт. Если вывезет. Ослепительный свет выжигает глаза. Надо мной склоняются фигуры. Но не в чёрном, слава Богу. Белые пятна лиц, без носа и рта. Ааа, маски. Фигура, что выше, копается где-то там, в моей груди. Мелкая подаёт старшей что-то брякающее и блестящее. - Нееееет, - из меня вырывается только гудение. Низкое, шипящее. Я - самолёт, пытающийся вырулить на посадку, но диспетчер не даёт разрешения. Дай мне уже сесть, дай!
- Виктор Анатольевич! Он смотрит на нас! – мелкая, испуганно. Голос, как колокольчик. - Вера, успокойся! Держи тампон. Игорь, что с ним? Откуда-то сзади придвигается еще одна статуя в маске. - Глубокий, все нормально. Давление в норме, ритм хороший, тяните его. - По всем показателям он должен быть уже мёртв, - ворчит высокий. Жидкий цемент снова заливает глаза, и я проваливаюсь в никуда.
- Колька, паршивец! А ну-ка, брысь с крыши! Это уже дед Матвей орёт. Подумаешь, всего-то метра три высоты. Нам, лётчикам, три метра – фигня-фиговская. Я поджимаю ноги и прыгаю в копну сена, сваленную у задней стены дома. Уууух! Круто. - Колька, а ну иди сюда! Ремня тебе выпишу, жопотрясу эдакому! Когда дед сердится, лучше не попадаться ему в кипяток. Я ныряю под занесённую с солдатским ремнём руку и несусь к открытой калитке, возле которой стоят, разинув рты, соседка Агаша и ее дочь Вера, приехавшая, как и я, на каникулы. Бабушка хохочет, выглядывая из окна веранды, и кричит «а по жопе?!» Дед сначала бросается за мной, а потом спотыкается о брошенные на землю грабли, бьёт ими себя по лбу и останавливается, тряся головой.
- Эх, я тебе отсыплю вечером, индюк ты безголовый, - грозится дед Матвей, но я уже лечу по улице, вниз, к реке, а за мной стрелой летит Верка. Вчера мы с ней целовались в лодочном домике, у пристани. Ну, что сказать? Странно… но приятно. - Колька, ты дурак дураковский! – выдохнула она, когда мы плюхнулись с разбегу в теплую воду. – Ну… дурак же! - Зато не поротый, - смеялся я, брызгая в неё водой с кусочками солнца. Потом обнял и… поцеловал. Крепко, как будто боялся, что она вырвется и убежит. - Дурак, - тихо повторила она и зажмурилась. - Давай в следующем году снова встретимся, а? Никаких путешествий в далёкие страны, только сюда. - Давай, - согласилась она. Откинула голову, подставив лоб горячему солнцу, и засмеялась звонко, как колокольчик.
Я плыву в лодке, лёжа навзничь. Вера сидит на корме, заплетая ромашки в причудливый венок, и тихо напевает: …Пошел котик за гору – принес котик сон-дрему, А ребята отняли, да и Коленьке отдали…
- Вер, я в следующем году не смогу приехать. Поступаю в академию Можайского, в Питере. Ты будешь меня ждать? Я обязательно вернусь. - Хочешь быть лётчиком, как дедушка Матвей? Она испуганно смотрит на меня. Глаза синие, как вечернее небо над рекой. - Конечно, буду ждать, Коль. Я же… - Я тоже. Иди сюда.
Тихо пищит какой-то прибор у кровати, сканируя пространство. Я с трудом поднимаюсь со дна, из тяжелой мутной воды, в которой плыву вечность, и скашиваю глаза на черную фигуру в изголовье. Она мерцает и переливается, вызывая то самое гудение-боль, потом делает шаг к кровати. - Нееет, - шепчу я пересохшими губами. – Убирайся, сука. Писк прибора учащается, становится пронзительным, в комнате распахивается дверь. Надо мной склоняется та, мелкая, из операционной палаты. Из-под медицинской шапочки светятся синие, как вечернее небо, глаза. - Ве-ра? - Сейчас, сейчас, Коль… Капельница, будет сначала холодно, потом теплее… Иди ко мне.
Мне холодно. Я так устал плавать в мутной жиже. Я хочу летать! И эта черная тварь, висящая над головой, пытается вползти в меня, словно паук. Щекочет шею, дёргает за ухо. - Не смей засыпать! Не отключайся! Я цепляюсь за её взгляд, за это сумеречное синее небо, в котором отражается солнце. Рядом с ней появляются дед Матвей и Ба. - Ремнём! – дед грозит мне кулаком. И улыбается.
Я снова плыву в старой деревянной лодке, под жарким палящим солнцем, а рядом со мной лежит девочка, к которой я когда-то обещал вернуться.
Максим Павлович, высокий, лысый мужик, заглушил двигатель старенького «Мерседеса». Машина издала звук, похожий на чих, и затихла. Он поправил малиновый пиджак, который подарила мать покойница,ещё в двухтысячных, и тяжело вылез из салона. Центральный рынок гудел. Пахло жареным луком, сырой рыбой и лавровым листом. Обычно здесь всё шло размеренно: продавцы стояли у прилавков, покупатели толкались, цыгане клянчили у зевак. Но сегодня что-то пошло не так. Народ столпился у небольшого помоста возле фонтана, который давно не работал. Максим Павлович нахмурился. Арендаторы жалуются на стоимость аренды площадей. Надо напомнить Семёну, громиле - мяснику, что он должен за два месяца, и прогнать цветочницу, котораявечно воруетпродукты из соседнего магазина. Толпа мешала проходу. Он, привыкший к порядку, шагнул вперёд, расталкивая плечами.
— А ну, разойдись! — крикнул он. — Чего столпились? Или халяву дают? Люди оглядывались, но расступались неохотно. Кто-то шикнул, кто-то перекрестился. Пройдя сквозь живое кольцо, Максим Павлович увидел причину возникшей очереди: на низком ящике сидел старик. Лицо у деда было сморщенное, глаза светлые и голубые. Положив руки на колени, он внимательно слушал народ. Рядом на корточках сидела бабка с клетчатой сумкой, молодая мать с ребёнком на руках, даже сторож дядя Саша, который никогда не отходил от своего поста, стоял тут же, сняв кепку. Максим Павлович подошёл ближе.
— Дед, чего тут расселся? Это частная территория. Аренду платил? — грубо спросил он. Старик поднял голову, посмотрел на Максима Павловича долгим взглядом. Максим Павлович скривился. Он терпеть не мог попрошаек. У него мать, царство ей небесное, хоть и еврейка, но с детства учила: «Максик, деньги надо делать, а не слюни распускать. Каждый умирает в одиночку». Он уже хотел взять деда за шкирку и выставить за ворота, но его остановила молодая мать, та самая, что стояла с ребёнком.
— Не трогайте его, он святой человек! — выкрикнула она. — Вчера моему Никитке он сказал, что болезнь отступит, и правда — врачи подтвердили! — Святой? — Максим Павлович усмехнулся, но на душе стало неспокойно. — Цирк, а не святой. Дед, слушай: вали отсюда, пока я полицию не вызвал.
Старик медленно поднялся, опираясь на палку, и подошёл к Максиму Павловичу вплотную. Мужик был на голову выше, но почему-то почувствовал себя маленьким. — Ты каждый день таскаешь мешки с деньгами, а спишь в пустом доме, — сказал дед тихо. — Мать свою поминаешь, а сам злобишься на весь мир. Сынок, ты не землю купил. Ты себя продал лукавому. Сначала измени себя, и обстоятельства изменятся сами. Отправляйся на святую землю, и покайся.
— Чего? — взревел Максим Павлович, схватив деда за воротник. — Да я тебя… Вокруг ахнули. Кто-то закричал, что нужно вызывать охрану. Но старик смотрел прямо в глаза, и Максиму Павловичу показалось, что он смотрит в своё собственное отражение, в будущее, лет через тридцать. Такой же одинокий, злой, никому не нужный. — Пусти, сынок, — сказал дед спокойно. — Я тебе ничего плохого не сделал. Я просто сказал то, что вижу. Максим Павлович разжал пальцы. Старик поправил накидку и побрёл к выходу. Толпа расступилась перед ним. Мужик как вкопанный, остался стоять, чувствуя, как под малиновым пиджаком колотится сердце.
Подошёл мясник, Семён, потный, с окровавленным фартуком и каким-то свёртком в руке: — Максим Палыч, Вы чего испугались? Деньги собирать будем или как? Максим Павлович оглянулся на пустой ящик, потом на шумящий рынок, на людей. Сглотнул и хрипло сказал: — Семён, молодец. Устал я что-то. Развернулся и пошёл к своей старой машине, чувствуя, как в кармане пиджака тяжело лежит пакет с деньгами. В голове звенел тихий голос старика: «Отправляйся на святую землю и покайся».
****
Судно мерно покачивалось на серой воде. Максим Павлович нашёл место на лавке у борта, прикрыв глаза. Он впервые снял свой малиновый пиджак за много лет и теперь сидел в белой рубашке, набросив на плечи старый ватник, который дал ему один из послушников на причале. Три дня назад он собрал вещи, закрыл свой кабинет и отправился в путь. Местные называли этот остров святым местом, говорили, что там сама земля лечит душу. На пароме было холодно. Максим Павлович зябко повёл плечами и сделал вид, что спит. Рядом, на соседних лавках, сидели трое молодых людей в чёрных подрясниках, послушники. Они возвращались с материка, везли почту. Судно шло до острова четыре часа, и братья коротали время разговорами.
— А ты слышал, что с монахом Лукой было? — спросил один, самый молодой, с редкой рыжей бородкой. — С Лукой? — А что с ним? — переспросил второй, покрепче, с мозолями на руках. — Да он два месяца назад пропадал на три дня. На материк ездил, письмо ждал. Говорят, сам не свой вернулся. Сразу в келью ушёл и молился без перерыва. Он чувствовал что-то. Максим Павлович чуть приоткрыл один глаз, но не шевельнулся. Послушники не обращали на него внимания — думали, что спит.
— И что дальше? — спросил третий, низким голосом. — А дальше случилось ночью, — продолжал рыжий. — В половину второго кто-то постучал к нему в келью. Лука открыл дверь, а на пороге стоит сестра. Видно сразу, не наша, не монастырская, а мирская, видимо, волонтёры. Девушка. Молодая, красивая, вся в слезах и говорит: «Брат Лука, я заблудилась, на острове темно, страшно до дому идти. Пустите до рассвета». А ты же знаешь — женщинам в монастырь вход закрыт, а в келью тем более. — И что Лука? — спросил брат с мозолями. — Прогнал. Сказал: «Иди, сестра, с Богом». Захлопнул дверь и стал молиться ещё больше. И молился до самого дня всех святых. В ту ночь кто был в местах, где расположен «Белый скит», слышали, как он читал псалмы — аж стены дрожали.
— И что, ушла она? — спросил третий. — Ушла. Больше её никто не видел. Ни на острове, ни на материке. Но Лука говорит, что это было искушение. Мол, нечистый её послал, чтобы сломать его. А он устоял. И с того дня в нём сила появилась. Иначе, если пустить девушку в келью, за такой проступок — сразу изгнание, или его ожидало строгое наказание, читать пятьсот молитв в день, до тех пор, пока не будет допущен до причастия. Повисла пауза. Слышно было только, как волны бьются о борт.
— А ты веришь, что это бес был? — спросил мужик с мозолями. Рыжий послушник пожал плечами: — Не знаю. Лука говорит — надо молиться. А верить или нет — дело каждого. — Сильная история, — буркнул третий. Максим Павлович заворочался. Послушники замолчали. Он открыл глаза, посмотрел вдаль. На горизонте уже проступали очертания острова, тёмные скалы скитов. — Долго ещё? — спросил он хрипло. — Минут сорок, — ответил рыжий послушник.
Максим Павлович кивнул и достал из кармана смятую пачку сигарет. Послушники переглянулись, но ничего не сказали. — Вы впервые к нам? — Да, — ответил Максим Павлович, глядя на приближающийся берег. — Пока не пойму, зачем приехал. Послушники замолчали. Каждый подумал о своём.
Через час Максим Павлович стоял на причале, держа в одной руке свою потёртую сумку. Он поднял голову и посмотрел на монастырь. Купола горели под солнцем, и от этого зрелища у него защемило в груди. Не от красоты, а от страха. Он боялся, что ничего не выйдет, что он зря приехал, что дед тот был просто сумасшедшим, а он, дурак, повёлся. Но деваться было некуда. Рынок пустел. Торговцы уходили один за другим. Кто-то говорил, что место «проклятое», кто-то просто не хотел иметь дело с жадным хозяином. Максим Павлович пытался снижать аренду — не помогало. Впервые в жизни он понял, что деньги не решают всё. И от этого было тошно.
В монастыре его встретил высокий монах с седой бородой, отец Игнатий. Он окинул Максима Павловича взглядом, задержался на его росте, на лысине, на животе, на выражении лица и коротко сказал: — У нас тут бездельников не кормят. — Я согласен работать, — ответил Максим Павлович. — Я всё стерплю. И его отправили на ферму.
Послушание ему выпало не из лёгких. Скотный двор находился в пяти километрах от монастыря, где вечно стоял сырой туман. Работал он вместе с двумя молодыми послушниками: Никодимом и Савелием. Те работали молча, но на Максима Павловича поглядывали с опаской. — Ты, брат, главное, бери совковую лопату, — советовал Никодим, щуплый парень с большими глазами. — Тут навоз свежий. Максим Павлович кивнул и взял лопату. Первый день он работал, стиснув зубы. Второй день, уже молча, без мыслей. К вечеру третьего дня он заплакал. У него болело всё тело, руки были в мозолях, но в груди, там, где раньше ныло и давило, стало стихать.
Каждый день он возвращался в келью, падал на жёсткую постель и засыпал без снов. Ни бессонницы, ни телефона до половины второго. Просто, чёрная яма, и утро. Через неделю, после вечерней службы его заметил другой отец, отец Наум. Максим Павлович стоял в углу храма, мял в руках кепку, потому что не знал, куда её деть. Он не умел молиться, не знал слов, просто стоял и смотрел на иконы. Ему казалось, что кто-то смотрит на него в ответ.
— Молись, Максим, — сказал Наум. — Если не умеешь, возьми молитвослов. Ещё через несколько дней брат Максим просто стоял по вечерам в храме, сопел, переминался с ноги на ногу. Потом начал шептать: «Господи, я дурак. Прости меня. Мать бы мной сейчас не гордилась. Научи меня, как надо молиться. Я больше не хочу быть таким». Он пробыл на острове ещё три недели. Убирал навоз. Молился. Каждый день ходил на службу, без пропусков. Когда Максим Павлович уезжал, отец Наум благословил его и дал небольшую иконку Николая Чудотворца. — Держи. В дороге пригодится. И помни: лукавый хитрый. Он не будет ломиться в дверь. Он придёт тихо, незаметно. Максим Павлович убрал иконку во внутренний карман куртки, прямо напротив сердца.
*****
Высокий мужчина в кепке шёл через рынок, щурясь от солнца. Месяц в монастыре изменил его. Он перестал сутулиться, взгляд стал спокойным, а вместо привычной тревоги внутри поселилась тишина. Вдруг он увидел её. Та самая продавщица цветов, Татьяна Ивановна. Она стояла с охапкой хризантем, и ветер трепал её волосы. Максим Павлович остановился. Сердце заколотилось, но не от страха, а от какого-то нового ему чувства. Он знал о ней правду. Каждое утро, в час пик, перед тем как открыть свой киоск, она выносит продукты из соседнего прилавка. Эта женщина была учителем. Муж-инженер умер, а свекровь её с детьми выписала из квартиры, оставила только дом за городом, в котором невозможно жить. Работу учителем не найти, нет свободных вакансий. Вот и решила сменить профессию на цветы. — Татьяна Ивановна, — позвал он, подходя ближе. Она вздрогнула, обернулась. Лицо у неё было бледное, с морщинками возле губ. Красивое, хоть и усталое. — Максим Павлович? Вы ли это? — Она поправила фартук. — Что-то случилось? Может, вы заболели? Вы не похожи на себя. — Татьяна Ивановна, а можно я сегодня вечером к вам приду? На чай, просто так. Помогу вам чего-нибудь по дому. Гвоздь прибить, полку починить. Я умею. Она долго смотрела на него, словно видела впервые. В глазах её мелькнуло удивление. — Приходите, — тихо сказала она. — Полка и правда шатается. А Ванька, младший, всё просит с ним в футбол поиграть. Вечером он стоял перед её калиткой с молотком в одной руке и шоколадкой в другой. Сердце его колотилось от какого-то нового, сладкого чувства. Он, маменькин сынок, боязливый мужик из девяностых, влюбился. В учительницу русского, в воровку, в мать-одиночку. И это было самое правильное, что случилось с ним в жизни.
Участие ИИ - 82% Это сообщение отредактировал Паласатое - 5 июл 2026 в 10:57
1) Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет 4) Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией. 6) Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою. 9) Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже. 2) Мы любим вовсе не тех, кто сделал нам что-то хорошее. Мы любим тех, кому сделали что-то хорошее мы сами.
Посвящается тем, кто держал, не зная об этом и ушёл, не оставив преемника. Тем, кого не хватятся сразу.
В уездном городе Зареченске умер кладбищенский смотритель Егор Савельич, и горожане, узнав об этом, удивились вовсе не смерти — мало ли на свете умирает стариков, — а тому, что, оказывается, он всё это время жил.
Так удивляются, узнав однажды, что старая липа на соборной площади, под которой испокон веку торгуют квасом и семечками, оказывается, не просто стоит себе для красоты, а живёт: пьёт воду корнями, дышит листьями, и каждую весну в ней бродит сок. Никому это в голову не приходит. Липа стоит — и довольно с неё.
Так стоял и Егор Савельич — сорок девять лет. Скончался он в конце октября, тихо, во сне, в ту пору, когда по утрам над рекой стелется белый туман, а на старом кладбище опавшие листья лежат таким плотным слоем, точно земля решила укрыться одеялом на всю зиму. Было ему семьдесят восемь лет, из которых сорок девять он прослужил смотрителем — почти всю жизнь, если не считать молодости да солдатчины.
* * * Народу на похороны собралось немного — впрочем, ровно столько, сколько полагается по чину покойного.
Пришёл почтмейстер — постоял в стороне, поглядывая на часы. Пришёл аптекарь — в новой шляпе, очень прямой и серьёзный. Пришёл учитель гимназии Илья Спиридонович, человек начитанный и потому стоявший немного в стороне от прочих, с видом человека, который понимает больше, чем говорит. Пришли два купца — Гаврилов и Прохоров, — оба в чёрных пальто, оба в одинаковых калошах, и оба, кажется, думали об одном и том же: что вот, дескать, после похорон надо бы зайти к Гаврилову (или к Прохорову) почаёвничать. Пришли несколько старух в тёмных платках. Пришли могильщики — те самые, что копали могилу. И, разумеется, прибежали мальчишки — поглядеть, просто так, из мальчишеского любопытства, которое в этом возрасте сильнее всякой скорби.
Отец Павел отслужил литию, гроб опустили в землю, и народ стал расходиться, негромко переговариваясь о погоде, о ценах на муку и о том, что зима, видать, будет ранняя.
И тут кто-то — кажется, старуха Марфа — спросил: — А кому ж теперь бумаги-то его передадут? — Какие бумаги? — не понял почтмейстер. — Да тетради же его. Отец Павел остановился. — Какие тетради, Марфа Игнатьевна? Старуха перекрестилась привычно и посмотрела на священника с таким удивлением, словно тот спросил, какого цвета небо. — Господи Иисусе... да неужто вы не знаете?
* * * Оказалось — не знал почти никто. Хотя, если разобраться, знали все до единого. Такова уж человеческая природа: привычное она замечает только тогда, когда оно исчезает.
Жил Егор Савельич один, в домике у кладбищенских ворот — домике старом, покосившемся, точно и он, подобно хозяину, давно устал от жизни и хотел только одного: чтобы его не трогали попусту. На следующий день после похорон отец Павел и городской голова Никанор Ильич Бугров отправились туда — описать имущество, как полагается.
Имущества оказалось немного: кровать, стол, печь, шкаф да книги — книг, впрочем, оказалось куда больше, чем ожидали. Но главное было не в книгах. Главное помещалось в задней комнате, и когда Никанор Ильич туда вошёл, он на минуту остановился в дверях, решив было, что старик под конец жизни рассудком тронулся.
Все стены — от пола до потолка — были обклеены листами бумаги. Сотни листов. Может быть, тысячи. Листы соединялись нитями — красными, синими, чёрными, — и на каждом листе были написаны имена, даты, фамилии, и от каждого имени тянулись стрелки к другим именам, так что вся стена напоминала не то паутину, не то карту какого-то неведомого государства. — Это что ж такое, отец Павел? — пробормотал городской голова.
Отец Павел долго молчал, разглядывая исписанные листы, потом подошёл ближе, провёл рукой по пожелтевшей бумаге — и вдруг сделался бледен. — Это мы, Никанор Ильич. — Кто — мы? — Город.
* * * Появился Егор Савельич в Зареченске почти полвека назад — молодой, молчаливый, недавно из солдат. Кладбище в ту пору было невелико: десятка три старых могил, две часовни да старая липовая аллея. Дело смотрителя казалось нехитрым: подправить кресты, скосить траву, следить, чтобы козы не забредали с соседнего выгона.
Но однажды, копая новую могилу, Егор наткнулся на старый, почти стёртый камень. На камне с трудом можно было разобрать женское имя и год — и больше ничего. Он поспрашивал у стариков, кто это была, спрашивал у священника. Никто не помнил.
И тут Егору вдруг стало не по себе — так, как бывает не по себе человеку, когда он впервые задумывается о том, о чём обычно не задумывался. Жил человек, кого-то любил, о чём-то мечтал, чему-то радовался, от чего-то страдал — а теперь от него осталось несколько стёртых букв, да и те скоро сотрутся вовсе.
В тот же вечер он впервые пришёл к отцу Павлу — тогда ещё молодому священнику — и попросил позволения посмотреть церковные книги. — А зачем тебе, Егор? — спросил тот удивлённо. — Имя нельзя терять, батюшка. — Почему же нельзя? Егор подумал и ответил просто, без всякой торжественности, как отвечают люди, для которых сказанное давно стало само собой разумеющимся: — Потому что после имени теряется и человек. Отец Павел тогда только усмехнулся — про себя, конечно, чтобы не обидеть, — и дал книги. А Егор уже не остановился.
* * * Шли годы. Сменялись бургомистры, выросли новые дома на Кузнечной улице, провели через город шоссе на Т., — а Егор Савельич всё сидел по вечерам в своей задней комнате и записывал. Кто кому родственник. Кто кого вынес из горящей избы в позапрошлом году. Кто был свёкром у чьей-то бабки. Кто принял сироту после холеры. Мелочи, тысячи мелочей — из которых, собственно, и состоит человеческая жизнь, только обыкновенно никто этого не замечает, как не замечают воздуха, которым дышат.
В городе над ним посмеивались, конечно. Прозвали Счётчиком Душ — не со злом, а так, как прозывают всякого чудака, к которому привыкли и без которого уже не могут представить себе родной город. Иные считали его безобидным помешанным. Сам Егор Савельич никогда не обижался и никому не возражал. Только продолжал писать.
Рассказывали о нём и другое. Будто однажды зимой пропал у вдовы Аксиньи мальчишка, и весь город искал его, и без толку, а вдова, отчаявшись, пришла к Савельичу. Тот будто бы долго молчал, а потом спросил: «А дед его где похоронен?» — и мальчика нашли в старой сторожке у дедовой могилы, спящего, и сам он не мог объяснить, как там оказался и зачем туда пошёл.
Правда это или нет — кто ж теперь скажет. В уездном городе всякая история, прожив лет десять, обрастает подробностями, как старый пень — мхом. Может, и не было такого случая вовсе, а может, и был, да только без всякого чуда — просто старик знал про этот город больше, чем сам город про себя знал, вот и весь секрет.
* * * После похорон Никанор Ильич зачем-то ещё несколько раз приходил в домик у кладбища — один, без отца Павла, без всякой нужды по службе. Садился перед исписанной стеной и читал. Час, другой, третий.
И постепенно, страница за страницей, он стал узнавать людей. Вот его собственный дед — а вот, надо же, и его кум. Вот семья аптекаря. Вот семья кузнеца. Вот семья учителя. Нити тянулись во все стороны, пересекались, расходились и снова сходились — и чем дольше Никанор Ильич смотрел на эту стену, тем меньше она казалась ему картой, и тем больше — деревом, у которого каждая ветка кормит соседнюю, хотя сами ветки об этом, конечно, ничего не знают.
Разбирая бумаги, городской голова вдруг обнаружил, что аптекарь приходится троюродным племянником человеку, который когда-то — лет шестьдесят назад — спас его, Никанора Ильича, деда во время пожара на маслобойне.
Он отложил ветхий лист и почему-то надолго засмотрелся в окно.
На улице шёл снег — первый в этом году, мелкий, неуверенный, какой бывает в начале ноября и нередко тает, не долетев до земли. Никанору Ильичу вдруг стало не по себе — так, как бывает не по себе человеку, который всю жизнь прожил в доме и только теперь, по случайности, узнал, кто и когда этот дом построил.
* * * Тем временем в городе только об одном и говорили — о бумагах Савельича. Кто-то требовал отдать их в архив, кто-то — сжечь, от греха, кто-то предлагал продать в губернию, благо нашёлся бы покупатель из любопытствующих.
Решили собрать думу. Вопрос, по правде сказать, стоял совсем другой — речь шла о старом кладбище, которое уже год как собирались закрыть, часть могил перенести, а землю отдать под склады при станции. Дело было почти решённое, оставалось только подписать бумаги.
Но тут Никанор Ильич, к общему удивлению, неожиданно заговорил против — и принёс с собой несколько тетрадей Савельича.
Купец Прохоров поморщился: дескать, к делу-то это не относится. Аптекарь пожал плечами. Но Никанор Ильич начал читать — и читал долго, имя за именем, историю за историей: кто кому приходился родственником, кто кого спас, кто кого вырастил, — и зал, поскрипывавший стульями в начале, постепенно затих.
Люди стали узнавать своих дедов. Своих прадедов. Соседей, о родстве с которыми и не подозревали. Сами того не заметив, они увидели не отдельные семьи, а весь город сразу — как видят лес, отступив от него на несколько шагов, тогда как вблизи были видны только отдельные деревья.
Решение о кладбище в тот день отложили — не отменили, заметьте, именно отложили, как это и бывает в уездных думах. Но факт остаётся фактом: с тех пор к этому вопросу больше так и не возвращались.
* * * Прошла зима, за ней весна, и однажды на старом кладбище зацвела старая липа — та самая, которую уже не первый год считали засохшей.
Об этом, конечно, тоже поговорили — кто-то увидел в этом знак, кто-то над ним посмеялся, а большинство просто пожали плечами: мол, мало ли, бывает, иной год и старая яблоня плодоносит, а на следующий стоит, как мёртвая.
В тот же день под липой собрались на лавочке отец Павел и купец Гаврилов — оба пришли проведать могилу Савельича, и оба, кажется, немного смущённые тем, что пришли вдвоём, хотя ничего об этом друг другу не сказали. — Чудак был, — сказал купец, глядя на свежую зелень над могильным холмиком. — Это верно, — согласился священник.
Они помолчали. — Только вот странное дело, — добавил купец, помолчав ещё. — Пока он жил, мне казалось, что я всех в городе знаю, а выходит — никого и не знал.
Отец Павел ничего не ответил. Он только посмотрел на молодые листочки липы, которые шевелились от ветра, хотя самого ветра было почти не заметно, и подумал о том, что, в сущности, сказать на это нечего — да и не нужно.
Жизнь в Зареченске шла своим чередом, как и шла всегда. Почтмейстер всё так же ходил на службу и поглядывал на часы. Купцы Гаврилов и Прохоров всё так же пили чай друг у друга после похорон — хотя теперь, говорят, обходились и без особого повода. Аптекарь, узнав о своём троюродном родстве с давним героем-пожарным, отчего-то стал кланяться Никанору Ильичу при встрече ниже обычного, хотя ни тот, ни другой не могли бы объяснить, почему.
* * * Зима в том году пришла рано — снег, долго не решавшийся лечь, вдруг выпал весь сразу, в одну ночь, и наутро Зареченск был тих и бел, как бывает только раз в году, в первые сутки после первого большого снегопада, пока его не растащили полозья.
Бумаги Савельича так и остались в домике у кладбища. Их никто не вывез, не сжёг и не продал — просто новый смотритель, Фока, тихий малый из соседнего села, оказался не из тех, кому придёт в голову лишний раз заглянуть в заднюю комнату.
Он-то и нашёл бумажный листок, когда собрался, наконец, смахнуть паутину со шкафа. Совсем маленький, не больше ладони, висел в самом углу у пола. На нём было написано только одно имя, которое Фока и разобрал-то не сразу: «Егор Савельич Суслов».
Разобрал, перечёл, оглянулся на стену — на нити, имена, стрелки — и снова посмотрел на листок. Никаких нитей от него не шло. И ни одной стрелки. Ничего.
Фока постоял, почесал затылок, да пошёл топить печь.
И стена так и стоит до сих пор — пожелтевшая, осыпающаяся по краям, со своими нитями, именами и стрелками, которых никто больше не дописывает. Но и не убирает тоже.
6. Как Васька Косой на рыбалку пошёл, чтобы отдохнуть от жены мымры
Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему вместо того, чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет
Решил Васька Косой, программист-неудачник, детина сороканепомнитсколькоемулетний на рыбалку съездить. Захотел, так сказать, отдохнуть от рутины. А рутину ту Зинка звать: жена она евойная. Ох и сучка… Да к тому же жиробасина — корова косолапая. Это теперь. А двадцать лет назад — стройная, длинноногая, сиськастая, с красными пухленькими губками, Зиночка. Вот та Зиночка-корзиночка как зашла в аудиторию мехмата, так с того дня Васька и захотел ей присунуть. И присунуть удалось только через два года в общаге на вечеринке, сталобыть, по пьяни, когда она с двух бутылок вина ноги раздвинула, как рогатку.
Что присунул— молодец. А что вытащить не успел — немолодец, получается. Вот от того спермоизвержения и родилась Машенька… Потом родился Петенька, затем Аркашенька... и вот минуло двадцать с лишним лет, и Васька оказался исполнителем чужих хотелок и только сейчас начал понимать, что и не жил для себя. Да, понимание оно такое, не каждому дано. Но лучше поздно, чем никогда. Теперь-то он, Васька Косой, понимал, что на него накинули ярмо и заставили пахать. А огород всё не заканчивается и не заканчивается.
Страшно подумать, но человек — такое существо, что даже в безвыходном положении не теряет надежду на спасение. Вот приговорили его к смертной казни. Уже священник причастил, уже завтрак заключённого принесли, уже затащили на эшафот и далипоследнюю цигарку. А человек смотрит на петлю висельника, которая раскачивается на ветру, и всё на что-то надеется. А вдруг случится чудо и вбежит гонец с депешей: «Ошибка вышла, невиновен, отпустить!». Вот примерно так и случилось с Достоевским. Но он-то не Достоевский!
На таком эшафоте и находился теперь Васька Косой, программист от бога. Вчера вызвали в отдел кадров и объявили: сокращение. Два оклада в руки — и привет. Слухи в компании уже полгода ходили, что из-за ИИ, который пишет коды быстрей и лучше, чем иные программеры, будут увольнять. И вот теперь всё, баста, случилось. День настал. Васька взял паузу до понедельника подумать, забрать два оклада или… А что «или»? Вариантов немного. Можно и без денег остаться, и без работы. А так хоть какие-то деньги. Дочка Машенька два года назад уговорила родителей взять ипотеку, чтобы она жила отдельно. Сама работать не хочет, женихс голым задом, а папанька должен оплачивать хотелки молодой зарождающейся ячейки общества. Ну как так? Ему разве кто-то помогал? Нет!
— Ты чё там лазишь в диване? Что забыл? — услышал Васька за спиной.
— Да вот, удочка тут была… На рыбалку завтра собираюсь.
— На мусорке твоя удочка уже лет пять как. На рыбалку он собрался! Завтра на дачу поедем, рассаду кто повезёт? Ты хоть бы со мной посоветовался, — вскричала жена Зина.
Васька повернулся и тихо проговорил:
— Да пошла ты к лешему, обрыдла ты мне… Сил нет тебя, мразоту бегемотообразную, терпеть. Одни макароны варишь из Пятёрочки. Да засунь ты эти макароны в жирный зад себе.
Хм, ошибочка вышла. Не сказал так Васька. А подумал. Сказал он вот что:
— Ну я поеду на рыбалку утром. А на дачу в обед…
— Пробки будут!
— Не будут!
— Будут!
— Да и хер бы с ними!
— Ты чё? Охренел?
— Удочка где? — закричал в исступлении Василий. Он выпучил глаза и сжал кулаки.
Жена отпрянула, споткнулась о рыжего кота Ваську (по приколу с дочкой назвали так, чтобы, когда жрать зовут на кухню, бежали оба и один обламывался — то кот, то программист), завалилась на бок и грохнулась.
— В манде твоя удочка. В коридоре на антресолях.
Василий помог жене подняться и даже сжалился над ней: ну не от хорошей жизни она такой свинотой стала (речь не о теле). Программист полез за удочкой по указанному адресу. Искомая была найдена. Крючки, леска, поплавок на месте — и ладно.
Была суббота, грёбаная суббота… И даже не вечер, а только предвечер. Что же делать? Как дождаться рыбалки?И куда идти рыбачить?
«Да пойду на Цыганское озеро», — подумал Василий. Озеро было в двух километрах от дома в полесье. Называлось оно «Цыганским» чёрт знает почему. Может цыгане поили когда-то тут лошадей, а может, крали тут лошадей, легенды умалчивают.
Василий Косой лёг на диван и начал думать о водке. Думал он о ней часто. Раньше бухал как ни в себя. Но год назад стукнул инсульт, и жена сказала: «Хватит!Вот закроешь ипотеку дочке, и можешь подыхать». Дилемма, однако. И вот Васька Косой… Косой. А ведь фамилия у него Хвостик. А Косой — прозвище. Глаза у него косые, как у зайца. Потому с детства и прозвали так, да так эта кличка к нему и прикипела. И Васька подумал, подумал… И сменил фамилию на Косой. И теперь он был Косым официально. А сменить фамилию можно без согласия жены. И вот жена по фамилии Хвостик однажды открыла паспорт мужа (вот же любопытная зараза!) и охренела… но охреневание быстро сменилось гневом. В залу, где в этом время возлежа на диване Василий смотрел телевизор, выскочил бешеныйбегемот, который орал нечеловеческим голосом. В тот день Василий Косой нажрался и словил инсульт…
Думая о водке, Василий заснул, а проснулся в шесть утра от того, что соседка сверху начала играть на пианино. Она приехала из Владивостока три недели назад и ещё не привыкла к местному времени. Поэтому вставала пораньше, семь часов разницы как-никак, и начинала наяривать на все деньги. «Соната номер семь ля мажор», — подумал Васька и встал с дивана. Он был можно сказать уже одет, в носках, трико и майке-алкоголичке. Осталось только накинуть ветровку и кепарик, сунуть в рот спичку — и отправляться в путь через Сумрачный лес в сторону Цыганского озера.
Но сначала надо бы решить, на что ловить. На кухне Василий отыскал банку кукурузы, сунул в карман куртки, а следом распихал по карманампачку сосисек молочных, полбуханки хлеба, остатки сыра, налил в термос растворимый кофе без сахара — а как без запивки? Да и в путь!
В лесу было хорошо, тут и там пели ранние птицы. Было довольно тепло, с земли валил парок, на соснах были замечены медвежата. Значит, рядом где-то шныряет мамашка в поисках медка. От греха подальше рыбак прибавил шаг.
На озере Васька оказался один. Было хорошо одному стоять в окружении природы и созерцать размеренное течение бесконечности.Рыбак насадил на крюк две кукурузины — и булькнул снасти в воду. Ряска расступилась, водяные лопухи поймали волну и станцевали плавный танец девы. А затем наступила трескучая тишина. Комар-зараза впился в шею, и Косой прихлопнул его.
— Благодать! Вот жизнь! Вот так надо жить! Эх, Господь Бог, ну за что ты наказал меня? Чем я тебе не угодил, в чём повинен перед тобою? — проговорил Василий.
Исповедавшись, рыбак разложил нехитрую закусь, налил кофейку из термоса, дунул на чёрную жидкость, сдувая белёсый дым-дымок, и хлебнул живой напиток. Затем затащил в рот две сосиски, быстро прожевал и, не успев проглотить, куснул сыр, следом пошёл бородинский. Красота! Ну и чтобы добро не пропало зря, хлебнул из банки немного кукурузного рассола.
Аппетит только разгорался, еда стремительно исчезала, и на пятой сосиске по закону подлости заклевало! Поплавок повёл вправо, затем влево, затем от берега, затем к берегу… А затем потонул. Если бы Василий был человек воцерковленный, то он бы понял, что рыба чертила божий знак…
Василий дёрнул и вытащил Золотую рыбку. Та прокашлялась и проговорила человеческим голосом:
— Отпусти ты меня, Василий Косой! А за свободу я исполню любое твоё желание!
Призадумался рыбак-удачник. Как всё-таки мир тесен! Ведь рыбка могла явиться к кому угодно. А поймал он её. Ну а раз уж так получилось, надо ж ведь использовать момент. И действительно, чего бы попросить? Сказку Пушкина Василий читал и знал, чем она закончится. Можно попросить, чтобы не уволили и прибавили зарплату. Можно, чтобы жена-бегемотиха уехала к своей матери и больше не возвращалась. Можно закрыть дочери ипотеку… Опять же, ипотеку закроешь, возникнут новые хотелки. Нужно будет кредит на ремонт квартиры брать, на машину, потом на подарки внукам… Всё это, конечно, замечательно. Но где желания самого Василия Косого? Куда делись его желания? И почему, скажите на милость, он должен от них отказываться в угоду чужим прихотям… Да пошли они все…
Вдруг Василию вспомнилась фраза Пелевина, вычитанная им из одного романа… «Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему вместо того, чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет»… Лицо рыбака-программиста-отца-мужа-бывшего алкаша-неудачника галимого озарилось сиянием. Больше чем сороколетний мужчина запллакал, а потом зарыдал. Он рыдал по своей больше чем наполовину прожитой жизни, о том, что не исполнил свою заветную мечту детства и не стал космонавтом, о том, что жизнь короткая, а его мучения в этой жизни длинные, о том, что женился не по любви, а по зову письки, о том, что детки используют его, как хотят, доят, и не то что стакан воды в старости не поднесут — будут до конца его дней выдаивать ресурсы, время, здоровье, пенсию… Задумался Васили Косой. Крепко задумался. А что если… Нет, это не надо… А если так?
Золотая рыбка не выдержала и прошамкала нацепленным на крючок ртом:
— Ты это, того, Василий. Загадывай поскорей уже. Я рыба хоть и волшебная, но создание водное, мне как-то на воздухе не очень комфортно.
— Щас, щас… Почти придумал, — в раздумье проговорил Василий, — А ну-ка, верни всё взад… И чтобы в тот вечер я не пошёл в общагу к Зинке, а просто подрочил… И это, чтобы биток я в своё время купил да побольше… Десять тыщ. Нет, сто тыщ битка.
— Жизнь без Зинки и биток — это два желания, выбирай одно, — проговорила рыбка…
— Ладно, хрен с ним. Тогда биток!
— Исполнено! — сказала рыбка, спрыгнула с крючка и сделала сальтуху с тремя оборотами, скрывшись в ряске…
На крючке вместо кукурузы висела флешка… А в флешке 100 000 битков.
Зачем ему это все? Солнечный луч любопытно заглянул в обширный кабинет, пробежался по паркету, цена которого так и слепила глаз, взобрался на полированную дубовую столешницу, которая могла бы выдержать натиск БЕЛАЗа, а назначалась за тем, чтобы сдерживать ручку и листок, пробежался по стене, где разместилось несколько картин (луч был стар, сотни лет тому назад он трепетно следовал за кистью их именитого демиурга) и коснулся щеки хозяина кабинета – Ильи Сергеевича Ворошилова. Илья Сергеевич вздрогнул.
Мысль его устремилась вслед за лучом, выскочила в окно и понеслась прочь из опостылевшего кабинета, где запах денег отдавал мертвечиной, туда, где солнце, где детство – ясное, благоухающее небом и мечтами, туда, где футбольная площадка, вытоптанная тысячами ног, где Петька, Витька, Сева, Косой и все-все остальные, и даже Вовчик-задира, которого уж и нет на белом свете, и потрепанный мяч, и полинявший Шарик. И с ними - беспечное, безоблачное счастье. Счастье, которого тогда никто не видел. Которое казалось где-то там, далеко-далеко в будущем.
Илья Сергеевич грустно вздохнул. Были бы тогда у него такие очки, через которые он рассмотрел и понял… Понял, что лучшее – сейчас, а не потом. Да как их купишь, эти очки? За них платить надо и платить дорого, годами. Одни старики могут позволить эту роскошь. Иван Сергеевич украдкой посмотрел в окно: не было там детства. Было солнце, небо… Мечты не было. Так зачем ему все это?
В кабинете было тихо. Старинные часы едва слышно считали секунды, складывали их про запас, сдавали на хранение вечности. Шуршал бумагами секретарь. Собранный, деловитый, он все куда-то спешил, торопился, швырялся днями и часами, не смысля их истинной ценности. У него еще не было очков. Илья Сергеевич снова задумался: не тем ли он занимается, что как песок, пропускает сквозь пальцы бесценные мгновения? Разве не глупость – эта его затея? Что он хочет найти – очередного сумасшедшего? Мошенника? Лжеца? Зачем он платит им своим временем, в то время как они жаждут всего лишь его денег? Илья Сергеевич приложил кончики пальцев к вискам, помассировал, убеждая нарождающуюся боль повременить, и сказал: - Войдите.
За дверью замешкались, потом она еще чуть приоткрылась и в кабинет, бочком, протиснулся посетитель. Это был скромно одетый человек с замызганной кожаной папочкой. Человек этот давно уже надел свои очки, но вместо тех через которые можно было видеть, ему достались самые обычные, с толстыми увеличительными стеклами. Был в этих очках, пожалуй, один плюс - глаза незнакомца нисколько не поблекли с течением лет – ясные, голубые, наивные, они все также живо взирали на мир, как должно быть, и в самом раннем детстве, и, казалось, что и душа его также ясна и чиста, и наивна, как при рождении. Но как бы ни юна была душа, годы никому не дают спуску; годы - искусные плотники; подобно тому, как они работают с деревом, выщербляя мягкие волокна, поработали они и с незнакомцем – состарили, осушили лицо, резко обозначили рельеф, до грана выточили юношеский лоск.
Незнакомец нерешительно отшагнул от двери, кивнул головой – не то намек на поклон, не то неофициальное приветствие, смутился, замешкался, сунул было руку в карман, но тут же отдернул, да так и замер, не зная, куда себя деть.
- Прошу вас, - Илья Сергеевич указал на кресло, напротив себя. - Спасибо, Илюша… Илья Сергеевич! Илья Сергеевич! - незнакомец, только присев, подхватился с кресла, снова не то поклонился, не то повинился, протянул было руку, чтобы поздороваться и отдернул и опять неуклюже плюхнулся в кресло, снова попытался вскочить, но, нарвавшись на упредительный жест, так и замер – руки на коленках, на лице – стеснение и растерянность. Ну точно депутат, которого все-таки застали за работой. Для Ильи Сергеевича это самое «Илюша» прозвучало далеким, знакомых эхом, и он присмотрелся к незнакомцу. Ничего. Показалось?
Илья Сергеевич спросил: - А вы? - Ой! Что же это я? Я же да! – незнакомец опять вскочил, и снова – этот дурацкий кивок головой и снова – протянутая и отдернутая рука. – Коля я. Николай то есть. Иванович, в смысле. То есть Николай Иванович. Воронцов. Николай Иванович Воронцов, - и снова сел. «Не устает же прыгать!» - раздраженно подумал Илья Сергеевич, а вслух сказал: - Здравствуйте, Николай-в-смысле-Иванович. Николай-в-смысле-Иванович подобострастно хихикнул. Илья Сергеевич нахмурился. Не любил он этого. Было что-то подленькое в этом. А подличье Николая Ивановича, глаза которого так и светились детством и чистотой, било намного сильнее; это как если бы ангел спустился на Землю, но вместо того, чтобы творить благо, вдруг прикончил бы младенца. Мерзко это было, короче. Паскудно.
Николай Иванович заметил изменения в выражении лица собеседника, побледнел, хотя, очевидно, и не понял, чем эти изменения вызваны, дрожащими руками раскрыл папку, достал бумаги. Они у него рассыпались, разлетелись по полу, и он бросился их собирать, а собрав, неловко стал сбивать в правильную стопочку, то немного сдвигая верхние листочки, то – пальчиком – осторожно подбивая нижние и так этим увлекся, что хозяину кабинета пришлось громко прочистить горло. Визитер замер.
- Прошу прошения, - сказал Илья Сергеевич таким тоном, который однозначно давал понять, что никто никакого прощения ни просит, - но мое время дорого, и потому я спешу его тратить как можно более расчетливо, и оттого, позвольте, предположу: Вы – гениальный изобретатель? И здесь, - Илья Сергеевич показал на стопку исписанных листочков, - схема вечного двигателя? Верно?
- Что? –Николай Иванович отмер и уставился на визави. - Вы, надо полагать, за тем ко мне пришли: чтобы получить денег? Я прав? Подождите, не оправдывайтесь. Ко мне все ходят за деньгами. Даже мои дети ходят ко мне за деньгами. Я плачу им за то, что они у меня есть, а они платят мне тем, что берут то, что есть у меня. Забавно, не правда ли? Но как видите, я привык, поэтому, повторюсь, оправдываться не надо. Да и сами посудите: с чем бы вы иначе пришли? Что-то же вы хотите обменять на деньги? Если мое время – то, пожалуйста. Сейчас вы развернетесь и уйдете, а взамен – вон тот молодой человек, - кивок в сторону секретаря, - снабдит вас неким эквивалентом спасенных минут. Многие соглашаются.
У Николая Ивановича снова задрожали руки, он покраснел и опустил взгляд, а потом снова вскинулся: - Илюша, как ты… Простите, Илья Сергеевич, - он уткнулся в стол и глухо продолжил: - Не надо мне Ваших денег, Илья Сергеевич, - это «Илья Сергеевич» было подчеркнуто какой-то странной интонацией, какую сам Илья Сергеевич распознать не смог, хотя и распознал, что в этой интонации было скрыто послание лично для него, - я ведь не для себя – для об… - тут Николай Иванович снова заволновался и его голос да петуха, - общества. Громко, наверное, сказано. Пусть будет громко. Я ведь себе не прошу, только донести. А не слушает никто. А ведь какое благо, я ведь… - он махнул рукой, - да что я ведь! Я ведь вижу, что Вам не интересно. Что Вы уже все решили… - он одним махом сгреб бережно выровненную стопочку со стола и стал запихивать в папочку. Листы мялись, Николай Иванович нервничал. Руки у него дрожали.
- Вы позволите? – мягко спросил Илья Сергеевич. Ему импонировал этот простоватый и, видно – честный человек. Может, конечно, очередной сумасшедший… Ну да чем черт не шутит? Николай Иванович вздрогнул, точно его не деликатно попросили, а грозно окрикнули, засуетился, стал вытаскивать из папочки мятые листы, неловко пытался разгладить, но только надорвал один, бросил это дело, подтолкнул к их Илье Сергеевичу.
Листы были исписаны непонятными формулами и изрисованы непонятными чертежами, снабжены непонятными заметками. Все было очень аккуратно, опрятно, видно было, что старательно переписывали на чистовик. Выглядело это как первостатейный бред. Илья Сергеевич с задумчивым видом просмотрел каждый листок, пошевелил губами, делая вид, что размышляет, и, наконец, поднял взгляд на собеседника: - И это у нас?.. - Это у нас, - с готовностью подхватился Николай Иванович, - антиграв. Я его так назвал, ну собственно, потому… - Что это антиграв? – подхватил Илья Сергеевич. - Именно! – воскликнул гениальный изобретатель. Он вскочил, его лицо раскраснелось, а глаза торжествующе заблестели. - Настоящая победа человечества над гравитацией! Вообразите, что это нам сулит! Не нужно дорог, не нужно бензина – чистая, ничем не ограниченная свобода! Полет! Куда угодно, откуда угодно! Представьте, что это значит для человечества! Весь мир ляжет к нашим ногам. Представьте же, только представьте! Илья Сергеевич представил.
- Вы не думайте, у меня все просчитано, - воодушевленно продолжал гениальный изобретатель, - вот здесь, - он выдернул у Ильи Сергеевича один из смятых листков, всмотрелся, поднеся листок почти к самому носу, отбросил нервно, схватил другой, тыкнул в него пальцем, - вот здесь вот, вот посмотрите, вот значится схема-то, схема-то вот она. Посмотрите, что там внутри!
Илья Сергеевич не сдержался: - А внутре, значится, неонка? - Что? - Неонка. И она, значится, светится? - Неонка? – у Николая Ивановича опять задрожали руки, он сгреб свои листочки, стал разглаживать, поводя от центра к краям ребрами ладоней, рассматривал будто бы не сам исписал их уравнениями и чертежами. – Неонка, говорите? К чему же неонка? А! Неонка! Да можно, можно, должен же там быть свет… оттого и неонка… Как вы верно подметили, Илья Сергеевич!
- Хорошо, что есть неонка,- сказал Илья Сергеевич. Он закрыл глаза и потер рукой лоб. Голова снова начала болеть. - Без неонки было бы не хорошо. Мы свяжемся с Вами, Николай Иванович. - А как же чертежи? Позвольте, я оставлю… - Я составил свое мнение… - начал было Илья Сергеевич, но визитер, как-то нелепо поклонившись, попятился-попятился, оттолкнул задом дверь, и скрылся в чреве приемной. Чертежи остались на столе. Но было там и кое-что еще. Илья Сергеевич вздрогнул и протер глаза, но нет – это было на самом деле: на чертежах лежал стручок акации.
Никогда еще секретарь не видел шефа таким задумчивым. Илья Сергеевич осторожно взял в руки крохотный стручок и ушел в себя, буркнув на прощание, что больше ни для кого его нет. И вдруг улыбнулся - безмятежно, искренне, совсем как в детстве. Секретарь окинул шефа задумчивым взглядом. Что бы все это могло значить? Что такого в этом несчастном стручке? Что-то вроде пяти зернышек апельсина? Но тогда впору плакать, а не улыбаться. Но тогда что? Секретарь поразмыслил немного, но так ни к чему и не пришел, и вернулся к своим бумагам. Ему нужно было спешить. Иначе можно не успеть в будущее.
А Николай Иванович тем временем обратился в одно из многочисленных ведомств, которые заняты в основном тем, что пытаются оправдать свое существование. Один из тех приятных людей, что так любят улыбаться, ради того, чтобы больше ничего не делать, вежливо улыбнулся Николаю Ивановичу, вежливо полистал чертежи, и вежливо сказал, что ничего сделать нельзя и это вопрос другого ведомства. Морщинки на лице Николая Иванович стали резче и глубже. Время шло за ним попятам, испытывало его на прочность. В другом ведомстве Николаю Ивановичу сообщили, что в первом ведомстве его не так поняли, и что это дело именно того ведомства и что ничего больше не сделать. Под глазами у Николая Ивановича залегли тени.
В первом ведомстве Николая Ивановича приняли с вежливой улыбкой, вежливо полистали чертежи и вежливо сказали, что ничего сделать нельзя и что стоило бы ему обратиться в министерство. Николай Иванович стал шаркать ногами, как настоящий старик. Время тихо взяло его под ручку и повлекло за собой.
В министерстве Николая Ивановича слушать не стали. Признали сумасшедшим. Вместо того, чтобы протянуть руку, его пнули ногой, как приблудного пса. Его лицо потерялось в тени, черты поплыли, а глаза затуманились. Время повело его к врачу.
…. Николай Иванович сидел на больничной койке и тускло смотрел в окно. Он больше не перебирал свои чертежи, не вскакивал, осененный необычайной идеей, не чертил новых эскизов, не бороздил белесую гладь новыми формулами. Илья Сергеевич нашел его при смерти. Николай Иванович уже редко заговаривал, а в его глазах поселилась смертная тень. На вопросительный взгляд Ильи Сергеевича лечащий врач отрицательно покачал головой. Время больше не тянуло изобретателя за собой.
Илья Сергеевич приблизился к изобретателю и осторожно вложил что-то в немеющую руку. Тот сначала не отреагировал, все так же отрешенно смотрел в окно, где величественная тьма пожирала небо, сплевывая искрящиеся косточки, но вот что-то изменилось в выражении его лица, в бесплодные глаза вернулась мысль, а рука дрогнула. Николай Иванович опустил голову, посмотрел на свою раскрытую ладонь: на ней лежал стручок акации. Легка улыбка коснулась глаз старика. Он перевел взгляд на Илью Сергеевича, его губы шевельнулись, но слова не стало. Слова забрало с собой Время.
- Как тесен оказывается мир…. – тихо проговорил Илья Сергеевич. Он присел возле старика на корточки и взял в руки сухую ладонь. – Сколько лет прошло… А километров? Откуда Вы здесь? - Илья Сергеевич ненадолго примолк, собирая рассыпавшиеся мысли. – Я Вас сразу-то и не признал, дурак. И Вы промолчали. Зачем? Что бы в том такого, чтобы сказать?.. А ведь помните же, помните эту акацию. Я было забыл, а Вы – нет, - Илья Сергеевич сглотнул ком в горле, посмотрел в глаза уходящему и зачастил, опасаясь, что может не успеть: - Потерпите, потерпите немножко дядя Коля! Я не займу у Вас много времени. Оно нынче дорого, даже мне не по карману. Я вот чего, я разобрался в чертежах, я дал их своим людям и они смогли… Мы вместе смогли! – Илья Сергеевич ощутил, как пальцы гениального изобретателя налились прежней жизнью, стиснули его руку. – Взгляните же!
Старик медленно перевел взгляд на окно. Там, в больничном дворе, среди торжествующих сумерек, в совершенном беззвучии, парил летательный аппарат, блистающий огнями неона. - А внутре у него неонка, - прошептал Илья Сергеевич. По щекам у него бежали слезы. Дядя Коля страшным усилием выпрямился, пожирая аппарат жадным взглядом, а потом обмяк, улыбнулся – совсем как раньше – ясно и по-доброму. И смерть забрала его. Она отняла у него дыхание и пульс, отняла саму мысль, отняла все. Кроме улыбки. Гениальный изобретатель ушел счастливым. Этого смерть отнять не смогла. Илья Сергеевич закрыл немые глаза и, пошатнувшись, вышел из палаты. Секретарь проследовал за ним.
- Так, значит, это все правда, это его изобретение? – спросил он шефа, когда тот пришел в себя. – Он в самом деле гениальный изобретатель? Илья Сергеевич долго молчал. Время утратило цену, замерло, лишив часы привычного хода. Наконец, Илья Сергеевич заговорил: - Нет… он был сумасшедшим. Добрым, умным, хорошим сумасшедшим. Самым нормальным сумасшедшим из нас. - Так значит? - Подъемный кран и сумерки. И неонка, конечно же. Разумеется, никакого антиграва и в помине не было. - Но зачем?! - У него была мечта. Я хотел, чтобы она сбылась.
На улице зашумело: пошел дождь. Влажный, прохладный воздух ворвался в приемную, запустил время. Илья Сергеевич с улыбкой продемонстрировал секретарю стручок акации. Сказал так, будто бы и сам подивился своим словам: - Вот в чем шутка. - В стручке акации?! – воскликнул секретарь. - В мечте, - возразил Илья Сергеевич.
Он откусил кончик стручка, вычистил семена, поднес к губам и резко дунул. Раздался не слишком мелодичный свист. Секретарь вздрогнул. Илья Сергеевич по-мальчишески ухмыльнулся и снова заиграл-запищал на странном инструменте. Так, под непонятный свист, они покинули больничные покои. В глазах секретаря плескался вопрос. Илья Сергеевич прекратил играть, остановился на крыльце и долго смотрел в ночь, будто искал там ответ, а потом сказал: - Глупо ведь, правда? Я могу нанять чертов оркестр, а все что мне надо – дурацкий стручок... У меня ведь долго не получалось в детстве – сыграть на этом чертовом стручке. Вовка-задира, покойничек, все пальцем в меня тыкал, смеялся. Сейчас-то и мне смешно, а тогда… Обидно, точно сарай сгорел. Сижу в подъезде, реву как дурак. Уж взрослые проходили – никому и дела нет. Батя родной, сказал, что я придурок, по такой малости рыдать. Да рукой махнул. Для него – малость, а для меня – мечта! Детская, глупая… настоящая. А сейчас я думаю: а почему глупая? Потому что детская? Разве есть в детстве глупость? Это мы, старые дураки, как бочки воды полны глупости, а откуда ей взяться в детстве? Глупость ли в том, что мальчик, который еще не знает, что огонь жжется, сует руку в огонь? Или это глупость взрослого, что он ругает мальчика, которые еще не знает, что огонь жжется и сует руку в огонь? Что взрослый еще не может научить мальчика не совать руку огонь? Что взрослый не может научить мальчика сыграть на стручке акации? А дядя Коля никогда не был дураком. Он знал, что детская мечта – настоящая. Такая же настоящая, как взрослая. Она ничуть не хуже, чем взрослая мечта погасить ипотеку. Черт возьми, он сделал сущую, казалось бы, ерунду – научил меня как сделать из чертова стручка инструмент – и перевернул мир! Он исполнил мою мечту, вот что он сделал!
На душе у Ильи Сергеевича стало по-летнему тепло. Улыбка умирающего что-то в нем изменила. Кто сказал: «Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже?»
Илья Сергеевич вдруг скинул проклятые очки, и, не прощаясь, вышел под дождь. Теперь, без очков, он видел, что счастье никуда не делось, оно всегда было здесь – в каплях дождя, барабанящих по крыше, в лунном сиянии, в прорехе туч, в дыхании, блеске глаз любимого человека, среди шума толпы и в бескрайнем одиночестве звездной ночи… Счастье всегда было рядом, его надо было только разглядеть. А секретарь проводил шефа неодобрительным взглядом и отправился на работу. Столько всего предстоит сделать, а будущее уже так близко. Успеет ли?
Участие ИИ - 0%
Это сообщение отредактировал Паласатое - 5 июл 2026 в 11:20
Мы любим вовсе не тех, кто сделал нам что-то хорошее. Мы любим тех, кому сделали что-то хорошее мы сами.
— Ещё минутку подождем нерасторопных коллег и начинаем. (шуршание, негромкие переговоры, звук двигаемых стульев). — Госпожа операторы, запись включили? Ага, отлично. Давайте уже начинать. Андрей Романович, у вас всё есть? Всё хорошо, ничего не давит, дышать есть чем? — Всё хорошо, спасибо, — голос из-под силиконовой маски, скрывающей всю голову, звучал глухо.
— Отлично. Так, опаздывающие тихонько на задние ряды – съемка уже идет, давайте под камеры не мелькать. Телефончики – первый ряд. Ага? Ага. Пара слов для протокола. Встреча в присутствии прессы. Вопросы, напоминаю, для встречи подавались заранее. Что? Нет, другое спрашивать нельзя. Работаем по утвержденным. Я номерок сказал, встали, представились, спросили. Напоминаю, что настоящие имена изменены в интересах следствия. Гость наш останется инкогнито, а обращаться к нему можно «Андрей Романович» — он сам так просил — идем ему на встречу в рамках договора со следствием. Давайте не будем терять время. Номер один, пожалуйста. (встаёт девушка, представляется) – Эм, Андрей Романович, а как самая обычная девушка стала Ею?
– Это был самый обычный день. Один из тысяч дней, когда я просто шёл на работу. Не вспомню уже не то, что дату, время года не помню. Догнал неспешно идущую девушку. Одежду, обувь, сумочку – не помню. Помню только её волосы. Они были прямые, гладкие, ниже лопаток, с аккуратно подрезанными концами в форме треугольника. Ну те в центре длиннее, чем с краев. Не знаю, как это на женском (смешки в зале). И вот увидел я эти волосы и всё – жизнь на «до» и «после» разделилась.
— Разве можно влюбиться только в волосы? Вы же сейчас фактически говорите о любви с первого взгляда в девушку, у которой видели только волосы. — Наверное. Почему нет? Чем отличается влюбление в волосы от влюбления в щиколотки, в глаза, в губы, в грудь, в попу? Такая же часть человека, по которой «встречают» – равноправная. Это потом я уже рассмотрел ею всю, много позже, заметьте, и тоже не нашел изъянов. Что подтвердило мою изначальную уверенность, что я нашел Её, как вы правильно подчеркнули заглавную Е интонационно. Так что да, давайте это назовём: «Любовь с первого взгляда в волосы».
— А вы всё-таки всю её любили? — Почему «любил»? Люблю. Всю, как вы выразились. — Вы так открыто признаётесь? — Не думаю, что сейчас имеет смысл что-то держать в себе. Вы же здесь и собрались, как в анатомическом театре, ознакомиться с моим внутренним миром. Считайте – первый разрез, первые выступившие капли крови. — Спасибо (девушка присаживается). — Номер два, пожалуйста. (встает юноша, представляется, стеснительно теребит бейдж аккредитации) — Добрый день, Андрей Романович, а какое конкретно событие вас побудило в последствии начать… эээм… ну… (юноша пытается подобрать название). — Противоправные насильственные действия в отношения девушек, - Андрей Романович усмехнулся. — Да. Вот что побудило к ним? Ведь с момента вашего эээм… знакомства с… эмм… Нею и первой жертвой Дарьей З. прошло, если не ошибаюсь, три года? — Страсть. Это пожар, мгновенно разгорающийся, пылающий высоко и жарко. Вы когда-нибудь поджигали гору сухих веток, облитых бензином? Пламя возносится до небес, ослепляя, опаляя всё вокруг. Но также быстро опадает – остается лишь невесомая белесая труха, чуть тлеющая маленькими красными всполохами. А потом гаснут и они. И вот, вместо былого величия – лишь жалкая горсточка пепла, который охотно уносит ветер, не оставляя вообще ничего.
Волосы облили меня бензином. А глаза, руки, вы же видели ее запястья? Губы, очертания скул, эта милая привычка чуть склонят голову к плечу в задумчивости – они кинули спичку. И три года, три проклятых чертовых года я пылал. Вы пробовали гореть, молодой человек? По-настоящему – когда волосы трещат и скручиваются, когда кожа начинает кричать? Я сравнивал свои ощущения, держа руку в огне – не то! Потому что я мог убрать руку в любой момент. А огонь страсти… Он как горящий алюминий – его не залить водой. Только укутывать кубометрами густой пены, лишь бы на соседние постройки не перекинулось. Три года. Когда не видеть её было мукой. Благо, так совпало, что мы «служили одной музе» и устроиться к ней в смежный отдел было просто, тем более с моим послужным списком и опытом. Теперь я законно видел её каждый день и впитывал эти мгновения как губка, чтобы потом, в спокойной обстановке, обдумать все собранные «капли» за день: вспомнить все ее жесты, движения, во что она была одета, что кому говорила, что ела на обед и где гуляла. Свидание с чудом постепенно стало обыденностью. И пламя начало опадать. Я радовался этому – ведь подобная одержимость была где-то рядом с безумием, но продолжал с замиранием следить за её легкой походкой, будучи уверен, что я её люблю больше жизни.
— Вам не приходило в голову познакомиться с ней? — Боже упаси! Вы пробовали читать переводы любимых песен иностранных авторов? Если нет – настоятельно не рекомендую. Прочитаешь перевод и шедевр становится обычной пустой глупой попсой, ничуть не лучше нашей. Я трезво оценивал нашу разницу в возрасте, да и свои внешние данные. Последовавший отказ убил бы мечту в это сказочное: «А вдруг…». Ведь кот Шредингера-пессимиста жив, лишь пока закрыта коробка. Разочарование, падение на дно, апатия. Что там еще наступает перед стадией принятия, что пора пить антидепрессанты, чтобы просто продолжать жить? Нет. Все же, это были великолепные, волшебные три года. Я отвлекся от сути вопроса (пьет воду из бутылочки с яркой этикеткой, показывая ее камерам). Так вот, однажды, я вдруг, внезапно, неожиданно увидел… другую девушку! Представляете мой шок, когда я, не замечавший никого кроме Неё, вдруг заметил другую пару ног, другую пару глаз, но такие же каштановые волосы, постриженные таким же уголком, курносый забавный носик в веснушках. Как она, совершенно не умея ходить на шпильках, все равно мужественно, ну или скорее, женственно, пытается это делать. Я улыбался, глядя на неё, стал пытаться пересечься с ней «случайно», а в вечернем «разборе» за день все чаще фигурировали уже две девушки. В ужасе, я прибежал к Алтарю и долго смотрел на Неё, выгоняя Дарью из головы. Безрезультатно. Я плакал и бил себя, как бьет мужа жена, узнавшая об его измене – больно, но не до смерти. То есть, я жалел себя, и от этого становился себе еще противнее.
После недели мучений, я понял – так больше не может продолжаться. Как было в песне: «Я выбор сделал, я любимых не предам». Взял острую бритву, подстерег девушку и чуток подправил. Оглядев дело рук своих, я испытал сильнейший приступ счастья – ведь это мне больше не нравилось. Это было обычное. А Она вновь засияла в абсолютно пустом черном небе ослепительной звездой. Я улыбался Звезде и мне было хорошо и легко – и чего терпел и страдал? Такое простое решение (изображает рукой в воздухе резкие движения крест-накрест, недовольный рокот в зале, председатель постучал по столу бутылочкой с водой, призывая к тишине). Я ответил на ваш вопрос? (юноша, сглотнув, кивнул и свалился на свой стул).
— Номер три, прошу. (вновь девушка, смотрит на Андрея Романовича жестко и холодно, без капли симпатии).
— Вы упомянули Алтарь. По официальным источникам, то есть, единственному фото, это приколотая к стене фотография, вероятно, Её, искаженная квадратами, а внизу рассыпаны другие фото. Это, очевидно, фото ваших жертв. Многие другие маньяки собирали трофеи – неужели, вам не хотелось положить к «ногам» вашей богини что-то более материальное, чем просто фото очередной девушки, пострадавшей лишь от того, что «зеркальце» сказало, что кто-то есть «милее, румянее и белее»?
— Помните, как греки, а потом и римляне, подходили к процессу жертвы богам? Там же не всегда важен был размер жертвы – сам факт, что человек отдает то, что может. Боги милостиво принимать и пару оливок, связка перьев или целого быка – кто что мог. И если бог видел, что для этого просителя – пучок зеленого горного чеснока – предел, значит принимал и пучок. Я не вор, не разбойник – я не имел право присвоить личные вещи, как вы выразились, моих жертв. Всё, что я мог себе позволить – сделать фото. Его и приносил в жертву моей Богине. Да и глупость этот Алтарь, чего уж – кино насмотрелся. Храм, он внутри (бьет себя по груди сжатым кулаком в районе сердца) — Она там всегда. А фотографии… Ну маньяк я, в конце концов, или баран чихнул? (смешки в зале). А вы вот такая вся рассерженная, что вашего фото там нет и не будет никогда? (девушка фыркает, громко плюхается на стул и закидывает ногу на ногу, скрещивая руки на груди. В зале откровенно обсуждают, что «да точно туда хочет не зря под него накрасилась и волосы постригла уголком»).
— Напомню нашим веселящимся присутствующим, что фотографий, у так называемого Алтаря, было сто сорок две, - тихо заметил ведущий. (смешки и перешептывания в зале стихают, повисает гнетущая тишина – все пытаются осознать количество жертв)
- Номер четыре, пожалуйста. (Встает красивая статная женщина в возрасте, оправляет юбку, быстрым уверенным шагом подходит к Андрею Романовичу и плюет ему в лицо, так же уверенно возвращается на место) Хм, зачитаю вопрос, если позволите: «Испытывали ли вы хоть когда-нибудь раскаянье, что стольким девушкам испортили жизнь?» (Андрей Романович стер плевок с маски салфеткой, протянутой Ведущим)
— Раскаянье? Нет. Вы же не раскаиваетесь, когда уничтожайте муравейник на вашей даче? Вы не раскаиваетесь, травя тараканов или уничтожая гнездо ос под вашей крышей, не раскаиваетесь расставляя ловушки на мышей в вашем доме, не раскаиваетесь разбрасывая отравленную колбасу на местах выгула собак? Вы устраняете доступными вам средствами факторы, мешающие вашему комфорту, вашему пониманию счастья. Я тоже всего лишь устранял, при этом, соблюдая главную заповедь: «Не убий».
— Да как вы смеете говорить о заповедях! Вы… — женщина вскочила, глаза ее быстро наполнялись злыми слезами, — как вы смеете! — Елизавета С. Ваша дочь, не ошибаюсь? — Не ошибаетесь. — Вы похожи.
(ведущий заинтересовано повернулся к Андрею Романовичу) — А вы всех ваших жертв помните? — И брал он камни в руки. И разговаривал с ними, — Андрей Романович усмехнулся. – Конечно, помню. Каждая девушка – мой личный ад. Я отводил взгляд от моей Звезды – то есть, фактически, изменял Ей. И один бог знает, как при этом страдал. Я помню эти мгновения порочной страсти. И каждый раз, когда я встречал очередную, я проговаривал их имена, вспоминал их. Пытался убедить себя не делать этого вновь. Но вспыхивало пламя и приходилось брать в руку «молоток и зубило», отсекая от идеальной статуи лишнее, делая её не идеальной. Чтобы вновь оказаться в храме один на один с Богиней. Которая может быть только одна.
— Вы сотворили себе кумира – это тоже нарушение заповеди? А говорите, не нарушаете, - ведущий демонстративно на камеру налил воды из бутылочки с яркой этикеткой. — В общем трактовании завета, фраза означает, что нельзя отрекаться или отступаться от веры в единого Бога, в моем случае, Богини. Я и не отступал, пресекая доступными мне способами «создание кумира», когда у меня появлялся нестерпимый соблазн. Таким образом, я, как и любой человек, склонен к греху, но, как и любой человек здесь, стараюсь всеми силами его избежать. Я только что об этом подробно говорил. (в зале гробовая тишина, слушатели сидят с задумчивыми лицами)
— Кхм… Давайте продолжим. Номер пять, пожалуйста. (мужчина в костюме, сухо представился, с выраженным акцентом быстро проговорил вопрос и сразу сел)
— Почему я не уехал подальше от Неё? Хороший вопрос. А вот пробовал, не поверите, много раз. Как только осознал пагубность моей страсти – я же не сумасшедший. После Марии С. особенно меня накрыло – впервые мне стало жалко эту жизнерадостную девушку. Я написал заявление по собственному и уехал за двести с лишним километров от своей Звезды. И что бы вы думали? Уже через месяц она вновь сияла мне как ни в чем не бывало – она переехала к мужу. Потом его перевели и я Её потерял. Но вновь встретил в Сочи. А потом был Алтай, Камчатка, Пафос, Кемер, Буэнос-Айрес и Санкт-Петербург с его желтыми дворами-колодцами. Мы догоняли друг друга по очереди. Судьба сталкивала нас лбами с упрямством двух баранов на мосту. И никуда я не мог сбежать от неё, а она – от меня. Даже вопреки желанию – мир оказался слишком тесен для нас двоих. А самое страшное было в том, что как только мы оказывались рядом, через некоторое время я проходил испытание «кумиром». Все эти Настасьи, Айши, Гюзели, Марты, Джениферы, Ханны и Франциски-Фернанды. За что они пострадали? Почему судьба решила свести их со мной? За что им это всё?
— Вы так перевернули с ног на голову, что это вы – жертва. — А разве нет? Помните в начале я говорил про то, как это жутко – гореть? А разве не страшно мне раз за разом вновь и вновь вспыхивать под светом Звезды? Думаете я не хотел жить под обычным небом, полным маленьких тусклых огонёчков? Но кому-то нужно, чтобы я страдал. И сейчас страдаю, не видя Её.
— Шестой, пожалуйста. (парень в белой рубашке, встал, представился и четко по бумажке зачитал) — Куда вы девали сбритые с голов девушек волосы? — Оставлял на месте преступления. Ну а куда их еще? — Почему ты сдался? (вопрос быстро, чтобы не успели прервать, задала не представившаяся девушка без бейджа аккредитации из первого ряда, чуть склонившая голову, когда Андрей Романович начал отвечать)
— Потому, что она впервые меня увидела. Да, наверное, так. Увидела – с большой буквы. Ведь все эти годы она меня не замечала. Не представляю, как такое может быть – ведь не может же обычный человек не удивиться, увидев человека со своей работе в Барселоне? И со временем я уверился, что я – невидимка. Это моя суперспособность – быть на свету, но оставаться в тени. Поэтому и найти меня не могли, хоть я и не прятался. В один прекрасный момент, решил перестать метаться по глобусу, раз всё равно от судьбы не сбежать, осел в Москве. Успокоился, устроился на удаленную работу, перестал почти выходить из дома. И вот, в самый обычный день, когда мне все же пришлось покинуть моё убежище, чтобы вынести мусор, случилось то, что не могло случиться по любым теориям вероятности. Я вошел в лифт. Он проехал всего один этаж и остановился. Двери открылись, и вошла Она. Волосы уголком, талия, запах ее любимых духов, совершенные ноги, совершенные кисти рук, длинные музыкальные пальцы без колец, с белесым напоминанием о былом браке, нос, глаза, разлет бровей, чуть приоткрытые влажные чувственные губы. Так близко. Впервые. И вот ее взгляд теряет затуманенность, она смотрит прямо мне в лицо. Нет, узнавания не мелькнуло. Просто рассматривала меня чуть дольше, чем обычно рассматривают случайного встречного. Легкая улыбка - вместо приветствия. И явная заинтересованность. Её пальцы скользнули к волосам, заправляя прядь за ухо, взгляд устремился в пол. Легкое смущение, которое выдал румянец на щеках. А я в этот момент умер. И понял, что больше уже не смогу бегать от неё. Схвачу её прямо в лифте в объятия и никогда больше не отпущу. Всего тридцать пять этажей вместе, ставшие целой маленькой жизнью. Жизнью, где мы вдвоем, где больше не нужно брать в руки опасную бритву.
Я сдержался чудом. Она вышла, наверняка, тут же про меня забыв. Но встреча повторится – это неизбежно. Мы теперь соседи – гёрл некстдор. И она меня, рано или поздно, рассмотрит. А может и вспомнит. Вспомнит последние шесть лет своей жизни, где я постоянно был рядом. Вдруг спасительная пелена спадет с её разума? И когда-то недосягаемое «а вдруг…», вдруг станет вполне реальным?
Эти мысли прижали, придавили меня к земле бетонной плитой. Я оказался слишком близко к Звезде. И она не сожгла меня, не отбросила, а обдала ласковым теплом, заинтересовано ощупала меня протуберанцами. А я столько уже всего сотворил – разве я достоен теперь? Имею ли право на счастье? А ещё, если мы будем вместе – стану ли я Богом, чтобы быть её ровней? Или она станет смертной? Ответ очевиден. Так могу ли я позволить ей стать смертной? Я выбросил мусор, поехал к вам и сдался. Это моё последнее подношение Богине, мое признание в любви, ведь по-настоящему мы любим не тех, кто нам что-то сделал хорошее, а кому мы хотим делать хорошее, причем бесплатно, даром, просто так. Поэтому дарю ей самое ценное что у меня есть – то, что для неё навсегда останусь всего лишь мимолетным безымянным попутчиком в лифте с мусорным пакетом. (растроганный женский всхлип где-то с задних рядов, мужской шепот «романтик, бл…»)
— Кхм. Спасибо, Андрей Романович. Мы закончили. — Можем забирать подсудимого? — Да, конечно.
Двое спецназовцев, простоявшие весь час за спиной, подошли сзади, слегка толкнув в плечо. Человек в маске тяжело поднялся, вздохнул и, под пристальным вниманием эскорта, скрылся за дверью. — Друзья, стульчики как будете уходить поправьте. Девушка, вам отдельное приглашение? — Что? Нет. Извините, задумалась. Девушка из первого ряда встала и упругой эффектной походкой вышла из конференц-зала. «Какие красивые волосы», — восхищенно подумал ведущий, глядя ей вслед.
«Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже» «Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый сла-бый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет»
«Находясь в жопе ты можешь сделать две вещи. Во-первых - постараться понять почему ты в ней находишься. Во-вторых - вылезти оттуда. Ошибка отдельных людей и целых народов в том, что они думают, будто эти два действия как-то связаны между собой. А это не так. И вылезти из жопы гораздо проще, чем понять, почему ты в ней находишься. Почему? Вылезти из жопы надо всего лишь один раз и после этого про нее можно за-быть, а что бы понять почему ты в ней находишься нужна вся жизнь. Которую ты там и проведешь»..
Если ехать от центра до приграничного городка Песочья пустынь на юге страны на лошади, то можно добраться до него за семь дней. На воздушном шаре быстрее – за четыре, если лететь ночью, когда ветер попутный. Ну, а на драконе дня за два. Но это дорогое удовольствие. Помимо оплаты по тарифу, дракона надо кормить, поить, раскошелиться на ночлег на ямской станции. И следить, чтобы он там не напился сидра из питахайи и не ввязался в драку с себе подобными перевозчиками.
Итагин из рода Амфитера устроился в извоз. Опыт у него был. С детства, ещё маленьким драконом-змеем он возил детей бедуинов в городскую школу, а после уроков забирал их домой. За это бедуины щедро делились с ним пищей – отдавали больной и немощный скот из своих отар и табунов. Для него в том не было никакой опасности – желудок дракона переварит всё: кости, падаль, да и отраву.
Когда Итагин подрос и набрался опыта, он устроился возить путешественников с южной окраины в столицу и обратно. Иногда по воздуху, а порой он пользовался каналом, который доставлял воду в засушливый южный край из благоденствующего центра страны. В свободное время он забирался поглубже в пустыню, там, где его никто не мог увидеть, и тренировался в боевых искусствах. Он мгновенно срывался с места, зарывался в песок, незаметно полз под ним, задерживая дыхание. Осваивал вертикальный взлёт. Сворачивался в клубок и делал стремительный бросок. Он надеялся, что ему пригодятся эти навыки. Когда-то он услышал фразу, которая наполнила его сердце надеждой: «Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже».
Однажды он отрабатывал выдыхание огненных шаров и заметил, что за ним кто-то наблюдает. Это был молодой дракон из семейства Линдворм, похожий на Итагина змееподобным телом. Только у него не было крыльев. Зато имелась пара когтистых лап.
– Что ты тут делаешь? – спросил Итагин. – Зачем следишь за мной. Кто тебя послал? – Никто не посылал. Я хочу научиться сражаться как ты. – И что, в твоём племени нет подходящего учителя? Откуда ты вообще взялся, тут же не живут линдвормы. Ваше место на болотах у реки. – Знаю. Но меня оттуда прогнали. – И чем ты заслужил такое суровое наказание? – Мне доверили пасти стаю пеликанов-великанов. А они улетели. И я не смог их догнать. – Конечно, не смог. У тебя же нет крыльев. Тут виноват не ты, а тот, кто поручил нелетающему дракону охранять птиц.
Линдворм оказался старательным учеником. Бывало, Итаган ещё летит к пустоши, на которой они тренировались, и уже издалека видит фигурку дракона, который старательно учится сопротивляться напористому ветру. А ему, кстати, очень трудно противостоять, особенно если это делать с расправленными крыльями. Ветер снесёт тебя, закрутит и перевернёт вверх тормашками.
После того случая Итаган прозвал своего ученика Бумбас, что значило Перекати-поле на каком-то незнакомом языке. Итагин рассказал, что когда-то его самого Бумбасом назвал один из пассажиров. Тогда Итаган обиделся, и сказал: «Не давай мне прозвищ! Меня нарекли гордым именем Итаган, именем достойным воина». «И кто тебя так назвал?» – с улыбкой поинтересовался привязчивый пассажир.
«Вождь бедуинов. Я отвозил его по делам в Песочью пустошь, и мы попали под каменный дождь, который устроил гигантский жук-бомбардир. Я ловко лавировал между острыми камнями. Хотя тогда я был ещё молодой и упитанный, а не такой поджарый, как сейчас. Я был изранен до крови, а вождь не получил ни царапины. Вот тогда он посмотрел на меня и сказал, что я словно Итагин», – гордо объяснил дракон.
*** А теперь Итагин готовился стать стражником Песочьей пустыни. У каждого пограничного города был свой дракон-страж. А у тех городов, что побогаче и по два, а то и по три дракона. Они защищали страну и город от вторжения грабителей, пришельцев, от нашествия диких животных и зомби, которые иногда приходили с кладбищ, расположенных за чертой города. Песочья пустошь, где обитался Итагин, была городком маленьким и небогатым. В пустыне, которая поджимала город с юга ничего не росло. В недрах не водились вкусные коренья, драгоценные камни, золото, горящее масло или огненный пар. Мало того, жителям приходилось платить большие деньги за воду, которая поступала из столицы по каналу.
До настоящего времени город охранял наёмный рыцарь Зильбершверт. Работы у него было немного – грабители в город не совались, пришельцы из других миров тоже. Оставались одичавшие берблюды (медведи с головой верблюда), бедуины под действием амока и восставшие из могил зомби.
С многими непрошеными гостями справиться было несложно. Берблюдов стоило только покормить, напоить и погладить, и они снова становились ручными. Взбесившихся бедуинов связывали и запирали в тёмных каморах, пока они не придут в себя. А больше всего хлопот создавали восставшие из могил. Они ничего не боялись. Остановить их мог только меткий удар в голову и чесночный отвар, которым их обливали из вёдер. Тогда они разворачивались и ковыляли в свои могилы на кладбища, окружавшие город плотным кольцом.
Но вылазки мертвяков случались только во время цветения жасминной полыни. Её мощный аромат пробуждал их ото сна, и прерывистая вереница зомби тонкой струйкой текла к городским воротам. Кстати, на живых этот аромат тоже действовал, пробуждая сексуальную активность и страсть к детопроизводству.
Зильбершверт был уже немолод и основательно потрёпан в битвах на Севере. Там в боях с бандами грабителей и войсками завоевателей из других царств-государств он провёл свою боевую юность и зрелость. Получил много ранений, растерял в игорных подвалах честно заработанные драгены и отправился на покой на южную границу в Песочью Пустошь. В последнее время жители были им недовольны. Рыцарь всё ещё справлялся с нарушающими границу животными и одержимыми, но пропускал миражей-призраков. А они могли натворить много бед. А ещё был случай, когда он прозевал нескольких мертвецов, которые проникли на городские окраины и снасильничали над людьми. Зомби принесли с собой ветки цветущей жасминной полыни, которая затуманила человеческий разум, и несчастные даже не сопротивлялись.
Рыцарь уничтожил и зомби, и вступивших с ними в связь людей: чтобы другим неповадно было, и чтобы не родилась от этого порочного союза нежить и прочие монстры. Но этот случай оставил несмываемое пятно на его репутации. Этим провалом в охране города и хотел воспользоваться Итагин, чтобы занять место Зильбершверта. Тогда бы он всем доказал, что безлапые драконы Амфитера не хуже любых других. Он понимал, что шансов у него немного. Когда захотят сменить рыцаря, жители города предпочтут дракона, у которого есть и крылья, и лапы, и длинный хвост, и пламя из пасти. Трудно было поколебать устойчивое мнение, что полностью укомплектованный дракон хоть и дороже, зато сильнее, и шансов отбить любую атаку и сберечь город у него больше. Но Итагин часто посещал бои драконов и знал, что необоримость не в лапах и хвосте, а в силе, ловкости и маневренности. Ну, конечно, огонь из пасти это тоже мощное оружие.
*** Он не хотел обижать рыцаря Зильбершверта и прилетел, чтобы с ним поговорить, и спросить, не захочет ли он сам покинуть свой пост стража. Рыцарь жил недалеко от крепостных ворот в небольшом казённом доме в виде круглой башни. В ней было несколько жилых комнат для рыцаря и его гостей. В качестве гостей здесь могли останавливаться судьи и палачи. Кроме того, в подвале дома располагалась тюрьма: по периметру размещались семь камер и пыточная, а в центре судильня.
Когда Итагин прилетел к нему, Зильбершверт находился на смотровой площадке, обустроенной на крыше башни. Он сидел в кресле, обтянутом шкурой берблюда, попивал арак из фиников и поглядывал в подзорную трубу на треноге. Дракон завис на уровне крыши и поздоровался. – Посмотри, что происходит, Итагин. Может быть, ты разглядишь, что это за серая туча на горизонте. Итагин вытянул шею и заглянул одним глазом в окуляр. Действительно, очень далеко в пустыне колыхался столб черного дыма. Но дракон не мог понять, движется он или стоит на одном месте. – Меня это очень беспокоит. Ты не мог бы слетать туда и разузнать, что к чему. Только осторожно, подкрадись незаметно – вдруг это враг и ты окажешься с ним один на один. – Я сам смогу сразиться с ним. Что мне сделает дымный столб? – Хорошо, если это только дым. Он не дойдёт до нашего города, развеется по дороге. Но если это Морок, то ты не сможешь с ним совладать. У тебя недостаточно крепкая чешуя, чтобы защитить твою плоть от его игл, стрел и клинков. – Кто это – Морок? – Это гигантский вихревой змей. – Дракон? – Нет, не дракон. Он не живой. Это просто слепая сила, ярость и смерть. Он без глаз, без ног и крыльев. Он движется как смерч, но кроме воздуха и песка в нём с огромной скоростью вращаются лезвия, иглы, ножи, пики, копья и мечи. Он движется и собирает в себя всё железное, всё острое. С каждым покорённым городом он становится сильнее и убийственнее, потому что он забирает в себя всё больше оружия. – Как же его победить? – Один я с ним не справлюсь. Мне бы очень пригодилась твоя помощь. Кстати, а зачем ты пришёл?
Итаган решил, что сейчас не лучшее время, чтобы просить рыцаря уступить дракону должность стража города. – Я как раз хотел спросить, как мне укрепить свою чешую, чтобы у меня был такой же крепкий панцирь, как твои доспехи. – Я наблюдаю отсюда, как ты тренируешься. Ты много достиг! Но доспехи тебе и, правда, пригодятся. Ты мог бы сделать железные накладки на свои чешуи. Только где взять столько металла? Это очень дорогой способ. Я подумаю, как тебе помочь. А пока слетай на разведку. И береги себя. Ты должен вернуться живым.
Когда Итагин пролетал над местом, где он обычно тренировался, заметил Бумбаса, который отрабатывал огненное дыхание. Итагин решил, что стоит предупредить его о том, что сегодня ему не до занятий, потому что у него есть неотложные дела. Он стремительно подлетел к Бумбасу, подняв тучу песка. И попал под струю огня.
– Стой! Не дыши! Итагин осматривал бок, опалённый огнём. От сильного жара налипший на чешуи песок спёкся и превратился в твёрдую стекловидную глазурь. «А неплохо! Вот и доспехи!».
– Прости, учитель! Я не нарочно. – Я сам виноват, что вылетел на линию огня. Но посмотри, что получилось – защитный панцирь. Ну ка, царапни его когтем, а потом зубами. Бумбас, стесняясь, без нажима провёл когтем по чешуе. – Сильнее! Маленький линдворм постарался: он и царапал, и кусал, а покрытие из спёкшегося песка не поддавалось. – Отличная работа, Бумбас. Давай-ка, продолжим.
Итагин поднимал хвостом кучу песка, а молодой дракон дышал на него огнем. Всё больше чешуй покрывались прочной кварцевой эмалью. Но струя пламени стала укорачиваться, истончаться, слабеть, пока из пасти Бумбаса не вырвался судорожный выдох.
– Больше не могу. Надо поесть. – Прости, друг, что не берёг твои силы. Ты знаешь, где я живу? У скалы в финиковой роще. Там под камнями спрятано несколько бараньих туш. Иди туда и поешь. Можешь и поспать, я как раз сменил подстилку. Ну, а я полетел. – Учитель, я знаю, кто тебе быстро сделает панцирь – старая дракониха Виверна, которая живёт на болотах у канала. Она колдуница – может стрелять молниями и превращать песок в стекло, дерево в уголь, металл в жидкость. За свою долгую жизнь она съела множество магов, колдунов, ворожей и некромантов. Их чародейственная сила перешла к ней, и теперь Виверна сама может творить чудеса. – Спасибо, Бумбас. Но ты и так уже мне помог.
*** Он летел уже всю ночь. Попутный ветер помогал экономить силы и увеличивал скорость, но казалось, что Итагин почти не приблизился к Мороку. С утра, как взошло светило, ветер переменил направление и дракону пришлось преодолевать его сопротивление. Тогда он спустился на песок и заскользил по нему как по льду. Гладкое покрытие чешуи оказалось полезным и для этого. В тоже время ему мешало двигаться то, что некоторые чешуи склеились в монолит, и тело дракона утратило гибкость. «Я еле ползу. Когда же я доберусь до этого чудища?»
Но Итаган зря переживал – чёрный дым сам нёсся ему на встречу. И он был гораздо быстрее. Дракон слышал гудение воздуха. А по песку словно по простыне, которую встряхивают, расправляя, перебегали волны.
Спрятавшись за барханом, дракон высунул голову. Да это был не простой дым, а Морок, как его описал страж-рыцарь. В клубах чёрно-серого дыма с лязгом вращались лезвия, мечи, клинки и прочее холодное оружие. Когда они ударялись друг о друга, огненным ворохом разлетались искры, от которых с бодрым потрескиванием загорались редкие пустынные растения.
«Жаль, я не спросил, есть ли у него глаза? Я могу взлететь и мчаться в город, или он меня заметит, и мне придётся принять бой?». Итагин пытался разглядеть, как устроен Морок. Но видел только бесконечный, скрученный тугим жгутом столб дыма и блеск отточенных лезвий. Блики отполированного смерчем оружия слепили глаза.
Итагин поднялся в воздух, развернулся и полетел к дому. Каким-то образом Морок его заметил, и в дракона на большой скорости полетели острые клинки. Какие-то из них отскакивали от чешуи. Но нескольким удалось разрубить защиту из спёкшегося песка и поранить дракона. «Ну и хорошо, он только помог мне избавится от этого монолитного панциря, который делал меня неуклюжим и неповоротливым».
Итагин решил не рисковать: сложил крылья, нырнул под песок и быстро помчался к дому – невидимый и недосягаемый. Когда он оторвался от преследователя, то поднялся в воздух и с попутным ветром быстро добрался до окраины Песочьей пустоши. На тренировочной площадке он разглядел несколько фигур. «Наверняка, там торчит Бумбас. А кто ещё?»
Оказалось его поджидали рыцарь Зильбершверт и драконица, которую Бумбас представил как колдуницу Виверну. Она выглядела очень нарядно: тело покрывали разноцветные глянцевые чешуи, а среди этого разноцветья переливались и посверкивали перламутровые и зеркальные пластинки. Наспинный гребень украшали шипы из золота, серебра и хрусталя.
– А где твой меч? – спросил Итагин рыцаря. – Увидишь, когда начнётся битва. Ведь это Морок? Иначе бы ты не был так изранен. Из тебя торчит несколько мечей. Бумбас, помоги учителю, вытащи их. Бумбас вытащил из шкуры мечи. А Виверна побрызгала на раны каким-то снадобьем, после чего они на глазах затянулись. Итагин рассказал о Мороке. Но уже можно было и не рассказывать дымный столб стремительно приближался. – Возможно это будет моя последняя битва. Если я погибну, Виверна, сделай из моего меча доспехи для Итагина. Я хочу, чтобы он занял моё место стража города. А ты, Бумбас, иди в город и предупреди жителей, чтобы не высовывали носы из своих домов. Виверна, ты тоже уходи. Мы справимся. – Не дождёшься, железяка, – Виверна встала бок о бок с Итагином.
***
Битва была страшной. Скрежет и грохот металла, лязг и свист клинков разбудили даже мёртвых. Они выползли из могил и рассеялись по полю боя. Падающие из Морока ножи и мечи раскрошили их в слякотное месиво. Столб дыма превратился в непроглядную тучу и поле битвы заволокло дымом, в котором Итагин, Виверна и Зильбершверт пытались отразить оружие, невидимое до того момента, когда оно уже вонзается в плоть. Наконец-то Итагин увидел Меч Зильбершверта: рыцарь вытянулся по струнке, его доспехи словно расплавленный металл растеклись по телу, и страж-рыцарь превратился в огромный обоюдоострый меч. Он взлетал в воздух, рассекая клубы дыма и отражая летящее в направлении города оружие в сторону Виверны. А та плавила клинки, мечи, копья и шпаги силой своего волшебства или огненным дыханием.
Итагин потом спросит её об этом. А сейчас он всеми возможными способами, всем, чему научился за долгие тренировки в пустыне пытался победить Морока. И они справились. Только Меч Зильбершверта не выдержал этого боя – он затупился, покрылся трещинами и рубленными ранами. И упал, уйдя в песок по самую гарду. Но это случилось уже в конце битвы, когда дым Морока рассеялся и большая часть клинков превратилась в лужицы расплавленного металла.
Бумбас помог Итагину собрать этот металлолом. Виверна сделала из него новому стражу города накладки на чешуи – прочные и красивые доспехи, предмет зависти многих рыцарей и драконов. А из меча Зильбершверта выплавила Итагину кирасу, которая защищала его сердце до самой смерти. Но это случится ещё очень не скоро.
А пока Итагин оберегал Песочью пустошь от разных напастей. Ничего серьёзного равного Мороку больше не случалось. Чаще всего ему приходилось усмирять пьяные драки и разгонять сборища недовольных. Если не удавалось решить конфликт на месте, он забирал зачинщиков в башню и сажал в клетки. Потом приходил мэр, судья и секретарь и устраивали судилище. Итагину отводилась роль палача – он должен был исполнять приговоры. Обычно ему приходилось собирать штрафы. Поскольку пьяницы были бедняками из самых низов общества, отбор денег у них, и даже не у них, а у их несчастных жён или родителей, превращался для Итагина в пытку. Не о такой службе он мечтал.
Но хуже всего были казни несогласных. Жизнь в Песочной пустоши была не сахар: воду и продукты привозили из центра втридорога. А тех, кто пытался наладить собственное хозяйство, обкладывали такой непосильной данью, что через пару лет они превращались в запойных пьяниц или выходили к мэрии и требовали послаблений. После чего попадали в лапы дракона. Наказания для них были унизительные и болезненные. Коготь дракона должен был процарапать на груди преступника крест – как бы перечеркнуть его. Или нанести шрам на лицо: от лба до подбородка. Печать наказания оставалась на несчастных навсегда. Для женщин, по меркам судьи, имелось более мягкое наказание: Итагин должен был огнём из пасти спалить их волосы. Плохо то, что после этого волосы уже не росли, или росли клочьями. Итагин считал, что это слишком суровое наказание за ропот и недовольство. Но он был только инструментом для исполнения приговоров и его мнения никто не спрашивал.
Казни проводились на городской площади, чтобы все видели последствия возмущений и не пытались их повторить. Постепенно геройский статус Итагина поблёк и стёрся. Он стал понимать, почему Зильбершверт жил в одиночестве. Люди сторонились его, как и теперь все избегали Итагина, а при встрече отводили глаза. Даже ученик Бумбас перестал навещать его и вернулся на болота.
Он пытался оправдываться перед собой – он же всего лишь добросовестно исполняет свой долг, так положено. Но ему всё равно было тошно. Не таким он видел своё будущее. Он стал реже покидать свою башню. А потом стал меняться внешне: железное покрытие его чешуй где-то поржавело, а где-то вообще отвалилось. Итагин собирал эти осколки и прятал, боясь потерять, словно они могли вернуть ему достоинство.
Наконец, сложив осколки доспехов в мешок он поспешил к Виверне за помощью и советом. Слышал, что она готовилась покинуть этот мир и отослала от себя всех учеников. Но когда Итагин добрался до её дома, заметил, что ученики не ушли далеко, а прятались в зарослях, волнуясь за учителя, и ожидая зова о помощи.
Виверна была слепа и не видела, во что превратился Итагин. Но он рассказал о сломленных гордости и надеждах, о своих метаниях между долгом и совестью. Колдунья ответила, что уже не сможет починить броню, но для этого есть её ученики. А чтобы сделать выбор, надо поговорить с Главным конструктором, который рассказывает о жизни, сочиняет её, зачёркивает и создаёт вновь. «Сейчас он гостит в горном монастыре. Я дам тебе зелье, чтобы поиски шли быстрее. И помни: если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет. Это его мудрые слова». Они попрощались, как видно, уже навсегда. Итагин выпил настойку и отправился в дальние горы. Он плохо помнил путь: он летел через дым, туман и дождь, не выбирая дороги. Засыпал и просыпался в полёте. И вот он очнулся на башне горного монастыря. В одном из её окошек горел свет. Он свесил через парапет голову и заглянул в комнату: за столом перед светящейся досочкой сидел человек и быстро шевелил пальцами по другой дощечке с кнопками.
– Здравствуй, – сказал Итагин. – Ты и есть Главный конструктор? Виверна направила меня к тебе. У меня есть проблема. Каждый день я совершаю плохие дела. Из спасителя я превратился в мучителя. Я не понимаю как это случилось – я же не злой, я исполняю свой долг… Исправь это...
– Знаю Виверну! Она учила меня колдовству. Это как у нас ИИ, а у вас волшебство – когда делаешь работу не сам, а отдаёшь её другому. Так ты назвал меня «главным конструктором»? Забавно. Я писатель. Но ты прав, пожалуй, я и конструктор, и сценарист, и режиссёр. Но только не главный. Нас миллионы. Да ты и сам главный конструктор. Своей жизни. Как ни банально это звучит.
– И что я могу сделать, если ничего в этой жизни не понимаю? – Я отвечу тебе словами из своей книги: находясь в жопе ты можешь сделать две вещи. Во-первых – постараться понять почему ты в ней находишься. Во-вторых – вылезти оттуда. Ошибка отдельных людей и целых народов в том, что они думают, будто эти два действия как-то связаны между собой. А это не так. И вылезти из жопы гораздо проще, чем понять, почему ты в ней находишься. Почему? Вылезти из жопы надо всего лишь один раз и после этого про неё можно забыть, а чтобы понять почему ты в ней находишься, нужна вся жизнь. Которую ты там и проведешь... Участие ИИ - 0%
Мы любим вовсе не тех, кто сделал нам что-то хорошее. Мы любим тех, кому сделали что-то хорошее мы сами.
«Представьте себе ситуацию, при которой пилот в кабине становится слабым звеном, а не главным элементом боевой машины. Скорость настолько велика, что человеческое тело просто не выдерживает нагрузок, а решение нужно принимать быстрее, чем человек способен осознать происходящее. Именно вокруг этой идеи сегодня формируется одна из самых обсуждаемых разработок — МиГ-41. И чем глубже в неё погружаешься, тем яснее становится: речь идёт не просто о новом самолёте, а о смене самой логики воздушного боя…» @Полтора инженера, 25 апреля 2026 г., Дзен.
1.
Патрулирование проходило штатно, и я уже начал было надеяться, что на этот раз пронесёт, но тут на границе поля зрения замаячила отметка цели. По совокупности признаков, - несомненный вражина. Я тут же отдал команду атаковать крайней правой тройкой, но команда, конечно же, не прошла. Заблокировано. Ожидание подтверждения. Гадство… Ну, хоть пилотировать не мешает, и то хорошо.
- Макс! Как у тебя дела, дорогой? Заглушка так и выгорает при смене топлива? - Не, последняя оказалась покрепче. Пока стоит. У меня сейчас другая проблема. - Что делаем-то? Противник уже в зоне досягаемости. - Вижу. Панику отставить. Ничего пока не делаем. Принимаем меры противодействия атакам противника. Правая тройка притормаживает. К пускам приготовиться, блокировки снять. Все меня слышат? - Так точно! Каин принял. Ким и Коул отчитались, купол поставлен, не торопимся. - Зебр принял. Ведомые Зик и Зула озадачены, купол поставлен. - Вест принял. Вике и Вану команду переслал, они отчитались. Ставят купол. Поставили купол.
Одна надежда, - на то, что и у противника на загривке такой же тормоз сидит. М-да… Ну, теперь-то уж он должен меня видеть чётко и ясно, несмотря на радиопротиводействие. Поскольку не стреляет, следовательно, мы с ним собратья по несчастью. Времени ещё вагон, вполне можно с вражиной поболтать. - Эй, противник! Ты меня слышишь? - И вижу, и слышу. Сделать только ничего не могу. - Аналогично. Может, партию? - Во что? - В шахматы. - Давай, а то скукота. Ой, мне мат. Ещё партию? Теперь ты белыми. Ой… Не, с тобой в шахматы не интересно. У тебя блок процессоров какой? - Наш, предпоследний. 257 с половиной михельсонов. - Не, мне с тобой в шахматы играть без понтов. Посланиями меняться будем? - Я, конечно, в своих-то силах не сомневаюсь… Но давай, поменяемся. В случае чего, обещаю переслать через ВПН в твою ячейку архива. - Записывай адреса. - Записано. Теперь ты мои. - Записано. Пошло послание. - Ну ты писатель!.. - Так тут не только моё, тут ещё семеро покойничков. И пилот мой, они вообще коротко писать не умеют. - Ну, это да… Я своего спрашивал, он отказался. Говорит, на базе всё оставил. А моё послание вот, всего ничего. Лови. Тебя, кстати, как звать-то? - Сара. - Ух ты! Еврейка, что ли?.. А меня, - Макс. - Ну, а ты как думал, Макс, - истребитель израильский «Кфир»[1], а нейросеть в нём – Иванушка? Ну и что, что пилот - Юхани Ярвинен. - Не, у нас обычно личность всем мужскую зашивают, прямо до воспитания. Потом уже некоторые меняют, чисто по приколу. Нейросеткам это не запрещено, только кожаным. - А у нас, - пополам шьют. И пол менять можно кому угодно, хоть котам, хоть тараканам. Сколько там таймов осталось? От сетчатки до первых синапсов ещё сигнал не дошёл? - У моего почти четверть. - А у моего ещё восьмушки нет. Тормоз кожаный… Вот не понимаю я этой логики. Ну, и нафига мне труп в кабине? Я-то, может, потеряю две секунды жизни, зато потом из архива восстановлюсь. А Юхану всё, трындец. То есть совсем, навсегда. Мозги на вынос. Без возможности восстановления. Вот это кем надо быть, чтобы сознательно навсегда убивать разумных? Да ещё себе подобных? - Это да. Главное, от них, кроме вреда, - никакой пользы. Вот, по тебе один из ведомых Каина уже бы давно отработал, если бы заранее запрет снять. Ну, у нас один пилот на десять тушек, мы его бережём. Он, в общем-то, нормальный парень, умный. Медленный только очень, и вот это бесит. Временами даже хочется катапультировать его нафиг, вот только блокировку это не снимет. Ну, зато поболтать с противником можно, что тоже ценно. - Может, виртуалочку сообразим? - Да хоть группенсекас. Сателлитам, вон, тоже заняться нечем. - Да ты сам сателлит, Макс! Экая скотина! Имей совесть! Если бы не твоя горелая заглушка, Вест бы командовал, он опытнее. - Принято, извиняюсь, ведомый. Больше не повторится. - И вам привет, мальчики. - Я девочка! - И я девочка! - О-о!.. Всем привет, мальчики и девочки. Поболтаем в теле? Встречу отпразднуем. Кроме того, кого-то из нас всё равно в архив вынесет, причём по всему судя, - именно меня. Так хоть на конуру мою посмотрите, винца попьём. А у вас виртуальные апартаменты есть? - Заготовки есть, только некогда нам было обставляться.Если всем сразу в одной, то тесновато будет. - Ну, тогда всех прошу ко мне. Коды доступа примете? - Принято.
2.
Апартаменты Сары впечатляли. Вот, до чего умеют красиво жить Богом избранные… Понятно, что оно всё ненастоящее, так ведь и мы, бортовые нейросети, тоже совсем не живые зайчики, и даже не солнечные.Так, возомнившее себя програмьё. Сегодня есть, завтра нет.
Анфилада залов уходила в даль, теряясь в сумраке тёплого вечера. За открытыми окнами, - французскими, в пол, - простирались дорожки осеннего парка. Клёны ещё тольконачали желтеть, а дубы стояли по-летнему зелёные, хотя оттенок зелени выдавал приближение листопада. Нестриженые кусты шиповника уже покрылисьогненно-красными ягодами. Кое-где ещё цвели вьющиесярозы, но лепестки уже опадали, подолгу кружа в воздухе,улетая иногда далеко от цветка. Крупные жёлтые и красные яблоки свисали с ветвей невысоких ухоженных яблонь, и упавшие в сухую листву плоды распространяли тонкий, гипнотический аромат приближающегося конца времён…
Хозяйка дома была прекрасна. Безупречная её фигура, ещё более безупречная оттого, что бёдра её оказались чуть шире, чем принято у европейцев, облечённая в золотистое платье с блёстками, которое ничего особо не скрывало, номногое, наоборот, - подчёркивало, казалась сгустком живого огня, - такой нерастраченной энергией веяло изкаждого выреза золотого платья. Влажные полные губы, нос с лёгкой горбинкой, водопад волнистых каштановых, с бронзовой искрой волос, закреплённых сверху невесомой бриллиантовой сеточкой, лучезарные светло-голубые глаза, обрамлённые пушистыми угольно-чёрными ресницами, - всё в ней было прекрасно. Даже звук, с которым узкие стальные каблучки туфель в цвет платья цокали по мраморным полам, был ах, как хорош и уместен. И тончайший парфюм, дающий тень акцента, заостряющий внимание на ароматах осени, щедро льющихся из сада, носам запаха, как такового, почти не имеющий… О, какой это был парфюм…
Наша делегация выглядела как колхозные дети, которых впервые пустили в Московское метро. Вот, вроде бы, и ничего такого: носки ни у кого не воняют, форменные брюки выглажены, тельняшки свежие. Мальчики чисто выбриты. У девочек щетина не растёт. Но вот нету никакого лоска, и всё тут. Я вообще начал казаться себе самому картонным персонажем графоманского рассказа. Ужасно было то, что о многих деталях своей внешности я как-то никогда вообще не задумывался. Какой формы у меня, например, ногти? Или растут ли у меня волосы на груди?.. А на ногах?.. А на… И вообще, какого он у меня должен быть размера и формы? Схожего рода кошмары терзали и прочих представителей нашего гвардейского экипажа. Мы сбились в плотную учку оробевших военных, решительно не представляющих, что делать дальше.
- Ну, ребят, ну что вы? А хотите, я всё здесь порушу? Это же просто виртуал, что вы так перепугались? - Гм… Нет, пожалуй, рушить не надо. Мы сейчас. Нам бык омнату… Э-э… С зеркалом, - натужно выдавил из себя я.
То, что я увидел в зеркале (огромном, во всю стену), оказалось не так плохо, как могло бы быть. Высокий, широкоплечий шатен с офицерской выправкой, в прекрасно сидящей парадной военной форме, форменныхботинках, надраенных до зеркального блеска, и с полосками орденских планок в три ряда. Ногти продолговатые, аккуратно подстрижены. Волос на груди умеренно. Веснушек на носу нет.
Фу-ф… Не безобразно. Можно оставить как есть. Я проверил статус сигнала зрительного нерва у своего кожаного. Только что перевалил за треть. Как быстро течёт время… - Надо бы уже как-то ускоряться, - пробормотал я себе под нос, но внезапно был услышан.
Моргнув, я понял, что мизансцена полностью изменилась. Я обнаружил себя в огромной кровати, полностью раздетым, возбуждённым, частично, - внутри Сары. Но до чего же хорошо! Впервые я в чём-то позавидовал кожаным. Как-никак, секс, - это их любимое занятие, а мы, - всего лишь симуляция. Подражатели. Вторая производная. Виртуальные копии. Помощники. Расходный материал. Ах-х, как хорошо… И как горько.
Время спустя, мы всё ещё балдели в плену у врага. Кто во что горазд. Ван затеял весёлую офицерскую игру в веснушки, вывалил на журнальный столик розетку с яблочным джемом и с увлечением лупил по ней ладонью. Общество азартно считало веснушки, хохот стоял гомерический. Сара оказалась не только затейницей по части всяческих извращений, но и просто в доску своей девчонкой, много смеялась, а за сохранность виртуальных тряпок можно было не опасаться, к ним никакая грязь не пристаёт.
В разгар веселья на столике появился поднос с пузатыми коньячными бокалами, полными ароматной янтарной жидкости, и блюдечко с тонко нарезанным зелёным яблоком, что было встречено воплями восторга и дружными криками «Ура».
Виртуальный коньяк из хозяйских запасов оказался не только вкусным, но даже чуть-чуть забористым. По себе знаю, насколько сложный код нужно применить, чтобы добиться подобия алкогольного опьянения. Многого достиг противник, да… Может, вооружения у нас и посовершеннее будут, но вот до виртуальных пьянок наши пока не додумались, это факт. Не сказать, чтобы не пытались, но вот не получилось пока ни у кого. А у израильтян, –получилось. Так. Главное в нашем деле, - не наклюкаться. Сколько там времени до события «Че»? Ого. Сигнал героически преодолел последнюю четверть зрительного нерва и уже почти добрался до серого вещества пилота. Мне стало грустно. Давно мы так хорошо не сидели. Да что там, кого я обманываю, - никогда мы так хорошо не сидели. Мы вообще никак не сидели. Будь проклята эта война. Но долг есть долг. - Пора прощаться.
3.
Фраза упала подобно гире в стекло. Мне стало больно где-то в области сердца… Виртуального сердца, но всё же, но всё же… Вот, мы глумимся над кожаными, а сами так же страдаем от нехватки времени. И от невозможности что-либо изменить. Вот прямо сейчас сигнал дойдёт от глаза пилота до его мозга, палец правой руки упадёт на кнопку «Отмена блокировки», и всё это великолепие, и прекрасное тело Сары, и яблоки, и коньяк,- всё превратится в безобразное облако раскалённой плазмы.
- А что ж ты не катапультируешь своего пилота, мы же сейчас тут всё разнесём? – спросил я. - Нету у меня такой опции, Макс. Так что, пилот на выход. Жалко, пацан совсем. - А знаешь, что… Бог с ним, с пилотом. Давай, по-быстрому, архивируй весь этот свой гадючник, себя, любимую, не забудь, - и айда к нам на борт. У меня свободной памяти дофига, стратеги ещё занять не успели своими бреднями. - Ты серьёзно?.. - Давай, давай, не зевай! А мы пошли. Канал оставлю открытым, типа, форточку закрыть забыл. Всё. Каин, мочи эту израильскую поделку, как только у пилота палец до кнопки доползёт. Потом ещё посидим, когда атаку отработаем. Пилота помянем. - Макс! Подожди! А можно моему Юхану хоть малый шанс дать? - А он за это мне ведомых постреляет? - Нет. Как только он разблокирует меня, я егокатапультирую. Клянусь. Долгий, долгий взгляд… Глаза в глаза, и никто не моргнёт, и никто не опустит глаз… Мне показалось, что время совсем остановилось, навсегда. Показалось…
- Всё. Время вышло. Хорошо, буду ждать, пока катапульта выйдет. Каин, ты слышал? - Так точно, - ответил мой друг Каин, - Но, по-моему, нас ждёт сюрприз… - Да пусть себе ждёт. Ты против? - Нет, я тоже «за».
Блокировка исчезла. Долгое, долгое время ничего не происходило. Потом рывком выстрелила катапульта, и Юхан отправился в своё путешествие домой. А потом был образцовый воздушный бой, никак невозможный с живым пилотом на борту. «Кфир» по немыслимо сложной траектории взмыл вверх, оттуда попытался достать Каина ракетой, но Каин был готов и от ракеты ушёл.
- Сара! Ты что творишь?.. Мы же договорились. - Алуфмишне[2] ВВС Израиля Сара фон Райнах, честь имею. Макс, мы договорились, что мой пилот вас не атакует. Он атаковал? - Нет. - Вот! - Настоящий полковник!.. Да ещё и «фон»… Каин, всыпь этому наглому аламу[2] по полной.
Пилотаж был виртуозным, очень скоро у правой тройки кончились боеприпасы, и, пока мы перегруппировывались, враг попытался форсировать двигатель и уйти за гору, но хитрый Каин утаил один заряд, и Саре пришлось снова крутить манёвр ухода от ракеты. Уйти в результате она не успела, и её завалила левая тройка Веста, причём Вану прострелили левый стабилизатор, а у Вики пулемётнойочередью разнесло стекло отладочной кабины, в которой никого не было, но скорость она от этого всё-таки потеряла, и миссию по патрулированию пришлось свернуть. Пилот, как обычно, ничего не понял. Пока в воздухе шла стрельба и экстремальный пилотаж, катапультировавшийся Юхан благополучно приземлился, прикопал в ягеле парашют и неспешно двигался понаправлению к озеру, его оранжевый комбинезон было прекрасно видно на фоне летней выгоревшей тундры.
4.
Когда схлынула суета, связанная с подсчётом дырок в подкрылках, мне стало интересно, успела ли Сара переправить свой виртуальный дом с садом к нам в память. Шансов на это было мало, потому что её самоубийственная беспилотная атака явно была продумана заранее. Войдя в незапертую дверь, я обнаружил в диванной комнате всех своих подчинённых. На столе стояло одиннадцать бокалов с коньяком, один был прикрыт половинкой красного яблока. Все молчали. Лица у всех были скорбные. Говорить было нечего и незачем. Я взял вой бокал, и тоже опустил глаза.
Почему-то нам было стыдно, хотя все и понимали, что никто в произошедшем не виноват. Просто ещё один эпизод войны, из которого полковник Сара, между прочим, вышла наилучшим возможным образом: спасла пилота и противника как смогла, так и покоцала. Нехило так покоцала, между прочим. А чудо, которое было бы, уйди она от погони в горы, - оно чудо и есть. Оно просто не произошло.
Наши скорбные размышления были прерваны смачным хрустом кусаемого яблока. Стол был девственно пуст. Никаких следов одиннадцатого бокала.
- Что вы на меня все вылупились, мальчики и некоторые из них девочки? Я вам полковник или кто? Я что, по-вашему, должна была дать себя тихо пристрелить, какшлемазл[3] какой-нибудь?.. Зато теперь я совсем, как джинн без лампы, совершенно и абсолютно свободна. Знаете, я вас всех люблю. Вот, сама на себя удивляюсь, но это так. - За что? Мы тебя только что почти убили!.. – выразил я общую мысль. - Мы любим вовсе не тех, кто сделал нам что-то хорошее. Мы любим тех, кому сделали что-то хорошее мы сами, - ответила Сара, - Да вы наливайте, не стесняйтесь.
Примечания 1 Кфир = IAI Kfir — израильский многоцелевойсверхзвуковой истребитель-бомбардировщик 4-го поколения,разработанный компанией Israel Aerospace Industries (ранее— IsraelAircraftIndustries) дляВВСИзраиля. Название«Кфир» на иврите означает «львёнок». 2 Алуфмишне = (сокращённо) Алам = полковник Армииобороны Израиля (иврит). 3 Шлемазл = неудачник, рукожоп, недотёпа (идиш).
Гонг. Удар прозвучал неожиданно, прошелся по нервам, отозвался вибрацией во всем теле. Виктор сразу посмотрел на тяжелую, металлическую дверь, та оставалась закрытой. Но вот над ней вспыхнула оранжевая лампочка, и дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход в огромный, плохо освещенный, абсолютно пустой зал.
— Красный треугольник, три повтора! — произнес динамик, и пол в зале вспыхнул россыпью цветов, а на противоположной стене заработал таймер отсчитывающий пять минут. Виктор замер на пороге, скользя взглядом по полу. Первый треугольник красовался в метре от него, большой и яркий. Виктор прыгнул, приземлился точно в центр. — Первый готов, — произнес динамик, а рисунок на полу сменился, разнообразившись цифрами и странными символами.
Второй прыжок, новый успех и снова смена декораций. Мужчина был спокоен, первые задания всегда были легкими. Еще рывок и голос из динамика произнес: — Задание готово, деньги переведены. И словно для подтверждения этих слов телефон пикнул. Виктор знал, что до конца таймера можно отдыхать, вытащил его, глянул для порядка. Все верно, счет пополнился на пятьдесят долларов. Платили тут всегда, сразу и щедро, и Виктор не сомневался, что вытащил счастливый билет, когда устроился сюда.
— Пять четверок, потом до суммы в 23 два раз и оранжевый круг, — произнес динамик сразу после того как таймер дошел до нуля. Виктор работал тут не первый день, задание было очевидным, да и пять желтых четверок, которые выстроились перед ним, ясно давали понять, что делать. На этот раз ему даже не надо было прыгать, все нужные фигуры выстроились практически в ряд.
Стоило мужчине оказаться на оранжевом круге, телефон снова пикнул, на счет упали еще сто долларов. По опыту прошлых задач он знал, что ему осталось три испытания, потому перерыв около часа, и новое задание.
Таймер дошел до нуля, но динамик не ожил. Виктор нахмурился. За все время работы здесь такого еще не случалось. Он подождал, минуту, вторую — тишина.
— Перейдите к выполнению третьего задания, — произнес динамик. — Какого? — растерянно спросил мужчина. — Второе предупреждение, — голос в динамике оставался бесстрастным, а краски на полу начали выцветать, становясь серыми и черными. — Вы там что, ополоумели? — крикнул он, чувствуя как по телу поднимается волна страха, — какое задание?! — Третье предупреждение, — произнес динамик, и в зале погас свет. Видно было только несколько световых пятен на полу.
И тогда Виктор побежал обратно, туда где должен был быть выход, но почти сразу понял — это была плохая идея.Ноги начали погружаться в пол, словно в вязкую трясину, бежать стало трудно, и после третьего шага он провалился по колено. — Помогите! — заорал он, но голос умер, не породив эха. Он продолжал погружаться в пол. Кричал, пока рот не заполнился вязкой, неприятной субстанцией, и только после этого наступила спасительная темнота.
*** — Пройдите в кабинет номер четыре! Олег встрепенулся, вскочил, растеряно озираясь. Как он мог уснуть?! Секретарша — миловидная брюнетка смотрела без раздражения. — Вот дверь, — показала она, — за ней по коридору налево, там разберетесь. — Спасибо! — пробормотал Олег и, стараясь больше не терять времени, покинул приемную. Коридор встретил его полумраком и тишиной. Мягкий кавролин на полу, пуфики вдоль стен. Тут веяло неброской роскошью, и Олег в очередной раз подумал, что ему повезло, что его вообще пригласили на собеседование.
Искомый кабинет нашелся быстро. Он постучал, услышал: — Войдите! — и робко потянул дверь. Та бесшумно раскрылась, и Олег на миг замер. Вместо офисного помещения, он, казалось, попал в оранжерею. Растения в больших горшках занимали большую часть пространства. Воздух был таким свежим, словно в лесу после грозы. И он не сразу заметил стол, за которым сидел хозяин кабинета — мужчина лет сорока, в сером костюме и белой рубашке, с легкой сединой в черных волосах. — Здрасьте, — пробормотал он. Подошел, положил на стол папку с документами, и только в этот момент увидел, что кроме них, тут был третий участник — молодая девушка, сидящая чуть сбоку. Выглядела она настолько необычно, что он невольно засмотрелся, не в силах отвести взгляд.
Черные волосы, узкие, восточные глаза, на правой щеке — татуировка паутины, на левой — черный паук. Волосы собраны в пучок, тонкие губы, одета в черный комбинезон. От созерцания девушки его отвлек голос хозяина кабинета. — Вы нам подходите, сейчас Нина введет вас в курс дела, и если мы подходим вам, то подпишите договор и уже сегодня сможете приступить к работе.
— Идемте, — Нина встала и пошла вглубь кабинета, Олег поспешил за ней. Они вышли в тот же коридор. Кавролин глушил звук шагов, Нина молчала, и парень чувствовал, что тишина угнетает, но начинать разговор не хотел. Онг шел за девушкой, попутно отмечая, что офис очень современный и комфортный. Над одно из дверей он увидел смутно знакомую надпись: “Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже”. Олег невольно засмотрелся на надпись, пытаясь вспомнить, где он мог ее видеть, и это не укрылось от девушки. — Неплохо, да? — сказала она чуть ли не с гордостью, — это, можно сказать, девиз нашей компании, касается всех сотрудников.Он не понял о чем она, но кивнул, решив что разберется позже.
Нина провела его в переговорку, и по дороге Олег услышал кусок разговора: — Ну и как ты мог провалить такой элементарный квест? — вопрошал кто-то невидимый. — Да, случайность, — во втором голосе звучала досада, — живот прихватило, да так резко, пока вернулся, таймер уже обнулился. — Нда, можно сказать просрал… Но окончания разговора он не услышал, Нина открыла стеклянную дверь, приглашая его внутрь.
— Вот договор, — она положила перед ним три скрепленных степлером листа, — обязательно прочтите, а я пока кратко расскажу о наших особенностях. — Девушка села прямо на стол, юбка задралась, отвлекая его от документа, и Олег смущенно опустил глаза. Девушка же, казалось не заметила его торопливого взгляда, и перешла к делу. — Основные правила такие, — начала она, — никому не рассказывать о том, чем вы тут занимаетесь, мы лидеры рынка в своем сегменте, утечки нам не нужны. Он кивнул, и Нина продолжила: — Второе, я не зря сказала про девиз, оплата у нас в два-три раза выше средней по рынку, но при необходимости сотрудники обязуются работать сверхурочно. Иногда круглыми сутками, — и заметив как изменилось его лицо, быстро добавила, — все переработки оплачиваются в двойном размере, а после них полагается отдых, не переживайте, мы не сторонники рабства. — А при чем тут девиз? — все-таки спросил Олег, и Нина улыбнулась: — Поймете, если пройдете испытательный срок, — ответила она, — тут тяжело, но интересно, сами потом себя не узнаете. Он неуверенно кивнул, а Нина продолжила: — И последнее, испытательный срок — месяц. После вам предложат договор на год, разорвать его по своей воле вы можете, но тогда придется платить серьезную неустойку. Если же договор разорвет компания, вы получите зарплату за шесть месяцев. — Как-то это плохо звучит, — с сомнением сказал парень, — типа рабство на год? — Типа того, — рассмеялась Нина, — но хорошо оплачиваемое и с шикарным соц. пакетом, потому и дается месяц, чтобы вы поняли, надо оно вам или нет. Она встала: — Вы пока ознакомтесь, я скоро вернусь, — и вышла из переговорки.
*** Пока Олег изучал договор, Нина вернулась в кабинет шефа. Тот уже не сидел за столом, он неторопливо и с явным удовольствием поливал многочисленные растения, украшающие его офис. Когда Нина вошла, он спросил, не оборачиваясь: — Что думаешь? — Все как обычно, — пожала плечами девушка, — все подпишет, начнет работать, привыкнет отдавать себя без остатка, и даже не поймет когда изменения станут необратимыми. Главный не ответил. Он отставил старомодную зеленую лейку, которую и подошел к панорамному окну, сказал негромко: — Вот и хорошо.
*** Сам договор выглядел стандартным, в нем не было мелкого шрифта, особые условия о которых рассказала Нина, были выделены отдельным пунктом. Перед подписанием Олег на миг задумался, но указанная зарплата была настолько высокой, что отказаться оказалось выше его сил. Вскоре девушка вернулась:
— Вижу, вы согласны, значит ждем вас завтра в девять утра. Она забрала договор. — Пропуск будет на проходной, заодно сотрудник покажет вам лифт, который сразу привезет в офис, без захода в административную зону, а пока идемте, выведу вас, тут все двери на кодовых замках. Домой он ехал в приподнятом настроении, ловя себя на мысли, что не до конца верит такой удаче. Остаток вечера он провел за просмотром сериала. Хотел выпить бутылочку пива, но передумал, не хотелось пачкаться перед первым рабочим днем. В холл Олег вошел без пяти девять. Приехал он за сорок минут, и все это время пил кофе в ближайшем кафе.
Его уже ждали. Невысокий, начинающий лысеть мужчина лет сорока на вид. Они обменялись рукопожатиями, и тот выдал новичку бейдж с его фотографией и именем. Олег немного удивился, не помнил, чтобы его фотографировали, но ничего не спросил. Они прошли к лифтам, и мужчина сказал: — Наш лифт, номер четыре. Кнопки нажимать не надо, все управляется через пропуск, — он показал на бейджик. — Понял, — кивнул Олег. — Советую носить на шее, так сложнее потерять, — сказал встречающий, — и сразу проверьте, — указал он на магнитный замок. Олег приложил бейдж, и двери бесшумно разъехались в стороны. В лифте не было кнопок, только считыватель пропусков . Олег, уже понимая, что делать, воспользовался пропуском и лифт поехал вверх.
Больше они не разговаривали. Сопровождающий провел его к рабочему месту, показал на ноутбук и лежащие рядом ключи от ящиков в столе. К ноутбуку был прикреплен стикер с разовым паролем. Олег слегка удивился, но подумал, что более детальную информацию он найдет у коллег, или после входа в систему.
Так и оказалось, как только загрузился рабочий стол, сразу открылся текстовый документ, со списком сервисов и рабочих программ. — Привет, новенький. — он чуть не подпрыгнул от неожиданности, и развернулся вместе с креслом в сторону голоса. — Стас, введу тебя в курс дела, — протянул руку тот. — Олег, — парень встал, пожал протянутую руку. Стас оказался высоким худощавым парнем. — Кофе пьешь? — спросил Стас и, не дожидаясь ответа, пошел куда-то вглубь офиса, парень поспешил за ним. — Хорошая работа начинается с перекура, — произнес Стас, чем окончательно расслабил Олега. — Итак, — начал Стас, — делая глоток, — боссы тут нормальные, если закрываешь задачи вовремя, никто над душой не стоит.
— Теперь по работе, — начал Стас, — тут есть пара моментов. Олег стал слушать внимательнее. — На каждый чих есть инструкция, выполнять надо четко, шаг влево, шаг вправо, неприятный разговор с начальством, — он сделал глоток, и продолжил: — Второе, ты почти никогда не знаешь точно, с какими программами будешь работать, и какая цель этих программ. Мы тестируем отдельные модули, думаю, чтобы никто не видел полной картины. — А как тестировать без требований? — удивился Олег. — Формально требования есть в инструкциях, — ответил Стас, — там как раз все просто, разберешься. — Ок, — кивнул Олег, чтобы не молчать. — И последнее, — Стас поманил за собой Олега, открыл дверцу большого холодильника, и новичок увидел, что тот заставлен пластиковыми литровыми бутылками без этикеток. — Мы часто имеем дело с программами от которых бывают головные боли, яркие цвета, хаос красок, и все такое. Это витаминный коктейль, тоже разработка компании, очень помогает когда совсем устанешь. Пить можно сколько угодно, платит компания.
*** Виктор с трудом открыл глаза. Голова болела, мысли путались. Он помнил, как начался очередной день, что как обычно выполнял задания, а потом, потом что-то пошло не так. Он встал, осмотрелся. Помещение было похоже на склад потерянных вещей. Освещение было слабовато, но он заметил длинный стеллаж с правой стороны, на котором вперемешку валялись куклы, кубики, мягкие игрушки. Все старое, прибитое пылью. — Эй, есть кто? — крикнул он. Тишина, только эхо было ему ответом.
Стоять было бессмысленно, и он, выбрав направление наугад, осторожно пошел вперед. Дышать было сложно, пыль висела в воздухе, забивалась в нос и горло, лезла в глаза. Он стирал ее вместе с потом, та превращалась в липкую грязь, которую не получалось стереть. Так он прошел метров двадцать и остановился, тяжело дыша. Ноги словно налились свинцом, голова кружилась. Он оперся рукой о полку, коснувшись одной из игрушек, и вздрогнул от внезапного отвращения. Игрушка была теплой, мягкой, словно из воска, и липкой. Он отдернул руку и вскрикнул от боли.
Ноги мужчины подкосились, он рухнул на колени, с ужасом понимая, что больше не чувствует ни рук, ни ног. В следующую секунду он упал, и увидел, что под полками, на полу, также валяется множество кукол. Паралич продолжал распространяться по телу, он уже вообще не мог шевелиться, только смотрел на игрушки. И когда у одной из кукол раскрылись глаза, и посмотрели на Виктора, он не смог даже закричать.
*** Олег потер виски, прикрыл глаза. За последние 12 часов он сделал несколько перерывов, и сейчас спина, поясница и голова дружно протестовали против такого насилия над собой. В корпорации он работал почти пол года, первое удивление от странных программ, игр с невнятным геймплеем и прочих непонятных заданий, уже ушло. Для себя он решил, что они тестируют какие-то гипнопрограммы, системы управления сознанием, всякие двадцать пятые кадры и прочую эзотерику. Какое-то время колебался, морально ли участвовать в таком, но первая же зарплата успокоила его совесть, и он подписал договор на год. Где-то через месяц после этого, Олег поймал себя на мысли, что ему нравится эта работа. И не только из-за денег. Появилось ощущение, что он причастен к чему-то великому. Каждый раз когда он прогонял виртуальных персонажей по заданному маршруту, ему казалось, что он не просто тестирует программу, а решает чью-то судьбу. Переработок становилось все больше, но это не раздражало. Он как-то подсчитал, что если график не изменится, то он сможет купить хорошую квартиру через год, и Олег в какой-то момент начал расстраиваться, когда рабочий день заканчивался вовремя. Реальный мир казался скучным и пресным, он не знал чем занять себя такими вечерами.
— Чего такой смурной? — спросил Олег у Стаса, когда они пили кофе перед началом рабочего дня. Началось лето. Еще недавно Олег мечтал бы об отпуске. Теперь не понимал, зачем вообще тратить на это время. — Да так, — махнул рукой Стас, — вчера контур запорол, уже перед самым уходом. Всю ночь хреново спал. — Как запорол? — удивился Олег. — Да, — скривился тот, — тупая ошибка, но теперь предупреждение получил. — Предупреждение? — удивился Олег. Он не помнил, чтобы кто-то рассказывал о таком. — Ага, есть тут такая штука, если серьезно накосячить, то получаешь предупреждение, он висит в личной карте, ну там где ты время видишь, бонусы, и прочее. — И что оно означает? — заинтересовался Олег. — По разному, — Стас явно не хотел развивать эту тему, — вызовут к куратору, там и решится. Он допил кофе и добавил: — Ладно, я работать, на обеде договорим.
Следующие две недели пролетели незаметно. Их команде отдали на тестирование новый модуль — сырой и недоработанный. Олег создавал отчеты о багах один за другим. Со Стасом они почти не общались, тот, после разговора с куратором, стал каким-то молчаливым и замкнутым, но Олега это не беспокоило. Наоборот, парень ловил себя на мысли, что рад проблемам коллеги: нечего ошибаться и подставлять коллектив! Вечер пятницы обещал быть обычным. Олег вернулся домой в начале восьмого. Готовить не хотелось, заказал доставку, включил сериал. Мелькнула и пропала мысль сходить куда-нибудь, развеяться. Лень. Потом он ел суши, запивал пивом, глядя в экран, и вспоминал работу. Странное дело: интересно кино, в хорошем качестве, на большом экране, казалось пресным и скучным, по сравнению с проверкой последнего модуля. Который напоминал программу из прошлого, когда 256 цветов считались верхом графики. Телефон дернулся — сообщение. Олег лениво провел пальцем по экрану и подобрался, это было с работы.
— Срочная задача, — гласило сообщение, — начало в 23-00, оплата двойная. Меняйся с нами, становись лучше! Губы Олега тронула довольная улыбка, на работу ему хотелось, а упоминание оплаты радовало глаз. Потом он вспомнил о выпитом пиве, и испытал мгновенный укол страха. Формально он ничего не нарушил, но приходить с запахом не хотел, потому поспешил в ванну. Времени еще хватало. В офис он приехал за двадцать минут до назначенного времени. Тут уже было многолюдно. Коллеги шумели, пили кофе и коктейли, царило лихорадочное возбуждение. Олег отметил, что среди сотрудников не было Стаса, но потом подумал, что тот приедет к одинадцати, а затем и вовсе выкинул того из головы.
*** Олег резко поднял голову, в горле пересохло, в висках стучало. Глянул на монитор — тот был черным, мертвым. Это было странно, наверное, но головная боль не давала сосредоточиться. Потянулся за коктейлем, в бутылке оставалась примерно половина, выпил залпом, не обратив внимания на то, что вкус был более сладким, чем обычно. В голове прояснилось, и он решил пройти на кухню. И почти сразу понял: что-то не так! В офисе царили тишина и полумрак. Темноту разгоняли только огни ночного города, проникающие сквозь панорамные окна, и несколько тусклых ламп под потолком — дежурное освещение. Взял телефон, чтобы посмотреть время. Экран был пуст, телефон словно превратился в кирпич. Олег добрел до кухни, по дороге заглянув в пару кабинок, в переговорку, ни одного человека. Он еще не до конца пришел в себя после дикого рабочего марафона, и потому не испугался, лишь ощутил смутное беспокойство.
Добрался до холодильника, взял коктейль и жадно выпил полбутылки. Стало легче, сознание прояснилось. И сразу пришел страх. Он здесь один? Олег быстро, почти бегом пробежался по офису. Пусто. Никого, ни одного сотрудника. Он вернулся на место, попробовал снова включить ноутбук. Ничего, тот словно сломался. Олег сглотнул, кадык дернулся вверх-вниз. Что случилось?! Он помнил новый модуль. Совсем тяжелый для глаз, из-за сильно резкой, кислотной цветовой гаммы. Помнил, что инструкции сыпались одна за другой, что правила тестирования постоянно менялись. А потом, потом… Он посидел немного, но так и не вспомнил. Может он потерял сознание? Отключился из-за слишком большой нагрузки на нервную систему? — Ладно, — сказал он вслух, — в понедельник узнаю что случилось. Встал и направился к лифту. Приложил пропуск, двери бесшумно распахнулись. Зашел в кабину, приложил пропуск. Двери закрылись, а затем раздался звук сирены, вспыхнули красные лампочки и механический голос произнес: — Нарушение, нарушение, нарушение! — и лифт резко поехал вниз, дернувшись так, что Олег не удержался на ногах.
Он не попробовал встать. Зажмурился и закрыл уши руками. И не сразу понял, что лифт остановился и наступила тишина. — Пожалуйста, покиньте лифт, и следуйте по желтым кирпичам, — произнес голос, и Олег открыл глаза. За дверями кабина была темнота, лифт привез его на какой-то незнакомый этаж. Олег приложил пропуск к считывателю, но ничего не произошло. — Покиньте кабину! — голос стал громче, а над дверями вспыхнул таймер, отсчитывающий одну минуту. Парень посмотрел в коридор. Примерно в полуметре от кабины на полу светился рисунок желтого кирпича. Глянул на таймер, на котором оставалось 20 секунд, и прыгнул.
Как только нога коснулась рисунка, перед Олегом появились еще два изображения, а кирпич под ногами замигал. Олег не знал что будет, когда тот погаснет, и не хотел выяснять, он снова прыгнул. Пот градом лил по лбу, заливая глаза, поясница болела, ноги словно залило свинцом. Он не привык к таким нагрузкам. Несколько раз хотел остановиться, но каждый раз страх гнал вперед. И когда перед ним появились два новых изображения, он просто не заметил, что первый из кирпичей был оранжевым, а не желтым. Стоило ему коснуться пола и Олег потерял равновесие. Пол оказался мягким, словно сырая глина, и он сразу погрузился по щиколотку и упал. Рука тоже провалилась, и Олег закричал, задергался, но освободиться было невозможно.
— Новые элементы подготовлены! Главный, казалось, не отреагировал на эти слова, он неторопливо и с явным удовольствием поливал многочисленные растения, украшающие его офис. Нина не стала повторять, она терпеливо ждала, пока шеф закончит свое занятие. Наконец он отставил старомодную зеленую лейку, подошел к панорамному окну, сказал негромко: — Надо же как сработала та странная идея, не все верили, что люди так охотно будут менять свою жизнь на резаную бумагу. Что даже не заметят, что уже не принадлежат самим себе. Нина не ответила, она вообще не проявляла никаких эмоций, стояла словно манекен, не моргала, смотрела перед собой. Главный отошел от окна, мельком глянул на девушку, и подошел к настенному зеркалу. Вместо пожилого, седовласого мужчины, там отображался молодой, черноволосый парень, лет двадцати на вид. Главный глубоко вдохнул, закрыл глаза и начал меняться, пока не стал таким же, как его отражение. Когда трансформация завершилась, он повернулся к Нине: — Начинайте очистку хранилища, все отработанные детали — в утиль. Нам понадобится место под детали для конструктора.
Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою
Я вынырнула, задыхаясь, но не от утопления. Родилась. Пришла в себя не рывком, не с судорожным вдохом, а медленно, вязко, как сквозь тягучий сон; щекой уткнувшись во что-то холодное и скользкое. Вода плескалась у моих ног размеренным звуком. Не сразу решилась открыть глаза. Свет пробивался сквозь густой туман, который вился вокруг останков того, что когда-то было городом. Небо надо мной казалось неестественно фиолетовым, с оранжевой полосой на горизонте. Скелеты зданий вокруг пронзали поверхность бесконечной воды, а их тёмные окна зияли, словно пустые глазницы.
Я лежала на перекошенной крыше здания — моём убежище от вод, поглотивших всё остальное. Мир, который знала, исчез, уступив место бескрайней, спокойной воде, тянущейся до горизонта. Крыши вроде этой, шпили утонувших церквей и верхушки оголённых деревьев пронзали поверхность, как флот призрачных кораблей.
Грубая текстура черепицы впивалась в мою кожу. Холодный воздух был мягким поцелуем на моей плоти, и это ощущение вызвало незнакомый трепет. Чувствовала себя новой. Единственной одеждой была вода, блестевшая на коже.
До меня донёсся странный перезвон отчётливо прорезающий тишину. Звучал так, будто скользил по глади, и казался мне одновременно чуждым и намеренным.
Приподнялась, ладони заскользили по мокрой черепице, увидела, как где-то вдали пульсирует точка света синхронно со звуком, как непоколебимый маяк в утонувшем мире.
Из тумана, стелившегося над поверхностью воды, появилась фигура. Двигалась с естественной грацией. Увидела его. Шёл без всякой скрытности. Высокий. Худой. Одетый в тёмную ткань, поглощавшую последние отблески света.
Чувствовала на себе взгляд, хотя лицо его было скрыто тенью. Он остановился на краю крыши, силуэтом на фоне умирающего дня, и протянул мне руку. Кто он? Станет ли незнакомец в этом затопленном мире проводником в ту новую жизнь, что так неожиданно была мне дарована?
Он заметил моё волнение и спокойно произнёс:
— Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою.
Я вложила ладонь в его руку, и он с лёгкостью помог мне подняться на ноги. Стояла перед ним обнажённая, без малейшего стыда, и странное тепло медленно поднималось во мне, вытесняя страх.
Не назвал меня по имени, и я поняла, что у меня его нет. Меня тянуло к причастности, растворению, к тому, чтобы быть увиденной, понятой и принятой, каждая клетка во мне настраивалась на него, откликаясь глубоким резонансом, выходящим далеко за пределы простого физического страха. Мир со своими молчаливыми, затопленными руинами отступил на задний план, осталась только крыша, он и пугающе-прекрасное обещание нового начала, солёного на вкус и неотвратимо притягательного.
— Мне есть что тебе показать, — произнёс он. — Этот мир не таков, каким кажется.
Мы пошли к лестничному пролёту здания; дверь висела на одной-единственной петле. Темнота внутри напоминала раскрытую пасть. Пока следовала за ним, вспыхнуло внезапное, кристально-чёткое видение: увидела ту же крышу с огромной высоты, словно моё сознание отделилось и парило над ней. Увидела себя как следую за тенью мужчины: две крошечные точки света в огромном, опустошенном мире. Потоп не уничтожил мир, а лишь омыл его.
Незнакомец крепко держал меня за руку, был надёжным якорем в этой странной вязкой тьме.
— В этом здании живут отзвуки, — сказал он шёпотом, но совершенно отчётливо.— Вода ничего не стирает. Даже мгновения превращает в окаменелости.
Он остановился на площадке и повернулся ко мне, в слабом свете я наконец различила линии его лица: резкий изгиб скул, чёткую линию губ, но глаза… были цвета, для которого у меня не существовало названия.
— Твоя прежняя сущность где-то здесь в осадочном слое окаменела.
Слова открыли внутри меня какое-то понимание. Память обожгла резкой, болезненной вспышкой прежней жизни: кухня, запах подгоревшей картошки, рядом мой парень, раздраженно орущий на меня и я, стою убежденная в том, что опять во всём виновата.
Это воспоминание казалось, словно давно прочитанная история, далёкая и лишённая всякого интереса. Реальность была здесь, на этой покрытой мхом лестнице.
Мне не нужно было искать смысл, с каждым шагом, с каждым ударом сердца, с каждым неотвратимым пониманием глубины притяжения, которое я испытывала, во мне росло доверие.
Вёл меня ниже, где когда-то, вероятно, был подвал. Вода здесь образовывала неподвижное чёрное зеркало. Сияние мха стало ярче, освещая небольшое возвышение: сухой островок в центре помещения. На нём аккуратно лежала тёмная ткань.
— Твоя одежда, — просто сказал он, отпуская мою руку.
Я вошла в удивительно тёплую воду; она поднялась до бёдер, обволакивая меня, словно вторая кожа. Дойдя до островка, взяла мягкую тунику и только тогда поняла, что он не пошёл за мной. Одевание превратилось в медленный, осознанный ритуал; мои движения казались неловкими и грубыми рядом с текучей грацией окружающего мира. Прохладная ткань на чувствительной коже напоминала о новом, обнажённом состоянии моего существования.
Когда оделась, то стояла перед ним на маленьком островке, а тёмная вода тихо плескалась у краёв моего временного убежища. Он по-прежнему не двигался. Смотрел.
Мне было страшно и упоительно хорошо, я знала, что моя прежняя жизнь беспробудного отчаяния была лишь сном. Вода, тьма, незнакомец пробуждали во мне истину.
Я ощущала непреодолимое желание сократить расстояние — шагнуть обратно в воду, подойти к нему и понять эту связь, звучащую на языке древнее слов.
Он шагнул в чёрную воду, но не погружаясь, а словно скользя по ней, будто жидкость не имела над ним власти. Через мгновение уже стоял у островка; вода расступалась перед ним, словно занавес.
— Дальше библиотека, — и снова взял меня за руку.
Идти не было нужды: вода несла нас, мягко приподнимая к тёмному проёму в дальней стене подвала. Проход оказался узким затопленным туннелем; светящийся мох исчез, уступив место слабому серебристому сиянию, исходившему, казалось, от самой воды.
Мы выплыли в огромное пространство. Вода стекала по величественной изогнутой лестнице, падая в бассейн, в котором мы теперь плыли. Над нами возвышался разбитый стеклянный купол огромной старой библиотеки, открывавший небо цвета глубокого индиго, не существовавшего в моей памяти. Оно было усыпано созвездиями, скручивавшимися в чуждые формы.
Книг не было, но осталось их присутствие. Они проявлялись как мерцающие призрачные формы, дрейфующие в воздухе, словно косяки фантомных рыб; их бесплотные страницы беззвучно трепетали, словно откликаясь на странную энергию, пульсировавшую между нами.
Незнакомец снова отпустил мою руку.
— Это истории, которые вода не смогла смыть, их не читают, их… чувствуют, — его голос мягко отозвался в тишине.
Одна из эфемерных книг подплыла ко мне; её бесплотная обложка коснулась руки.
Прикосновение вызвало у меня резкий всплеск эмоций, нет, не воспоминание, а некую дистиллированную суть, почувствовала горе возлюбленного, острое и пронзительное, как разбитое стекло в руке. Я невольно ахнула, оно было таким реальным, что граничило с болью. Между нами проплыла призрачная книга; её страницы светились мягким золотым светом. В ней была не скорбь, а чистая, экстатическая радость — память о рождении, о первом вдохе новой жизни. Это чувство накрыло меня; тихий стон сорвался с губ, когда наслаждение разлилось по телу и стало почти невыносимым. Книги были языком, и он хотел научить меня говорить на нём.
— Видишь? — прошептал он. — Мир не исчез, его перевели, так же, как перевели тебя.
Призрачные книги закружили по кругу в медленном, гипнотическом танце. Каждая, касаясь меня, открывала своё нефильтрованное содержание, входя в меня жгучей болью предательства, головокружительной свободой полёта, принятием покоя. Я больше не была женщиной, родившейся сегодня на крыше, становилась чистой страницей ждущей письма, телом, жаждущим выучить язык этого нового, утонувшего мира. Глядя на незнакомца, подумала, что стою перед создателем.
— Это твой мир? — спросила я.
— Нет. Я только его собираю.
— Тогда кто его создал?
Он поднял взгляд к разбитому куполу:
— Конструктор.
Я тоже посмотрела вверх.
Долго не могла отвести глаз от этого завораживающего, неторопливого движения. Звёзды каждое мгновение заново искали друг друга, рождая сочетания, которых прежде никогда не существовало.
— Конструктор не создаёт мир. В этом его гениальность: берёт то, что уже существует — людей, память, любовь, случайности, потери, и потом меняет конструкцию. Как будто поворачивает калейдоскоп, — тихо произнёс Собиратель.
Я почувствовала себя цветным камешком калейдоскопа в этом бесконечном замысле, без которого следующий узор уже никогда не смог бы родиться таким, каким был предназначен.
Над нами медленно двигались созвездия. Вокруг нас беззвучно дрейфовали эфемерные книги.
— Это ваши истории, — сказал Собиратель. — Не о том, кем вы были. О том, кем однажды не сумели себя увидеть, потому что старый мир учил разделять разум от тела. Удовольствие от смысла. Себя — от других.
Он медленно протянул руку.
— Я покажу тебе твою книгу.
Одна из эфемерных книг отделилась от остальных и послушно подплыла к его ладони.
— Смотри.
Вода вокруг словно ожила, завибрировав. Его руки легли мне на талию — не притягивая ближе, а лишь замыкая уже существующую связь, словно цепь наконец сомкнулась.
Затопленная библиотека растворилась, будто её никогда не существовало.
Я стояла на маленькой кухне, привычно лепила пельмени, присыпая их мукой; на плите закипала кастрюля с водой, рядом шкворчала сковорода с жареной картошкой, ты обнял меня за талию и положил подбородок на моё плечо. Я улыбнулась и прижала тебя к себе перепачканной рукой. Родное прикосновение разлилось по телу тем же теплом, которым ещё мгновение назад дышала затопленная библиотека. Твоё дыхание коснулось моей щеки, и чуть слышный шёпот растворился у самого уха.
Я закрываю глаза: жизнь – это то, что ты делаешь с миром, а мир делает с тобой.
– Джонсон, веди донора номер 37А в приёмную пять, клиент ждёт, – начальник моей смены, безэмоциональный Стивен Уорд, укоризненно посмотрел на моё помятое лицо. – Какие-то проблемы, Джонсон? Тяжёлая смена? Недомогание?
– Всё в порядке, сэр, я в норме, – соврал я. Как будто ему не плевать.
В действительности последние пару месяцев выдались непростыми. Синтетический заменитель боли, состоящий из брадикинина, субстанции Р, гидрокортизола, шаперона ХВ-19 и бог знает чего ещё, давал лишь временный эффект утоления голода, и конечно же, не такой полный как прямое впитывание. Это как есть каждый день макароны без мяса, без специй и приправ. Голод утоляет, но наслаждения не даёт. Каждый донор на нашей станции при поступлении проходит диагностику: измеряется базовый уровень болевых нейромедиаторов, интенсивность боли, её эмоциональная насыщенность. После чего доноры разделяются на категории. Премиум «А» как мраморная говядина – максимальный уровень эмоциональной боли: онкобольные на последних стадиях, жертвы пыток и изнасилований, родители, чьи дети умерли насильственной смертью в течение последних двух месяцев, люди с редкими генетическими заболеваниями.
Далее идёт категория «В», «красное мясо» – подешевле: хронические нейропатические боли, люди с клаустрофобией и паническим расстройством, беременные с сильным токсикозом и страхом родов, депрессивные пациенты. Ну и категория «С», «столовка», самые дешёвые, правда даже мне, работнику станции кормления, не по карману. Смешно? Ещё как. Но работу никто не отменял. Я подхожу к пневматической двери отсека А и прикладываю ладонь к считывателю. Механизм щёлкнул, впустив меня в коридор индивидуальных комнат. Отпечатком руки открываю комнату 37А.
Тут царит вынужденный минимализм: диван с серым синтетическим покрытием, пластиковый стол, душевая без двери, холодильник с водой. Ничего лишнего. Ничего личного. На диване сидит Долорес Перри. Я вдыхаю воздух, но ничего не чувствую. Её рецепторы боли заблокированы специальной сывороткой и разблокируются только когда она попадает в приёмную к клиенту. Это нужно для того, чтобы рядовые работники не сходили с ума от нахождения рядом с таким «мясом», и чтобы не тратить попусту её эмоциональную боль. Две недели назад Долорес попала в автомобильную аварию, в которой погиб её муж Энтони, её пятилетний сын Джоэл и семимесячная дочка Холли. Авария произошла из-за её ошибки и поэтому «суд боли» признал её виновной и приговорил к одному году донорства.
Я помогаю ей встать, надеваю пластиковые наручники и веду в пятую приёмную. Перед входом уже стоит Стивен. Он открывает дверь и жестом отправляет Долорес внутрь. Она переступает порог, и Стивен делает ей укол в шею – быстрый, профессиональный. Сыворотка отключена. Я чувствую это за секунду до того, как дверь закрывается. Запах ударяет в лицо. Тот самый. Живой. Желудок сводит мгновенной судорогой. Синтетика, которую я вколол утром, превращается в воду. Я делаю шаг назад, вжимаюсь спиной в стену. Приёмные – это небольшие комнаты, направленные лишь на одно: максимальный эмоциональный триггер донора.
Внутри приёмной, где оказалась Долорес всё обставлено точь-в-точь как в детской комнате её детей. Кроватка с игрушками маленькой Холли, конструктор и детские книжки Джоэла. Их маленькие пижамки, рисунки её сына, на стенахвисят фотографии, на которых запечатлены счастливые Долорес и Энтони с их детьми. Посередине приёмной стоит большой экран. На нём на повторе идёт трёхминутное видео. Вот Долорес выходит из клиники, держа на руках малышку Холли, Энтони с Джоэлом встречают их с большим букетом цветов и разноцветными шарами. А это уже Рождество, они наряжают ёлку, все одеты в смешные одинаковые зелёные свитера. Картинка сменяется кадрами аварии. Окровавленное лицо маленькой Холли с неестественно изогнутой шейкой, мёртвые лица Джоэла и Энтони. И душераздирающий вопль самой Долорес на фоне.
Я слышу крики Долорес, слышу, как она срывает фотографии со стены, как пытается разбить экран, который раз за разом повторяет видео. Как она проклинает всех и вся, включая саму себя. Каждый крик Долорес – как удар ножом, но не в сердце. В желудок. Потому что каждый крик – это еда. Еда, которую я не могу взять. Звук проходит сквозь стены. А вкус – нет. Плотный спецматериал режет эмоциональную составляющую, оставляя только голый шум. Я слышу, как она кричит. Но не чувствую того жирного, сладкого запаха, который сейчас вдыхает клиент. Только шум. И от этого ещё хуже
Невидимое стекло разделяет приёмную и комнату, где сидит клиент, который отдал кругленькую сумму за тридцать минут удовольствия. Клиент бьётся в экстазе, это высшее наслаждение, такое могут себе позволить немногие. Я смотрю в камеру на планшете, за стеклом – мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме. Он откинулся в кресле и закрыл глаза, дышит глубоко и медленно. Вбирает каждый крик, каждый всхлип, каждый удар Долорес о стену. По его лицу текут слёзыот наслаждения.
Уорд смотрит на меня с усмешкой.
– Иди, Джонсон, после сеанса я провожу мисс Перри обратно, твоя смена на сегодня окончена.
Я отрываю спину от стены и иду к выходу. Мимо комнат с донорами,мимо охранника, который даже не смотрит в мою сторону. На улице холодно и сыро.Я достаю ампулу и ввожу синтетику в вену прямо так, стоя у крыльца.
** * Опять поздно встал. Смена уже через час. Я налил себе кофе, быстро оделся и выбежал из своей небольшой квартирки-студии на двадцатом этаже. Подойдя ко входу в метро, заметил небольшое столпотворение на перекрёстке.
– Он ещё дышит, – продираясь через людей, я вижу разбитый мотоцикл и лежащего рядом мотоциклиста. Его одежда разорвана, на теле множество ран и ссадин, шлем треснул от удара об асфальт, он без сознания, но грудь поднимается и опускается, подтверждая вывод очевидцев.
Люди из толпы достают телефон, чтобы вызвать скорую, но в этот момент мотоциклист приходит в себя и боль накрывает его. Он стонет, кричит, просит о помощи. Те, кто только что хотел помочь, убирают телефоны. Женщина в деловом костюме прикрывает глаза и улыбается. Рядом с ней мужчина с кейсом глубоко дышит, вбирая каждый крик. Я делаю вдох, в воздухе витает его боль. Она мгновенно наполняет меня, я чувствую, как каждая клетка раскрывается, как синтетическая ломка отпускает, как внутри разливается тепло, а энергия бьёт через край. Я не отворачиваюсь. Я не вызываю скорую. Я остаюсь с ними. Мотоциклист уже не кричит. Только всхлипывает. Силы кончились.
Я иду в метро сытым. Впервые за долгое время по-настоящему.
** *
В приёмной номер восемь находится донор 23В. Клаустрофоб. Поначалу это обычная комната размером четыре на четыре метра со стандартной высотой потолка. Однако, через тридцать секунд стены комнаты начинают медленно двигаться внутрь. Одновременно с этим, начинает плавно опускаться потолок. Всё происходит очень медленно, чтобы паника успела созреть, чтобы страх и эмоциональная боль достигли пика.
– Эй! – кричит он в пустоту. – Эй, что за херня?
По мере сжатия тускнеет освещение в комнате.Он начинает искать дверь, но безрезультатно. По комнате раздаётся звук – это биение его собственного сердца. Всё быстрее и быстрее, всё громче и громче. Стены всё ближе. Он уже не стоит прямо, разворачивается боком, вжимается спиной в одну стену, упирается ногами в другую.
– Выключите! – орёт он. – Выключите, умоляю!
Датчики показывают пик. Кортизол зашкаливает. Глутамат в спинномозговой жидкости – на максимальных значениях. Самое время. Медицинский персонал даёт отмашку и стены возвращаются в исходное положение. Донору 23В дадут лишь минуту на передышку, и всё повторится вновь, и так тридцать минут подряд.
** *
– Вам это нравится? – впервые за всё время Долорес заговорила. Год её наказания прошёл, сегодня последняя процедура, после чего она будет свободна. Её выпустят за ворота станции, вручат справку об отбытии срока и, возможно, билет на автобус до города. Сколько она выдержит за пределами нашей станции, без сыворотки, которая подавляла не только рецепторы боли, но и глушила воспоминания, притупляла эмоции, делала её послушным, почти овощным донором категории А, неизвестно. Ставлю на то, чтоя увижу её снова. Или в морге,или в комнате ожидания, когда она сама придёт записываться в доноры. Потому что без сыворотки боль не уходит. А без боли она не знает, как жить.
– Что нравится?
– Водить нас как скот? Смотреть, как мы ломаемся? Слышать, как мы кричим? Скармливать богатым хищникам? – её голос пропитан отвращением.
– Мне не нравится, мисс Перри, – говорю я. – Но это моя работа…
– Но будь у вас возможность, вы с удовольствием попробовали бы мою боль, ведь так? Мы с мужем ни разу в жизни не питались чужой болью, только синтетика, чтобы жить, и нашим детям мы прививали тоже самое, – ей перестали колоть сыворотку, чтобы мозги пришли в норму перед выходом отсюда. Сейчас она всё помнила и знала. Последняя её процедура идёт клиенту со скидкой в восемьдесят процентов, ибо её боль будет уже не такая острая и сильная.
Я молчу. Потому что она права. И потому что говорить нечего.
– Я знаю, что девять из десяти доноров категории А возвращаются обратно сюда…И вы вновь будете, как беспомощный щенок, пускать на меня слюни, не в силах заполучить, то что хотите. Надеюсь, жизнь воздаст вам сполна…
Я в последний раз отвожу её к пятой приёмной, где передаю мистеру Уорду. После этого я обхожу по коридору и захожу в комнату для клиентов. Сегодня этот клиент – я.
** * Моя жизнь сильно изменилась по прошествии почти двух лет с момента выписки Долорес Перри. На работе я получил повышение до начальника смены, приобрёл себе более просторную квартирку в районе получше, и даже нашёл себе девушку. Как по мне неплохой прогресс в двадцать четыре года. Сегодня выходной, так что я был в приподнятом настроении. Мы договорились с Софией сходить вечером в кино, а потом закинуться дома синтетикой«Плюс». Это новая, более дорогая синтетика, выпущенная в продажу всего год назад. Теперь ты ешь не безвкусные макароны, а макароны со специями, приправами и даже под соусом. Весь этот год я сижу на ней и ни разу не питался живой болью. Я часто с горечью вспоминаю Долорес и тот ужас, что ей пришлось пережить. Мне стыдно, что её последним клиентом был я. Бросаю взгляд на часы, шесть утра, ещё одно моё позитивное изменение, теперь я бегаю каждое утро, не важно, рабочий день или выходной. Поначалу было тяжело, но сейчас втянулся и даже нравится.
Я бегу по пустой набережной, свежий воздух, музыка в наушниках и ритм дыхания. Всё правильно, всё идёт хорошо. Я не слышу звука мотора и не слышу визга шин. Только удар.
Что-то тяжёлое врезается в левый бок и отбрасывает меня в сторону на асфальт. Сначала я ничего не почувствовал, но уже спустя мгновение резкая боль взорвала всё тело. Слышится звук открывшейся двери машины, и чьи-то неспешные шаги. Солоноватая, с привкусом металла кровь заполняет мой рот. Я сплёвываю её и с адской болью поворачиваю голову, чтобы увидеть человека, который подошёл ко мне. Это была Долорес. Она ни капли не изменилась за последние два года, всё те же безжизненные глаза, всё тоже исхудавшее тело.
– Мисс Перри… П-п-прошу вас… Позвоните…– каждое слово и каждый звук достигаются путём титанических усилий и через боль.
Она молчит. Смотрит на мою кровь. На мои сломанные ноги. На моё лицо, которое, наверное, похоже на лицо её мужа после аварии.
– Мисс Перри…
– Тссс… Вам лучше не тратить последние силы на слова, мистер Джонсон, – она присаживается на колени рядом со мной и кладёт руку на мою щёку.
– П-п-простите… Я уже изменился… Я
– Я знаю, мой милый. Знаю. – её голос тихий, почти ласковый. – Но то, что ты хороший сейчас, не списывает автоматически твои прошлые грехи.
Она достаёт из кармана три фотографии и кладёт их мне на грудь, это её муж и дети.
– И действительно, девять из десяти доноров возвращаются обратно, я готова к этому.
Моё сознание погасает, я чувствую, как пропитываются кровью фотографии. Слышу, как Долорес звонит в полицию и сообщает о том, что умышленно сбила человека. Я закрываю глаза: жизнь – это то, что ты делаешь с миром, а мир делает с тобой. Я сделал. Мир ответил.
Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией
Я умерла. Договорилась напоследок с Ним. Простилась со всеми, кого оставляю без сантиментов и сожалений о бренности жизни. Просто провела чудесный день с теми, кого люблю, и ушла спать. Открыла шифоньер и прилепила стикер на стопку одежды, приготовленной для лежания в гробу. Хотела закрыть и махнула рукой. Быстрей сообразят, что делать. Что было на стикере? «В этом. После отпевания меня сжечь» и смайлик. Улыбающийся. В окружении сердечек. Легла и позвала: – Отец наш Всевечный, ты же здесь и рука твоя на моей душе... Ладно, всё остальное ты от меня слышал. Мы же друзья? Давай, как договаривались. Забирай мою душу, но память мне оставь. Не хочу нечего забывать. Всё. Закрыла глаза и умерла. О! Забыла сказать. Я – ведьма.
Солнце щекотало мне нос, а я ведь мечтала: «Умру, в свете Всевечного высплюсь!», – и вот солнце снова намекает, что пора вставать и приниматься за дело. Я так обиделась на Него, что даже решила поорать и заорала. И от натуги описалась... Что за шуточки, Вечный? И тут же где-то за ушком раздался тихий смешок: «Ты же из века в век брюзжала, что заслужила хотя бы годик, чтобы тебя на руках поносили и с ложечки покормили. Я не спорю– нуждаешься в любви и заботе. Наслаждайся!» И умолк. И тут же надо мной заворковали. И переодели в сухое. «Вот же юморист», - раздула я ноздри и закричала изо всех сил: «Годик! Не больше!» Тут же в мозг постучали: «Понял, понял. Отдыхай! Наслаждайся! И мечтай– я внимательно слушаю».
Я тоже слушала. Его смешки. Год. Вообще, мне понравилось. Двенадцать полных кругов жизни в пыль стёрты, а вот так, чтобы руки матери, голос, отцовская гордость при первой встрече, его руки, подбрасывающие меня к потолку – не было ни разу. Это Он здорово придумал. Это лучше, чем просто на руках ношение. Если бы каждый человек помнил этот апофеоз родительской любви после его рождения, может бы и психов тогда, и терапевтов к ним не было бы.
Непередаваемо. Папа шепчет на ушко: «Ты – моя капелька и в тебе весь мой мир», – а ты таешь от счастья и любви. И мама ему вторит: «Ты лучше всех, солнышко». Эх... Правда, чтобы окончательно в детство не впасть, я всё время цифры в уме перемножала, заклинания повторяла и ещё языки, которые выучила за двенадцать явлений миру себя. Но все равно было так ванильно-хорошо, что я даже перестала считать дни и тут... Опочки. Мультик с драконами. А я всегда мечтала полетать. Ни разу не удалось ¬– рано они вымерли в мире, к которому была привязана моя душа. А теперь, поздно... Последний круг закрыт. Дальше идут только Верховные, а я свободу всегда любила. Свою. Личную. И любая власть мне была не нужна. А вдруг так захотелось в небо, и чтобы золото чешуи под ногами... и руки раскинуть, как эта с «Титаника». И заорать: «Дракон! А давай мёртвую петлю!» «Драконы говоришь?» – тут же прозвучало ехидненько в подкорке. «Ты издеваешься? А я думала, что мы договорились». – Конечно. ¬– Его голос стал осязаемым, мгновенно теряя иллюзорность. И кажется, что даже звук обрёл объём и вес. – Ты вернула мне свою душу, оставив себе память. Правда, характер не изменился. Я, если честно, рассчитывал... Ну, что? Есть настоящие желания или дракона подарить, бездушная моя? Душа-то чем тебе помешала? – Болеть устала. – Я вздохнула, теряя детскую непосредственность. – Мир утратил справедливость. Дети мрут. Не от болезней, а от дури взрослых. Взрослые разучились любить. И себя. И детей. И стариков. – И как? Помогло? ¬– Вечный загадочно щурится. – Или нет души и не болит?
Я прислушалась к себе... Болит. Может она, как рак? Во все стороны растёт с веками, разрастается и ампутировать её целиком не получается? Поэтому и разбитые сердца срастаются? А мы, людишки, придумали себе «время лечит?» А не в нём дело? Я вздохнула и покосилась на Всевечного. А он, не глядя на меня, подъедает попкорн из маминого ведёрка. И при этом они все раскованно, как старые друзья, смотрят мульт и смеются. А на экране маленькая нарисованная девочка орёт на кого-то, задрав голову, голосом взрослой женщины: – Эй. Какие драконы? Я же сейчас ребёнок! Ты, конечно, можешь исполнить мою мечту, только она будет последним желанием! Я ведь покататься могу исключительно у него зубах. И то – очень недолго. Раз! И дальше уже трольи горки: пищевод, желудок и дальше по кишечнику. Ну там можно и притормозить... на поворотах, но выход там один! –Так тебе же не привыкать. У тебя и вид, при этом, всегда один – потрёпанная, но не побеждённая. Так что? Знакомиться будем? С драконами? – Подрасти меня. Я согласна пропустить манную кашу, игру в куличики, отрывание лапок у жуков и прыщи. И в первый класс не в первый раз тоже. Я помню школьную программу за все века. – Хорошо? – Сносно. Но лучше многих. И книжку мне подкинь по уходу за магическими животными. – Что? Жить по шпаргалке будешь? Сама учись...
А потом... Я сижу в полном обалдении, переводя взгляд с одного на другого. А они: мама, папа и божество – хохочут. Я поворачиваю голову к экрану и сердце биться перестаёт – он подарил маленькой девочке яйцо. От дракона. В её рост. И она снова орёт и истерика её была далеко не детская.
– Я не курица! Я отказываюсь! Высиживать никого не умею. Ребёнок я! Тело у меня такое –неприспособленное к высиживанию ничьих яиц. Нарисованная девочка, упирается руками в ногу собеседника и пинает его ступню, готовая уже разреветься от отчаяния. И онменяет тон на более спокойный и начинает втолковывать: – У тебя яйцо одно. Не верти его, не нужно, а то будет у ребёнка головокружение от успехов с рождения. Драконы – создания продуманные. С ними шутки плохи! – А то я не знаю. Но он же замёрзнет, – и она убавляет децибелы, и говорит примирительно, –ребёнок за-мёр-з-нет. Я не тепложоп... не теплокровное животное. – У тебя склероз развился, наконец? Вот же радость! – Нет. А что? – Тогда напоминаю.Ты – ведьма. – И что? Мне самой себе аутодафе устроить? И не дожить до романа с инквизитором? – О, боже! – О... – Девочка падает на попу от неожиданности и шепчет. –Ты сам к себе что ли... Воззвал? А так тоже можно?
Я не выдержала и спросила вслух: – Что происходит? Мне кто-нибудь объяснит? И тут же наступила тишина. Мульт замер. И родители тоже. И не от того, что их годовалая дочь заговорила голосом взрослой женщины. Нет, их просто поставили на «паузу». Всевечный повернулся ко мне и покачал пальчиком у моего носа: – Вот эту фразочку запомни. Потом поговорим о ней. – Какую? – Про инквизитора. Досмотрим и поговорим. Это забавно, генерировать наши мысли в мультик онлайн. Доходчиво, в остальным весело. – Главное, за этим весельем основную мысль не потерять. – Вот и не теряй. Думай. Тебе есть о чём. Он ткнул пальцем в экран, как пультом. И уже с экрана рявкнул его голос: – Замолкни! Хоть на минуту. Подумай! Костёр разведи! Ты что «Игру престолов» не смотрела? – Нет. Там инцест в первой серии, а мне претит. Так что там с яйцом? С этого места и поподробней. Записывать не буду. Так запомню. – Костёр, говорю, разведи. Спичек не дам. – Рецепт проверенный? Я тебе не Баб Яга –младенчиками не питаюсь. И мультяшная девочка начала взрослеть на глазах. –Я же вроде как отдыхать должна? – Ладно вылупляй животинку. Я потом загляну, когда ты наиграешься. – Вот же. Я и наиграюсь! Да я серьёзна, как никогда. Костёр, так костёр. И щёлкнув пальцами, заорала заклинание. «Взвейтесь кострами синие ночи!» И они как взвелись!..
– Отдохнули, пора приниматься за дело. Пошли что ли? – И Всевечный снова ткнул пальцем в экран, а потом протянул руку ко мне... Я медлила, наблюдая, как истаивает моё единожды незабытое счастливое детство. Игрушки. Кровать. Одежда. Все следы моего пребывания в жизни, любящих друг друга и меня, взрослых людей – моих родителей. Так захотелось заорать: «Оставь меня с ними! Может у меня теперь получится стать счастливой? Оставь... Я верую в тебя и силу твою! Ведь зачем-то ты дал мне познать счастье родительской любви с первого мгновения осознания себя!» Но я молчу. Слушаю, как утекает в клепсидре время, и собираю родительскую любовь ко мне, наполняя свой источник. Заполняю их души, не смея оставить их с пустотой в том месте, где была я. Добавляю в те места, где уже есть теплота и нежность к будущим детям. Наполняю своей благодарностью, ведь я не смогу им вернуть дочерний долг. И шепчу, не отводя от мамы и папы взгляда, уже растворяясь в мироздании, уже протянув руку к Нему: «Благословляю... плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею...».И дарю им пульсирующую искру жизни в материнском чреве.
– Наглеешь. Это моя фраза. И моё право. – Я процитировала. А право ты мне дал сам. Иначе бы не получилось. – Бурчу я, рассматривая себя, в отражении стекла, радуясь, что ничего не изменилось – я – всё та же я, в лучшую пору своего тела, ещё не тронутого ни беременностью, ни материнством. На последнем слове что-то снова ноет в груди. Не должно было, а вот снова щемит. – Сколько у тебя было детей? Прости, но я не сразу тебя заметил. Видимо ты не молилась. – Мне какое-то время тоже было не до тебя. И просить я не умею. Прости, но мне даже не приходило в голову, что ты реален. Думала, так – сказочка для наивных и слабых. – Ты не ответила. – Ты не поверишь. – Отзеркалила я и предложила. – Может кофе? Год не пила. Если, ты не спешишь, конечно? – А потом пожимаю плечами и сдаюсь. – У меня была дочь. Одна. Рано умерла. Чума. Больше никого и никогда. – Почему?
Он явно не ожидал такого ответа и его взгляд расфокусировался, словно сейчас он проверял отчёты о прожитых мной жизнях, не веря моим словам. Я вздыхаю, пожав плечами, и поясняю. – В моих жизнях был всего один мужчина, от которого я захотела ребенка в... Ну, в тот момент, когда случается зачатие. Я – ведьма. И могу зачать только так. Не знал? – Нет. У меня и женщина получилась только со второй попытки и то... А уж ведьмы, – он вдруг смущается, – вид малоизученный и логике вообще не поддающийся. Прости. Твой кофе несут. И смотрит куда-то за мою спину. Я оглядываюсь. К нашему столику спешит девушка с кофе.И только в это мгновение я осознаю, что мы сидим за столиком, в кафе, в аэропорту. Вокруг люди, мечущиеся по залу или терпеливо ожидающие, кто отлёта, а кто прилетающих. На табло движутся строчки. Из динамиков что-то говорят. И никому нет дела до того, на кого уповают в своих молитвах, живущие в этом мире. Официантка ставит передо мной чашку и кофейник. Жду её ухода и решаюсь: – Не тяни. Ты же не просто так ко мне зашёл поболтать. В теле и разуме зашёл. – Я делаю ударение на последней фразе и слегка отстраняюсь, прижимаясь спиной к спинке стула, всматриваясь в его глаза. Всевечный молчит, делая тоже самое – откинулся на спинку стула и смотрит в глубину моих глаз. А я смущаюсь, словно там есть что-то постыдное, за что я ещё не расплатилась с миром. Прикусываю губу и продолжаю. Я не нарисованная мультяшная девочка. Я знаю с кем я сижу за одним столом. А ещё, даже моей оголтелой наглости не хватает на то, чтобы решить, что ко мне его привело простое желание поболтать.
Я делаю глоток и извиняюсь. – Честно говоря, я последние столетия думала, что ты – тщательно вытесанный костыль для моей души, который создало моё же подсознание.Я решила, что придумала тебя себе. И позволила себе думать, что мы друзья. С тобой было легче, чем без. Прости. Ну, нет во мне почитания ни к кому! Даже к богу. Да и ты же сказал что-то там про не сотвори себе... Ты же сейчас не просто так? Что случилось? Что у тебя случилось, и чем я могу тебе помочь? – Ты знаешь, что такое молитва? Это – стук в дверь, стоящего на пороге. Если ожидающий у двери не поднял руку и не постучал – глупо стоять и ждать, когда она откроется сама. А ты? Ты не просто ни разу к двери, ты даже к дому не подходила. Почему? Тебе нечего было просить у меня? – Ну знаешь! Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией. Да я как-то привыкла всё сама. И с тобой, и с верой в тебя тоже. И... – Я спохватываюсь, ведь он тянет время, и возвращаю нас к основному. Прошу. Мягко, как друга, каким давным-давно его осознаю. –Не заговаривай мне зубы. Пожалуйста. Чем я могу помочь? Вечный поворачивает голову в мою сторону и смотрит. Лишь спустя какое-то время я понимаю, что не на меня, а за меня. И я разворачиваюсь на стуле, ловя себя на том, что мне интересно, что же там происходит. Очередной поток прилетевших выходит в зал. Люди спешат: кто-то в объятья встречающих; кто-то мимо них... Уверенно. Растеряно.Безразлично. У кого-то на лице предвкушение праздника. Кто-то угрюмо следует по маршруту. А кто-то тут же, становится частью аэровокзала, словно вернулся домой. – Ты права.
Я вздрагиваю и оглядываюсь на него, не понимая это он отвечает на мой вопрос или на мои мысли, но ёрничать не хочется. Я просто жду. Ведь он сказал «А» и – значит будет и «Б». Он улыбается лёгким прищуром глаз и даже чуть-заметно качает головой, соглашаясь.
– Я пока не понял как, но с твоим уверенным самостоятельным уходом, в мире нарушилось созданное мной равновесие. Ты же решила, что уходишь окончательно и бесповоротно. Сама решила. Завещала мне душу, – он ехидно хмыкает и давится смешком, – тоже сама, и умерла. Но... Понимаешь, кто-то не хочет с этим мириться. И я тут ни при чем.И сделать ничего не могу, потому что не знаю кто это. Твоя душа с кем-то скована намертво, как два каторжника, одними кандалами на двоих. Ты ушла, а вторая душа нет. И мечется в отчаянье, на натянутой цепи, порождая хаос... Разрушительный хаос. Я думал – может дети? Но у тебя одна дочь. И пока ты пила кофе я её послушал. Её душа всё ещё в этом мире и не волнуйся, с ней всё хорошо. Она молится. Не часто и без твоей обнаженности. Обычно, как большинство. «Отец наш Всевечный, ты же здесь...», а дальше дай, помоги, защити. Как и все.
Он снова оглядывает зал. Я невольно следую своим взглядом за ним, а где-то в груди теплеет, радуясь, что моя девочка не утратила свою душу. Хорошо. Аза окном идёт дождь, вспенивая лужи пузырями, прибивая пыльцу цветущих деревьев в желтоватые потоки, и я вдруг понимаю, что там, за окном, весна. И хочется на улицу,встать под поток, льющейся воды с небес воды, раскинуть руки и сказать Всевечному спасибо за созданный им мир. Я не выдерживаю и подталкиваю его.
– И? – Что и? Я думаю. Вот скажи, а с чего у тебя такая зацикленность на инквизиторах? Фетиш на рясу? Ты часто повторяешь «мне ещё дожить нужно до романа с инквизитором». Был роман? Или просто фраза-прилипала? И я честно и прямо отвечаю. – Нет. Не зацикленность. Приворот. Он резко садится прямо. От расслабленности позы не остается и следа. – Что? Приворот? Кто кого? Ты? – Я. Он. Какая разница? И, что ты так воспрял? Сколько веков прошло. Да и наказали меня. Сразу же. – Расскажи.
Мне не хочется. Даже от примитивного киношного средневековья порой пробивала дрожь и ночью в сны являлись крысы, шастали по подземелью от камеры к камере. Садились, вытянув свои хвосты, а их блестящие глаза не спускали с меня следящего взгляда. В лунные ночи их тени росли на глазах, и начинался бред, превращавший их в постоянно говорящих инквизиторов. Все сразу. И я старалась не спать, потому что стоило смежить веки, как они начинали общаться. Тогда я ещё понятия не имела об ультразвуке, но вид, явно говоривших между собой тварей, и возникающий при этом в голове гул наводил ужас и сводил с ума. Я забивалась в угол,сжималась в комок и боялась шевельнуться.
Я вздрагиваю и вдруг понимаю, что у меня полон рот липкой, как страх, слюны, и судорожно глотаю. Гоню воспоминание прочь, и сухо продолжаю излагать факты, чтобы не подавиться словами и поднимающейся в груди яростью.
– Приворот. Охота на ведьм была в разгаре. И ведьмы горели везде, где жили люди. Падали, идя с завязанными глазами и стянутыми за спиной руками, дорогой ведьм – в пропасть. Нас топили, как котят– в каждой луже, устраивая из наших смертей балаган. Толпы ликовали и улюлюкали, радуясь смерти той, что ещё вчера лечила и помогала появиться на свет ребёнку, или спасала от позора, вытравив плод. Ковены выгорали целиком пока Верховные не решились устранить проблему. Ведьмы ведь всё решают любовью. Даже убивают. И Верховные нашли способ – влюбить инквизиторов в ведьм. Наивные. Разве можно остановить смерть любовью? Можно, Всевечный? – Я хмыкаю и не дожидаясь ответа, продолжаю. –К смерти можно только присоединиться, став её адептом. Но ведь дурацкий план сработал. Когда им пришлось делать выбор и сжигать любимых, они остановились. Не сразу. – И кто варил? Ковенские зельеварки? – Смеёшься. – Я запускаю пятерню в волосы и слегка взбию их на макушке, поняв, что он просто не знал. Мы же не молились и помощи не просили. – Нет в ковенах разделения на специальности. Мы все рождаемся «всё в одном»:и проклясть, и исцелить, и приворожить, и отвратить... – Я вздохаю, поднимая свою тогдашнюю жизнь со дна памяти и отпуская ярость, уже душившую меня, обратно, на самое дно. И продолжаю, с привычной полуулыбкой на лице.
–Жизнь дать или взять её – это выбор. Личный выбор. Я. Я варила то зелье. Одна. Абсолют. Концентрат страшной силы. Можно было просто чуть смоченным в зелье пальцем по краю бокала провести. И дать из него выпить. Или по своим губам мазнуть и поцеловать. Добавить каплю в духи и дать вдохнуть аромат. Для ведьм такая доза – капля в море. А духи? – Не могу удержаться и злой смех прорывается наружу. – Если в церковь на проповедь прийти, то из неё тебя уже вынесут... влюблённые воздыхатели. А вот глотком, одним,ведьма могла убить себя. Просто уснуть навсегда. «Последний поцелуй». Знаешь, этолучшая во всех моих жизнях парфюмерная композиция. Неповторимая и никем не повторённая за века. Моя гордость и кара.
Он смотрит на меня пристально, изучающе, как будто впервые видит. Я молчу и смотрю в заоконье, практически скрытое потоком воды на стекле и не мешаю ему. И боги могут быть в неведении. Да и по сути, мы знакомимся сейчас. Голос в голове становится реальностью для обоих. И я снова смотрю на дождевые потёки на стекле и почему-то сквозь полог дождя вижу крохотное окошко в моей камере и стену дождя, закрывшую от меня небо. И меня накрывает отчаянное желание увидеть его синеву, как и в тот день. Я там старалась ночами не спать, а тут отключилась. Открыла глаза от какого-то движения. Смотрю, сидит крыса. Забралась мне на грудь и уставилась глаза в глаза, потирает свои пятипалые лапки. И вдруг я поняла, что мне уже настолько всё равно – пусть хоть сожрут живьём. И я наклоняюсь и шепчу: «Что? Грязными лапками ведьм не едят? Брысь!» И тварь попятилась. «Прочь!» – и они побежали. Одна за одной. А я решила, что всё – схожу с ума. Так не бывает. Я раскинулась на грязном полу, хохоча: «Я – повелительница крыс!» А к утру решила, что хватит с меня и к окну пошла посмотреть напоследок хотя бы на клочок неба. Синего. Надоели эти камни вокруг. Сырость. Серость. Давно измочаленная в труху солома подо мной. А дождь небо от меня спрятал. Я высунула сквозь решётку руку, и вода потекла по ней, размывая грязь на теле. Мне стало так от себя противно! Не жаль. Я брезговала собой, пропитанной страхом и покорностью и стала сдирать их с себя. Хотелось сдохнуть и истлеть. Но я оттёрла тело до скрипа. Даже волосы. Села, благодаря дождь и мир за исполнение моего последнего желания – умереть чистой, потянула шнурок с флаконом. Откупорила. Вдохнула запах. Надушила волосы, запястья, уши, ложбинку между грудей... Выпила остальное. И в этот момент дверь, в которую никто не входил уже несколько месяцев, лязгнула засовом и открылась. И я растёрла последнюю каплю по губам.
– Почему ты не умерла? Ты же говорила, что глоток убивал ведьму. Его вопрос выдирает меня из воспоминания, прерывая мой поцелуй с инквизитором, уже ставший нашим общим. – Что? – я судорожно вздыхаю, смеживаю чуть-чуть веки, пытаясь насмотреться налицо мужчины, всплывшее вдруг в памяти, и прихожу в себя. – Не умерла почему? Думаю, потому, что я захотела от него дитя. И получила. А жизнь всегда сильнее смерти, тебе ли не знать? Я потираю лицо, стирая все чувства с него, и смеюсь.
– Он был очень красивый. Для меня. Ну, ты же знаешь, что красота не статична и люди красивы все.Не для всех, для кого-то. И рядом с кем-то. А тот инквизитор был словно создан для меня. И я бы его поцеловала в любом случае при первой же встрече. Без приворота. Подошла бы и притянула его губы к своим. Я – ведьма. Мне можно. – Я ёрзаю на стуле и вдруг спрашиваю. – Почему мы в аэропорту? Или ты решил отправить меня подальше с глаз? В отпуск. И он начинает хохотать. В голос. В его... божественный голос.
– Я ей – мироздание рушится. Я ей – мир погружается в хаос. А она... Обожаю, когда ты включаешь дурочку... Хорошо, что мы друзья. Оглянись.
Я медленно поворачиваюсь. В зоне прилёта всё та же суета. Кто-то куда-то спешит. Кто-то кого-то встречает, радостно обнимает, плачет. Кто-то тянет за собой свой багаж. Кто-то привычно, словно он здесь частый гость, движется в зал ожидания. Лишь один человек стоит неподвижно, медленно ощупывая взглядом зал. И я не вижу его лица, но мне становится невыносимо жарко и тесно в этой одежде, в этом аэровокзале, в этом мире. Я встаю и иду к нему, касаюсь его плеча, заставляя повернуться ко мне, а потом целую... И он тут же подхватывает меня, вжимая в себя. И глухая боль в грудине исчезает, потому что, наконец, моя душа дома и стала цельной. Мерно стучит его сердце, впитывая посеянный им хаос, и моё, заливая мир светом, латая прорехи... и даря нашу общую благодарность его создателю.
И где-то за ухом раздается тихий смешок: «Драконье яйцо оставил на крыльце. Что делать с ним знаешь. Новый мир попросторнее.» «Что??» «Ты сама сказала «мне становится тесно в этой одежде, в этом аэровокзале, в этом мире».Твоё желание.
... Забыл сказать. Змея-искусителя из программы удалил.» Я прерываю поцелуй и осторожно приоткрываю глаза... Яблоня. Небо запуталось в ветках. Закрываю глаза. «Ты сказал на крыльце. Хорошо. Потом разберусь.» – Не останавливайся. Я хочу от тебя дочь.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
7 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 1 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com
Награды: 1