Три года в плену у чукчей: Что пережила и чего натерпелась этнограф Варвара Кузнецова

7 фото via

Осенью 1951 года из тундры в Ленинград вернулась женщина, которой исполнилось тридцать девять лет, а выглядела она на шестьдесят. Глаза её были воспалены и гноились, организм истощён, а то, что осталось от психики, было сломано.

Не прошло и двух лет, как ей поставили диагноз: киста головного мозга и органическое поражение центральной нервной системы. Врачи связывали и то, и другое с экстремальным стрессом, недоеданием и хроническим холодом. За три года в чукотской тундре эта женщина постарела лет на двадцать.

Звали её Варвара Кузнецова, и была она советским этнографом, приехавшим на Чукотку изучать быт чукчей.

«Хуже блокады»

В молодости Варвара была позитивной, жизнерадостной девушкой, но три года в тундре её сломали. Эти три года она жила, по её собственному ощущению, в аду. Её морили голодом, запрещали писать, били, называли колдуньей, а в конце концов приняли как свою. Но цена оказалась высокой.

К трудностям ей было не привыкать, потому что она пережила блокаду Ленинграда. Однако то, с чем она столкнулась на Чукотке, оказалось невероятным даже для неё. Что же должно было произойти с ленинградкой, чтобы пережитое в стойбище она назвала «хуже блокады»?


В молодости Варвара была позитивной жизнерадостной девушкой, но три года в тундре ее сломали. Современная фото реконструкция - молодых фото ее не осталось

Как она оказалась одна посреди тундры

Ответ начинается там, где, казалось бы, ничто беды не предвещало. Как тридцатишестилетняя девушка из Ленинграда вообще оказалась одна посреди тундры? Неужели советский институт просто бросил её на произвол судьбы? Институт этнографии АН СССР отправил её на Чукотку одну, полагая, что специалист-одиночка соберёт материал лучше. Формально рядом с ней ехала бригада из четырёх человек: инструктор, переводчик, завхоз и местный учитель. Предполагалось, что жить Варвара будет в чукотском поселке Ванкарем, а в стойбища лишь наведываться. Но выезды в далёкие места увлекли её, она вошла в азарт. Сопровождающие заявили в стиле «нам за это не платят» и поддерживать коллегу отказались. Дневник сохранил случившееся:

«В этот же день утром у меня произошла размолвка с бригадой (со всеми тремя русскими) из-за моего выезда на 87 км с ними. Они отказались взять меня на свои нарты, сказали, чтобы я договаривалась с Тымненэнтыном и ехала на оленях. Я не стала больше упрашивать их, настаивать, а решила, что поеду в феврале с Тнэрэнтыгыргыном (он поедет на сессию). <…> С этого дня мои отношения с бригадой совсем испортились, мы почти не разговаривали».

Когда же Кузнецова объявила, что уйдёт в тундру и станет жить в стойбище, инструктор отрезал:

«Нам это безразлично».

Иначе как непрофессиональным такой поступок не назвать. Те, кто знал обо всех сложностях местной жизни и о специфике чукчей, могли хотя бы попробовать предупредить женщину и отговорить её. Они могли и телеграфировать в институт. Ничего этого сделано не было, её просто бросили.


Костер на улице вблизи яранги; на треноге подвешен котел с варящимися опаленными копытами

«Чукчи сразу решили: шпионка»

В стойбище Тымнэнэнтына она прибыла в сентябре 1948 года, не зная главного. Чукчи в своей истории много лет воевали с русскими и не проиграли. С 1702 по 1764 год шла кровавая партизанская война, в которой чукотские воины убивали казаков и первопроходцев. Это редкий случай, когда коренной народ отстоял независимость.

К середине XX века советская власть в тундру уже пришла, однако историческая память осталась. Каждого русского встречали с подозрением: что ты здесь делаешь, зачем пришёл, кому служишь? А тут появилась русская женщина, одна, с фотоаппаратом и блокнотом. Чукчи сразу решили: шпионка.

Поначалу гостье отвели лучшее место в яранге. Но уже через месяц всё переменилось: местные решили, что «гостья достаточно погостила», а бояться потенциальной «шпионки» не стоит. С этого дня и началась настоящая жизнь.

Яранга и полог

Яранга — большой шатёр из оленьих шкур, и всё в нём пропитано дымом жировой лампы. Внутри находится тесный полог, меховой «мешок», где спит вся семья. Полог — священное место, куда допускаются только члены семьи. Посторонних туда не пускают, и Кузнецову, как постороннюю, долго вообще не допускали внутрь. Центр жилища занимает лампа «чоттагын»: она горит постоянно, даёт свет и тепло, на ней готовят. Дым стоит густой и удушающий, пахнет прогорклым жиром.

Вентиляции нет, потому что всё делается ради сохранения тепла. В пологе иерархия строга: глава семьи спит ближе к огню, остальные дальше. Спали на оленьих шкурах, под которыми висели деревянные корни или рога. Ни о каких матрасах речи не шло, люди укладывались тесно, прижимаясь друг к другу ради тепла. Мальчиков с шести лет приучали спать стоя, опираясь на ярангу, — так закаляли дух.

Приезжей места в пологе не нашлось. Она спала на полу, где температура опускалась до минус тридцати. Под голову клались оленьи рога, а рядом лежала вшивая одежда молодёжи.

«Мороз и вши. В мои ноги каждый вечер складывают одежду молодёжи, вшивую, и партиями вши переползают ко мне. Ноги в кровь расчесаны, сил нет сдержать себя», — осталось в её записях.

Горячей воды не было месяцами, мыла вовсе. Зубы чистить удавалось редко, потому что было нечем. Умывалась она талым снегом на морозе.


Чукча в традиционной одежде

Еда

Быт держался на оленьем стаде, и еда выглядела соответственно: сырое мясо, кровь, содержимое оленьего желудка. Блюдо «рилк’ырил» — полупереварившийся мох из желудка, смешанный с кровью и жиром, — для ленинградской девушки-учёного оказалось слишком суровым.

«Горькая каша вызывала тошноту. Не стала и пробовать. От голода разболелась голова», — записано 25 июня 1950 года.

Дело здесь не только в брезгливости и не только в обычаях. В тех краях мало растительной пищи, которая составляет основу привычного рациона с его ценными углеводами и энергией. Поэтому организм местных приспособлен использовать животный жир на полную катушку. Сами чукчи получали жирные куски, Варваре же доставались полусырые плёнки либо так называемая «волчеедина» — туши оленей, начатые волками и брошенные. Еду она получала последней, порции были мизерными. Жестокостью в понимании хозяев это не было, работала строгая иерархия чукотской семьи: посторонняя женщина, не умеющая трудиться наравне с местными, большего не заслуживала.

«Моя жизнь у Тымнэнэнтына хуже блокадного периода в Ленинграде», — призналась она, а ведь блокаду Варвара пережила.

Основу рациона кочевых чукчей составляет оленье мясо: его едят сырым, замороженным, полусырым. Сырое мясо, к слову, вовсе не варварство, а рациональность. В условиях вечной мерзлоты оно хранится вечно, дрова же — роскошь. Копальхен, ферментированное мясо, готовят так: тушу оленя или моржа закапывают в яму в вечной мерзлоте на полгода, потом откапывают и едят. Запах жутковатый, обычного человека выворачивает наизнанку, но здесь это деликатес и спасение от цинги.

Натъёт — опалённые копыта, губы и рога оленя, хранящиеся в протухшей крови, — высокопитательная пища для долгих кочёвок. На улице близ яранги на треноге подвешивают котёл, в котором варятся опалённые копыта. Жир животных богат витаминами, в нём они в том числе и запасаются. Полупереварившийся мох в рилк’ырил — источник витаминов и минералов. Он даёт не только витамины B, C и каротин: в нём есть железо для здоровой крови и против анемии, йод для щитовидной железы, медь для иммунитета и метаболизма, хром для регуляции сахара крови.

Есть там и барий, титан, марганец и никель — микроэлементы, необходимые для множества функций организма, а также калий, кальций с фосфором — макроэлементы для костей и мышц. Заставить себя есть это Варвара долго не могла, но со временем привыкла: к третьему году она ела всё, что давали.


Одно из немногих фото Варвары Кузнецовой во время жизни у чукчей. В основном фотографии из экспедиции посвящены быту местных

Терпение, работа, выносливость

Почему же над ней издевались? В культуре чукчей новичок обязан доказать, что достоин места в общине, а критерии просты: терпение, работа, выносливость. Шить одежду из шкур, обрабатывать туши, управляться с оленями Кузнецова не умела. Пробовала, но получалось хуже, чем у местных женщин, и в глазах общины она оставалась обузой. Хозяйка кричала:

«Иди за хворостом, работай, только кушаешь!»

Шестнадцатилетняя падчерица Омрувакотгаут била её, отбирала еду, плевала в лицо. Молодые мужчины смеялись.

Одна из сцен врезалась в память особенно. Шёл 1948 год, на Чукотке стоял мороз в минус сорок. Варвара вышла из яранги и услышала плевок за спиной, потом второй. Тогда двадцатилетний Ятгыргын, глядя ей прямо в лицо, плюнул в третий раз.

«Это заключительный номер издевательства надо мной», — напишет она вечером в дневнике.

«За что, во имя чего я так ужасно мучаюсь?»

Ведение дневников и фотографирование чукчи считали колдовством. Старик Тымнэнэнтын запрещал ей писать ночью:

«Привлечёшь злых духов»

А когда умерла его первая жена Увакай, вину возложили на приезжую — мол, навела порчу. Однажды Тымнэнэнтын просто взял и разорвал её дневник за 1949 год. Целый год наблюдений был уничтожен.


После экспедиции за три года женщина постарела лет на 20

Завершающая


Меховая рубаха и торбаса

Отдельной пыткой стала одежда. Институт этнографии выдал снаряжение: лыжные штаны, телогрейку, овчинный полушубок. На Чукотке это не спасало.

«Ужасный мороз сегодня, от холода ломило ноги, руки, всё тело. Все вещи обжигали, как огнём, морозом», — записала она в сентябре 1948 года.

Выручить могла только местная одежда. Это двойная меховая рубаха, мехом к телу и мехом наружу, двойные штаны из камуса — кожи с оленьих ног, торбаса, меховые сапоги, и кухлянка, широкий балахон. Чукотские женщины не спешили помогать, и Варвара шила сама, по ночам, при жировой лампе, портя себе глаза.

«Всю ночь шила меховые брюки. Глаза залиты кровью и гноем», — писала она.

Уже через три недели после прибытия она сшила ватные футляры для фотоаппарата, иначе техника просто трескалась от мороза.


Три яранги

Стойбище, где всё это происходило, состояло из трёх яранг: так жил клан из семей трёх братьев, и устройство это типично для местных. Само поселение было временным. Обитатели регулярно кочевали по тундре и разворачивали стойбище в другом, более удобном месте.


Она пытается, она не сдаётся

Выживание складывалось из мелочей. Варвара научилась носить кухлянку, резать мясо, соскребать иней с жердей яранги. Для чукчей это служило сигналом: она пытается, она не сдаётся. Главным же стало то, что через год после приезда она заговорила по-чукотски. Это изменило всё: теперь она понимала, что о ней говорят, и могла ответить. И это заметили. К третьему году приезжая перестала быть абсолютно чужой. Она всё ещё оставалась «странной», но уже была постоянной частью семьи. Старик Тымнэнэнтын даже попытался сватать её за своего племянника, а в чукотской культуре это высокая честь. Уважают здесь не слова, а выносливость, и три года в тундре без жалоб оказались подвигом, который признали.


31 полевой дневник и 840 фотографий

За эти три года Кузнецова создала 31 полевой дневник и 840 фотографий. Материал получился уникальным: детальные описания семейной жизни, свадебных обрядов, воспитания детей, религиозных практик. Она записала, как чукчи готовят пищу на морозе, как шьют одежду из шкур, как ухаживают за стадом. Она зафиксировала и настоящий чукотский свадебный обряд — едва ли не первое подробное этнографическое описание. Несмотря на уничтоженную часть дневника, многое потом удалось восстановить.


Ленинград

А потом был Ленинград, тридцать девять лет и лицо шестидесятилетней. В 1956 году, в сорок три года, Варвара Кузнецова вынуждена была оставить работу в Институте этнографии. Официальной причиной значилась «длительная болезнь». Диссертацию она защитила, статью опубликовала, но научная карьера на этом закончилась. Умерла она в конце 1970-х годов. Сегодня её дневники и фотографии хранятся в архиве Музея антропологии и этнографии РАН, в Кунсткамере. Это бесценный источник по традиционной культуре чукчей середины XX века.


На этом, пожалуй, все. Надеюсь вам было хоть на грамм интересно.