Ну что, любители пощекотать нервишки, дождались? На ЯПлакал начался очередной аттракцион ужасов. Мистика, чертовщина, опасные твари — всё, как вы любите. Только предупреждаем: эти рассказы вы читаете на свой страх и риск.
Не забудьте проголосовать за понравившиеся рассказы — и тогда чудища, которые сидят под кроватью, вас пощадят. Голосование продлится до 21-00 мск 14 ноября 2026 года. Проголосовать можно за три рассказа! Есть условие — голосовать нужно единожды. То есть если вы проголосуете за один, то спустя время отдать голос ещё за два других у вас не получится. Так работают алгоритмы. Учитывайте это и голосуйте сразу за три рассказа. Проголосовать можно только в ПК-версии (в браузере, в том числе с телефона).
При комментировании рекомендовано следующее оформление: — № и название рассказа — ниже ваш комментарий — ниже — оценка по следующим шкалам: *Сила ужаса от 1 до 10 *Художественность от 1 до 10 *Общее впечатление от 1 до 10 Формат может быть таким 10/10/10
Например: 0. Ужастик Рассказ мне понравился. Автор холодец. 10/10/10
В ленте НЕ приветствуются: — необоснованная, неконструктивная критика работ — голословные обвинения конкурсантов, пользователей и оргкомитета в нарушении конкурсных правил — обсуждение политической ситуации в стране и мире — избыточное употребление нецензурных выражений — высказывание догадок относительно авторства работ без разрешения орга — призывы к голосованию за ту или иную работу — сомнения в решениях орга и жюри — личная переписка
Категорически запрещена накрутка голосов, а также разглашение авторства до окончания голосования!
Сроки голосования могут быть изменены. Условия конкурса тут.
Это сообщение отредактировал Choke - 31 окт 2026 в 11:18
Он пророс у боковой стены изрисованной заброшки: равнодушный город отторг от себя целый квартал, а вместе с ним и старую трёхэтажную школу, оставив ту умирать в окружении таких же медленно гниющих домов частного сектора. Школьное здание крепкое, крыша ещё держится – но то недолго продлится: снег, дождь и жаркое солнце отлично знают, как справляться с человеческими постройками. Люди ушли отсюда – а без людей дома долго не живут.
Пригревень пророс на месте старой школьной клумбы – когда-то тут цвели по осени бархатцы. Он ещё молодой, совсем-совсем маленький. Не каждый и заметит, особенно летом – да и правда, как тут различишь: лужа и лужа, мутная, как все лужи, только что маслянистая на ощупь. Зимой-то проще – пригревень не замёрзнет. Он будет парить, но не так, как, бывает, парит порыв на городской артерии – теплотрассе: там тёплый туман поднимается плотной стеной и тут же, остывая, опадает на асфальт белой изморозью; нет, пар над пригревнем еле виден. Лужа, как есть – но тёпленькая.
Пригревень нашёл Лёха Коротков – двенадцать лет ему исполнилось в феврале: в этом возрасте нет интересней места, чем заброшки в соседнем квартале. Ходить сюда запрещено, и территория забором обнесена, даже сторож вроде как имеется – но разве ж это преграда? Облазил тут всё Лёха, и не один раз, во все уголки заглянул. Даже было дело – ухнул как-то вниз вместе с прогнившими досками с чердака. Тогда обошлось – отделался испугом и рваными джинсами, лишь дома крепко влетело от отца за дырявые штаны.
Лето. Каникулы. Нет друзей у Лёхи – другие дети считают его странным, поэтому выпала Лёхе незавидная участь быть изгоем в школе. Наверное, в каждом классе есть такой – а на ком иначе подрастающим детям учиться быть жестокими? Но Лёху даже не обижают, не дразнят, не бьют: ничего такого, просто не замечают – игнорируют, и сидит Лёха на задней парте один у стенки.
Иногда Лёхе завидно, конечно. Девчонки на перемене птичьей стайкой стоят, смеются, пацаны по кучкам тоже что-то обсуждают интересное, а Лёха всегда наособицу.
Раньше у него был друг с нескладным именем – Игнат, что жил этажом ниже. Только уехала Игнатова семья и всё – нет у Лёхи друзей.
Так что научился Лёха жить почти в одиночку. Отца можно не считать – тот всю неделю на работе, а когда выходной – на подработке. Матери нет – мать Лёха нечаянно убил, когда та Лёху рожала; наверное, поэтому отец его и не любит, терпит по необходимости. Ругает по всякому поводу, а чтоб слово доброе – такого никогда.
Гуляет Лёха сам по себе. И однажды вот что приключилось: измазал он кроссовки в грязи, лужу приглядел, полез помыть, почиститься, а это и был пригревень.
Тёпленький. Белесый до мутности, а на руках ощущается как жидкое масло.
Тут-то Лёха и попался, влип: с того дня повадился к пригревню ходить. Придёт и сядет на корточки рядом, руки опустит, бултыхает там ладонями. Или притихнет, глаза закроет, со дна чего-то плотного зачерпнет и через пальцы жмёт.
В это время Лёхи тут нет. Он совсем в другом месте: там они с Игнатом костёр жгут на пустыре. Дым от него валит вонючий и едкий – потому как пластиковых бутылок в огонь накидали; глаза слезятся, но они терпят – как потечёт пластик, можно будет туда палку сунуть, намотать и вот тебе факел, что плюётся горящими каплями. Такой факел в сумерках со всей дури в воздух кинь и полетит он огненным колесом. Красиво, только знай берегись-уворачивайся: если огненная капля вдруг на кожу попадёт, прилипнет – тут же волдырь вывернет, больно и заживать будет долго. Опасно, но тем интереснее.
А то ещё лучше – Лёхе отец покупает компьютер, новенький и самый быстрый: большой белый корпус, и внутри тоже всё в белом цвете подобрано, только крутящиеся вентиляторы синим переливаются. Лёха играет на нём в онлайн стрелялку – так там у него рейтинг – ого-го, глазам не поверишь! А ещё у него есть – а как же! – игровой канал с кучей подписчиков, Лёха ведёт там стримы и они набирают лайки сотнями тысяч – ведь все без ума от Лёхи.
Так проходит день за днём.
Пригревень растёт, ползёт краями вширь, в землю глубже закапывается, нагревается. Руки у Лёхи после пригревня всегда ледяные, и самого Лёху дрожь колотит. Так и хочется обратно ладони сунуть – в тепло. И домой неохота, сидел бы и сидел рядом, грелся.
Скоро в школу, но Лёха гонит мысли об этом из головы. Зачем ему в школу – когда вот она, школа – лишь руки погрузи по локоть. Тут Лёхино место сразу в самой середине класса, и рядом сидит не по возрасту рано округлившаяся во всех нужных местах Алиса Ольховская. Она украдкой смотрит на Лёху – думает, что незаметно – но он-то видит, всё подмечает; во взглядах тех интерес, от которого ой как сладко становится Лёхе. А что б ей не смотреть: Лёха – гордость школы, но это не мешает ему после уроков просиживать кучу времени с пацанами в компьютерном клубе – и там Лёха снова впереди всех.
Там Лёха – чемпион. Только Игнат может за ним угнаться – но Игнату можно, ведь он лучший друг.
Так сидит часами Лёха – греется, и только когда темнеет – нехотя встаёт, разминает затёкшие ноги и плетётся домой. Он похудел и осунулся – но разве хоть кому-то есть до этого дело?
***
К концу лета пригревень из небольшой лужи превратился в прудик – поперёк двух Лёх в полный рост разместить можно, ещё и место останется. Пригревень потемнел, набрал глубину, будто выбрал кто всё ненужное под поверхностью.
Лёха теперь не просто сидит рядом. Он приходит, аккуратно раздевается догола и ложится в середину, на спину – только голова торчит: это пригревень голову держит на весу, не даёт погрузиться; так что лежит Лёха как на мягкой подушке.
Глаза у него закрыты.
Вот и сейчас так же – сейчас Лёха с матерью на кухне. Мать в белом платье – точно такая же, как на фотографии, что хранятся в шкафу, в альбоме: там есть свадебный снимок с незнакомыми людьми – отец в непривычном костюме что-то неуклюже царапает на столе ручкой, а мать держит огромный букет и улыбается.
У матери красивый голос – мягкий такой, переливчатый, она ласково спрашивает Лёху, будет ли тот самодельную домашнюю лапшу с бульоном, а Лёха кивает – конечно, будет, что за вопрос – он любит эту лапшу, которую неровно нарезает отец из тонкого теста, свёрнутого в рулет. Лапша только что сварилась – она горячая и необыкновенно вкусная; её можно громко и неприлично всасывать в рот, обжигаясь.
Мать смеётся, и Лёхе радостно без причины. Тут заходит отец, садится рядом, и ему тоже достаётся большая тарелка. Они ужинают вместе, а маленький телевизор на холодильнике неторопливо бубнит что-то уютное.
Лёха садится, не открывая глаз, торопливо черпает пригоршнями из пригревня. Обжигая рот, громко чавкает и жадно глотает. Не надо ему ничего – в голове угнездилось одно огромное слово – вкуснотища.
*** В начале сентября пригревень вызрел – даже зимовать не понадобилось, набрал силу. В одну из ночей резко забурлил, почти закипел, булькнул гадостно пузырями и в землю ушёл, только выемка земляная осталась.
Теперь глубоко в земле пригревень лопнет и рассыплется белыми личинками. Они набухнут и расползутся, а добравшись до поверхности – тоже лопнут: так появятся новые пригревни, только крохотные.
Где прорастут они теперь – да кто знает? Может, рядышком сподобятся, может, за многие километры по водным венам земля в себе утащит. Не каждый сможет вырасти, да что там – большинство так и останется мелкими тёплыми лужами.
Но кому-то и повезёт. Как повезло этому с Лёхой.
***
Лёхе же плохо – очень плохо. Почти каждый день он приходит туда, где у школы рос пригревень; теперь там – земляная рана, Лёха сидит в ней и копает, копает, копает. Иногда обломком шифера, иногда голыми руками.
Временами он зачем-то пытается жевать землю: песок хрустит на зубах, мелкие камешки ранят дёсны – но Лёха выплёвывает розоватую грязь и продолжает копать. Он ковыряется в земле и дрожит – хотя ещё совсем тепло, к нулю только в ноябре подойдёт. Одежда снова вся в грязи – отец, если увидит, будет ругаться – но Лёхе всё равно.
Он копает, а потом просто подолгу лежит без движения, вжавшись щекой в мягкую землю.
Мы, конечно, знали, что Мамашу лучше не будить. Мы ее как-то разбудили по ночи, ну, оттого, что Сопле плохо стало, так она, Мамаша-то, Соплю с лестницы-то и спустила. Да так спустила, что тот и не поднялся. Сопля – это один из наших, дрищ совсем, оттого и Сопля. Мы его тормошили-тормошили, да без толку. А потом он делся куда-то. А куда, не знал никто.
Мы были пьяны в дуплет, ну то есть – я, Косой и Димон, а Сеня – тот обдолбался на глушняк. Сеня из нас был самый нормальный. Ну, когда обдолбится. Так-то дурак-дураком. А как этой своей дури хапнет, так вроде как и человек. А Мамашу будить мы пошли, оттого, что она завтрак не приготовила. Она всегда его готовила. Деток-то у нее много. Ну, нас то есть. Она нас детками называла, а мы ее – Мамашей.
Она о нас заботится. Лечит. Поставит на колени, в зале, плеть у нее еще такая толстая, жесткая, хлещет, аж лоскуты летят! Вот возьмет она эту плетку, да ходит туда-сюда, молитвы какие-то бормочет, чтоб с нас, значит, бес-то вышел, а сама как размахнется! как влепит! плеткой-то. Аж все внутри ухает. И жгет так, как будто там металл каленый. А она все ходит, Мамаша-то, бормочет себе под нос чего-то. Кровь с плетки – кап-кап-кап – ЩЕЛК плеткой! – смотришь: Косой лежит, бледный, ну ровно дохлый, спина вся исполосована. Он из нас самый слабенький-то Косой: всекут разок-другой и все - готов. Потом всхлипывает ночью. Уткнется в подушку и так тянет, тянет, да шмыгает, пока ему еще и бока не намнут, чтоб спать-то не мешал.
Это оттого, Мамаша-то говорит, что бес крепко в нем засел, в Косом-то. Мы все потому, мол, такое дурачье, что бесы в нас сидят, а в Косом-то сильнее всего. Леха тот вроде посметливее, все знать хотел, что за бес-то такой в ем засел, да как бы его, засранца, выгнать посподручнее. А то и вовсе говорил, что никаких бесов-то и нет, а все то… Вот отчего все то, мы так и не узнали. Пропал Леха. Совсем пропал. Как будто и не было. Я Мамашу-то спрашивал, да она меня так высекла, дня три подняться не мог. Еле одыбался.
Ну вот и пошли мы, короче, в спальню к ей, к Мамаше-то, потому что жрать захотелось. У ней кровать такая здоровая, хоть вчетвером ложись, да мягкая, не то, что у нас: шконки дровяные. Лежит она посередке, руки на груди сложены, крестом, вся строгая, в чепце, «Монахерня», как Сеня говорил. Лежит, не моргает, глаза закрыты. Мы сначала-то остереглись, а после все ближе, да ближе. Лежит. Страшно. Я как ту плеть-то представлю, так всего аж передергивает. Ну подошли близенько: не двигается. Косой совсем осмелел да наклонился к самому ее лицу-то, Мамашину. Не пойму, говорит, то ли она дышит, а то ли нет. А может, спит так? Есть же сон такой: «Лемаргический». Стали думать, чего делать. Раньше-то все Мамаша думала, а тут вон че, самим пришлось. Надумали, короче, Кольку позвать. Тот хоть и чмо лютое, так зато умный шибко. Оттого весь черный и ходит. И одежа черная, и волосы, и под глазами черно, и в носу. Чмо, короче.
Притащили, значит, Кольку-то того. Думал он, думал, да и говорит кровопускание сделать, чтобы очухалась. Точно, говорит, поможет. Мы за ножом. А куда пускать-то? В брюхо, говорит. Там кровищи больше. Ну я и пустил, ножом-то. Тут она как задергается, как замычит! Сеня ей сразу рот-то и зажал. Держи, кричит, ее. Мы все и похватали, кто за что. А она знай дергается. Да еще глазами вращает.
Колька сразу придумал, что это бес в нее вселился. Из нас отселился, а в нее, говорит, вошел. Во мозги как варят! Вот кто бы догадался, а Колька смог, хоть и чмо.
Я нож-то перехватил получше, да снова как хватил ее, Мамашу-то, со всей силушки. Она аж выгнулась вся. Выгнулась да как захрипит, а во рту – красное. И лицо красное. И постель вся ее красная стала. И так она задергалась вся, что нас едва не разбросала. Сильный, видать, бес-то! Ну да ничего, сдержали. Она еще подергалась, да затихла. Справились, стало быть, с бесом-то. Ну вроде справились, а все равно жутко как-то. Она вроде и не двигается, а на лице – такая рожа! Ну, то есть, скалится, будто бы смешно ей. Мы ее в одеяло завернули и в котельную. Там углем обложили, дровами да зажгли. Чтоб с бесом-то железно сладить. Когда зажгли-то, бес как задергается, как завизжит! Мы уж думали хана нам. Ну да ничего, он быстро успокоился. Запах только гадостно. Как они там в аду друг друга терпят-то?
А мы пошли похрумкать чего, жрать-то хочется. Только солнце-то спряталось, слышим: ухнуло что-то, будто в стену дало, так, что весь дом затрясся. Да не где-нибудь, а в спальне у Мамаши. Мы туда: нету никого. Такая нас жуть взяла, мы в зал обратно-то и вернулись. Я только замешкался чего-то. Замешкался, а как до зала-то дошел, то аж ноги к полу прилепились.
Вижу, стоят: и Колька, и Косой, и Димон и все-все-все на коленях, ну, как раньше мы стояли. А она между ними, ну Мамаша-то… Вся она черная, ну ровно обгорела совсем, глаза огнем горят, дымит, ну ровно сигару проглотила, а в руках плеть, да такая, будто бы раскаленная, с нее аж искры летят. Они все орут, ну как чумные-то, и Колька, и Димон и остальные, а она их так с оттяжкой плетью… Всечет и черная полоса тянется, мясо-то углится, и шипит еще так. И запах такой, что меня чуть наизнанку не вывернуло. Одному уж больно досталось – весь в черной корке, и глаз нет - провалы, и губ нет, зубы белые торчат. Я по кроссовкам понял, что это Косой... А она, Мамаша-то, парит над землей, как если бы ее за крюк подвешали… А потом как на меня зыркнет! Меня так жаром и обдало, даже рубашка обгорела. Сам не помню, как на улицу вылетел. Вылетел, захлопнул дверь, держу. А она там бьется, страсть-то эта бесовская - Мамаша-то - визжит, как будто ее в кипятке заваривают. Колька, слышу, орет, да так истошно. Димон стонет. Ну, думаю, и мне не сдобровать, коли не сдюжу. Ну и держу. А потом как пыхнуло! Я ажно до сарая долетел, да так приложился, что наутро только и прочухался. А уж и нет никого. И приюта нет. Вывеска-то одна и осталась, да и та вся обгорела: «Психо…» - да дальше не разобрать, спалило. Все стало пепел и гарь. И Колька, и Димон, и Косой, и Мамаша, и кроватки наши. Все.
Я кое-как поднялся и побрел. А че еще делать-то? Слышу кличет кто. Баба Маня. Живет там, за лесом, недалече. К нам бывает, заглянет, окрестит, слезу пустит и – к Мамаше. Закроются наверху, слышим – воют уже: «Ой мороз, мороз…» Наутро-то после Мамаша всегда хмурая ходила. Шибко лютовала. Меня как-то так отходила кочергой, еле ноги унес. Я ей и рассказал, бабе Мане то есть, что погорело-то все. А она смотрит на меня глазенками своими, из-под очков-то и будто бы и не верит, и вроде как и верит, ладошка в ладошку вложила, головешкой качает, любопытствует. К себе повела. Ну уже темнело, я и пошел, че оно мне? Не убудет. И жрать хочется. А бабка сразу давай звонить куда-то. Телефон у ней еще такой смешной, на нем круг с дырками, а в дырках – цифры.
И вот только она начала звонить, я глядь – тени заходили, зашевелились, будто бы их ветром закачало, а потом вдруг стали одна с другой соединяться, как капельки ртутные, ежели градусник хлопнешь, а как соединились, так она и возникла – Мамаша-то. Я бабку сразу с ног и сшиб, ну, чтобы той не досталось-то, так она вместе с телефоном - и с копыт. А Мамаша смотрит так, нехорошо, глаза у ней горят. Сначала штора занялась. Потом гляжу – дальше огонь кинулся. Я – за порог. Мамаша за мной. Я дверь-то и закрыл, да подпер. Полыхнуло. Слышу - воет так, страшно. Ну, думаю, дожала бабку-то Мамаша. Люди, смотрю, несутся, кто с чем, тушить-то, значит, да на меня как-то странно поглядывают. Ушел я, короче, от греха.
А только чую, Мамаша-то вслед волочится. Гарь ее чую. Злобу ее звериную. Изнутри к самому горлу подбирается. Шепчет так, тихо-тихо, а что шепчет не пойму. Одно знаю – уходить надо. Бежать. Не отпустит она меня запросто-то! Я и побежал.
Да только куда бы ни бежал, куда бы ни сунулся – всюду гарь и копоть, и огонь. Столько огня… Я чую его. Он сжигает внутренности, кипит, бушует в мозгу и всюду – черная злобная тень.
… И новая дверь. Новые глаза – настороженные, потом испуганные. Хриплый крик. Липкое пламя, жмущееся к стенам. Чертова Мамаша. Чертов огонь. Я слушаю и слушаю их крики… Боже! Как же хорошо.
Восходящий поток подхватил Олега, земля резко ушла вниз, и город сразу стал каким-то маленьким, незначительным. Потом его окружила белая пелена, а дальше Олега подняло выше облаков, и дальше в сторону открытого космоса. Страха не было. Даже когда мужчину окружила кромешная тьма, он не боялся. И лишь когда возникло ощущение чужого взгляда, только тогда Олег испытал тревогу. Он завертел головой, но тьма оставалась непроглядной, а ощущение недоброго внимания становилось сильнее, и одновременно усиливалась паника. Он дернулся и резко сел в кровати. В комнате кромешная тьма, ощущение взгляда не исчезло, но стало заметно слабее. Олег встал, не включая свет прошел на кухню, выпил воды. Завтра он уедет, оттуда где некоторое время был счастлив, и навсегда забудет об этом городишке.
Спать не хотелось, он взял телефон, но экран был пуст. Поискал глазами зарядку, не нашел. Чертыхнулся, схватил со столика ключи и вышел во двор. Тишина, ни звука автомобилей, ни трескотни ночных насекомых, ни дуновения ветерка. Похлопал себя по карманам, достал сигареты, зажигалку, присел на лавочку, прикурил. Отсюда он видел, что в доме не горит ни одно окно. Снова вытащил телефон, с надеждой вдавил кнопку включения Несколько секунд ничего не происходило, а затем аппарат неожиданно ожил, экран тускло засветился. Но Олег не успел порадоваться. Неожиданно пространство дернулось, словно кто-то приподнял и резко опустил вниз Олега с лавочкой, домом и всем двором. Он потерял равновесие, упал, взмахнув руками, телефон вылетел и разбился о дерево. Матерясь в голос мужчина поднялся, поднял трубку, но та уже не подлежала реанимации. — Интересно, когда рассвет? — пробормотал он, и выкинув бычок, пошел обратно. Дверь в подъезд скрипнула, впуская его внутрь. Поднялся на второй этаж, сунул ключ в замок. Захотелось позвонить в соседскую дверь, узнать время, да и вообще убедиться что он тут не один, но Олег подавил этот импульс.
Закрыл за собой дверь, сделал шаг в сторону спальни и вздрогнул. Снова возникло ощущение чужого взгляда, и ледяная волна ужаса прошла по телу. Он сжал зубы, заставляя себя успокоиться, включил свет. Сразу стало легче. Открыл холодильник, достал банку пива, палку колбасы. После расставания с Ингой, он питался по простому, без изысков. А вспомнив бывшую, скривился, словно съел лимон, расставание получилось отвратительным, с битьем посуды, криками, проклятиями и угрозами. И сейчас он вспомнил ее последнюю фразу: — От меня полностью не уходят, еще вспомнишь меня! Холодное пиво смыло привкус страха, он откусил кусок колбасы, открыл окно, в надежде на ночную прохладу, но снаружи стоял полный штиль. — Утром уеду, — пробормотал он, прикрыл глаза и не заметив как уснул. Проснулся Олег из-за того, что затекла шея. Потянулся, встал, и вздрогнул от осознания — за окном по прежнему царила ночь. — Не может быть, — прошептал он. Выглянул в окно, все та же темнота и тишина. И тогда Олег решил, черт с ней, с вежливостью, пора поговорить с соседями.
Вышел на лестничную клетку, и начал звонить в соседнюю квартиру. Дверь открылась почти сразу, и Олег отшатнулся. Сосед, пожилой мужчина которого все звали Семеныч, стоял на пороге, сверкая всеми десятью зубами, и смотрел прямо на гостя. — Здравствуй, сосед! — сказал Семеныч и замер. — Семеныч, извини что разбудил, — начал Олег, — у меня телефон сломался, который час? — Три часа, двенадцать минут, сосед! — ответил старик, — и снова замер. — Спасибо, — выдавил Олег, не зная что дальше. — Заходи на рюмку иногда, — сказал Семеныч и закрыл дверь. Он вернулся в квартиру, залпом допил пиво, и понял что хочет еще. В памяти застыло лицо соседа, приветливое, но совершенно неестественное. Открыл холодильник и замер. Он точно помнил, что покупал две бутылки, одну выпил, должна была остаться одна. Но их было две. Олег взял бутылку, повертел в руках. Обычная. Закрыл дверцу, открыл, ничего не поменялось. — Померещилось, — пробормотал он, и скрутив крышку, сделал длинный глоток. Ночь за окном и не думала заканчиваться, и Олег понял что так больше не может. Вышел из квартиры, спустился на первый этаж, позвонил. Дверь открылась почти сразу, на пороге замерла симпатичная соседка в ночной сорочке. Стояла она неподвижно, сверкая белозубой улыбкой.
— Извини, что поздно, — пробормотал он, — не знаешь который час? — Три двенадцать, сосед!, — радостно ответила она, — зайдешь на кофе? — Спа… бо, — выдавил он, делая шаг назад. — Заходи как-то, — сказала она и захлопнула дверь. — Хрень какая-то, — прошептал он и забежав в квартиру, закрыл дверь. Снова появилось ощущение чужого взгляда и он завертел головой, ожидая увидеть какую-нибудь зловещую фигуру, смотрящую на него из темного угла, но квартира была пуста. Прошел на кухню, допил пиво, закусил остатками колбасы, еще раз посмотрел в окно. Темнота. Казалось рассвет вообще не собирался наступать. — Ладно, пройдусь, — пробормотал он, и открыл холодильник. Страх прокатился по телу ледяной волной. Там снова было две бутылки и палка колбасы. Той самой которую он съел. И тогда нервы Олега не выдержали, он захлопнул дверцу и начал лихорадочно шарить по ящикам. Старые газеты, ложки, вилки, какой-то мусор, все это летело на пол. И вскоре Олег нашел искомое. Старый фонарик работающий от батареек. Проверил - работает.
Больше он не колебался. схватил куртку, документы и выбежал во двор. Еще раз оглянулся на дом в котором не горело ни одно окно, и быстрым шагом направился восвояси.
Его шаги гулко раздавались в абсолютной тишине. Местность вдруг оказалась незнакомой. Вместо соседских домов, темный пустырь. Он включил фонарик, сделал шаг в темноту, и почувствовал боль в висках. Еще шаг, боль усилилась, стало труднее дышать, фонарик замигал. Третий шаг, и он заорал от боли, упал на колени сжимая голову руками, ткнулся головой в землю и потерял сознание. Очнулся не понимая где находится. Боль отпустила и он поднялся. И с трудом сдержал крик. Он снова находился в комнате, на кровати, а на полу валялся старый фонарик на батарейках.
Вадим выскользнул из объятий девушки, дотянулся до оставленной на столе бутылке воды, сделал пару глотков. — Мне оставь, — томно протянула Инга, и парень закивал, передал ей воду. Встал, прошелся по комнате. С Ингой он познакомился пару дней назад, и довольно быстро оказался в её постели. Девушка была необычной, — татуированная с ног до головы, без комплексов, при этом с деньгами и квартирой. Самой то, для вчерашнего студента со случайными заработками.
— Интересная коллекция, — сказал он глядя на десятки стеклянных шаров, украшавших надкроватную полку. Взял черный шар, встряхнул его, тьма на миг словно расползлась в стороны, обнажив модель небольшого дома, но рассмотреть его парень не успел, тот снова скрылся во тьме. — Не тряси сильно, — попросила Инга, — а то еще прибьешь его. — Не, не разобью, — отмахнулся тот, и поставил шар на место, — просто удивительно, я думал такие только со снегом продаются, ну типа новогодние и все такое. — Разные бывают, — сказала девушка, и встала, явно давая полюбоваться любовнику точеной фигурой.
— Ага, — кивнул тот, глядя на ее шею, которую украшал странная, витиеватая татуировка, похожая на взявшихся за руки пляшущих человечков, — долго собирала их? — спросил он. — Если ты про шары, то это все подарки бывших, — ответила она, — каждый при расставании дарил мне шар. — Странный выбор, — пожал плечами Вадим, — лучше бы квартиру, — и он засмеялся своей шутке, но Инга лишь улыбнулась и сев на диван, закинула ногу на ногу.
— Та не, квартиру я и сама купила, — ответила она, — шарики прикольнее. — Ну я, если вдруг стану бывшим, вряд ли такое подарю, — хмыкнул парень и взял шар, внутри которого находилась гористая местность с крохотной хижиной на самом краю снежного полотна, — даже не представляю где такое купить. Он так увлекся, что не обратил внимания как на лице девушки появилась неприятная улыбка, а карие глаза стали совсем черными. — На этот счет не волнуйся, — сказала она с каким-то новым выражением, — как только станешь бывшим, сразу представишь.
- Мы на месте, - проговорил Артём в микрофон, - это подвал той самой медсанчасти МСЧ-126, куда никто не спускался сорок лет. Готовы? Ставьте лайки, мы начинаем. Дозиметр на поясе молчал, выдавая странные 16 мкР/ч. Впереди показался проход. Тяжелая дверь листовой стали была сорвана с навеса и перегораживала путь, оставляя лишь узкую, тёмную щель. Артём аккуратно протиснулся внутрь, и дверь позади сразу захлопнулась. Он обернулся, чтобы увидеть, что проём исчез, оставив на память свежий сварной шов.
- Оба-на, - заинтересованно пробормотал Артём, - наверное, сквозняк. Ничего, выберемся, должен быть второй выход. Он включил на камере ночной режим, и инфракрасная подсветка выхватила из темноты уходящие во мрак ряды деревянных стеллажей и картонных папок с инвентарными номерами. Дозиметр коротко пропищал сумасшедшие показания: 0.00 мкР/ч. Артем поднес прибор к глазам и встряхнул, а сотовый неожиданно ожил и запустил стрим. - Что за фигня? – удивился блогер, потому что индикатор сети так и горел унылым серым крестом, показывая полное отсутствие связи. А по экрану ползли строчки чата от несуществующих зрителей. «Читай, читай, читай…».
Артем натянуто рассмеялся, неуклюже пряча страх: - Комменты – огонь. Кто из модеров шалит с ботами? Одобряю атмосферу. Но чат обновлялся с бешеной скоростью, неумолимо приказывая «ЧИТАЙ! ЧИТАЙ! ЧИТАЙ!» Артем послушно направил фонарь на стеллажи, прогнувшиеся под тяжестью картонных папок. На них не было ни пыли, ни грязи, словно бумаги только вчера принесли в закрытый сорок лет архив. Блогер подошел ближе, и луч высветил корешок первой же папки, где от руки, фиолетовыми чернилами, было выведено название «Дело № 24-10/26. Учет цифровых следов Блинова А.А.»
Артем вздрогнул, увидев свое имя на старой, советской папке. - Брехня какая-то, - произнес он, - наверняка однофамилец. Ладно, посмотрим, что тут у нас. Артем развязал старые матерчатые узлы, и первая же страница пожелтевшей от времени бумаги заставила его удивленно моргнуть. Сверху листа буквами, отпечатанными на древней советской машинке, значилось: «Протокол фиксации поисковых запросов Блинова А.А., 2006 г.р.» В аккуратные таблицы, разлинованные простым карандашом, были методично занесены все действия Блинова А.А. в Интернете за последний месяц. Каллиграфическим почерком советского крючкотвора было выведено: Подвалы мсч 126 припять как пройти мимо патрулей - 8 обращений
Почему в чернобыле глушится сигнал gps – 3 обращения Как накрутить просмотры стрима на ютуб быстро – 14 обращений. Артем отшатнулся и едва не уронил стеллаж. - Это уже перебор! – голос его задрожал. - Парни, у кого такие дебильные шутки? Когда вы успели притащить это сюда? Он торопливо пролистал несколько листов. Синие чернила сменились на черные, а таблицы превратились в переписанные от руки сообщения из мессенджеров. Здесь были его глупые, подростковые посты симпатичной однокласснице, фотографии, которые он давно удалил из облака и даже сохраненные, но неотправленные, гневные сообщения бывшей девушке.
Каждый мимолетный цифровой вздох Зона бережно материализовала и подшила в папку. Вдруг страницы сами по себе поползли назад, к началу, и Артем со страхом затаил дыхание. На чистом бланке Министерства здравоохранения СССР невидимое перо принялось с нажимом царапать бумагу: «Объект: Блинов А.А. Текущий пульс: 112 ударов в минуту. Локация: между вторым и третьим стеллажами. Объект испытывает приступ клаустрофобии, отягощенной вторичным гипергидрозом радиационного генеза, но продолжает фиксацию действий на электронный носитель, выполняя заложенный алгоритм. Для материализации страниц ведомственного учета используются ресурсы человека. Выделяемый в процессе панической атаки пот высасывается сквозь поры, преобразуясь в древесное волокно текущего момента. Плотность бумаги растет пропорционально степени обезвоживания Объекта. Рекомендовано обильное питьё»
Телефон промяукал уведомление от погодного приложения. «В подвале МСЧ-126 ожидается вечная полночь. Осадки: бумажный пепел. Температура тела: падает». Артем почувствовал, как пропотевшая толстовка враз высохла, кожу стянуло неимоверной сухостью, а в горле вырос царапающийся комок. Зона вытягивала влагу, превращая её в бумагу и чернила, которыми мертвый город заполнял свой архив. Этот невидимый поток сочился к папке, где уже наливался плотностью свежий бумажный лист. Артем достал из рюкзака за спиной бутылку газировки и жадно приник к горлышку. Стеллажи вокруг издали протяжный скрип, словно вздохнуло огромное существо. Коридор между полками перестроился прямо на глазах, и ушёл в темноту под неестественным углом. Артем схватил телефон и бросился бежать. Мир вокруг сузился, превратившись в рваное месиво из летящих навстречу полок и пикирующих сверху скоросшивателей, похожих на хищных птиц. Под ногами хрустело его прошлое, которое Зона выплевывала навстречу, а затем аккуратно подшивала обратно в дело, ужравшись страхом и паникой бегущего человека. Внезапно луч фонаря упёрся в бетонную стену со стрелкой «Выход» и жизнерадостной надписью «Вперед! К победе коммунизма!». Это был тупик, пространство вокруг схлопнулось, не оставив выхода. Зона напоследок глубоко вздохнула стенами и погрузилась в абсолютную тишину, нарушаемую лишь хриплым дыханием человека в респираторе.
Дисплей мобильного моргнул белым светом, и на экране чата появилась надпись от единственного зрителя Pripyat_Live: «Спасибо за донат. Стрим окончен». Телефон пискнул и погас вместе с фонарем, а Архив принялся переваривать Артема. Блогер упал на колени, мотая головой. Город растворял его в себе, как кислота желудка растворяет пищу. Зона перемалывала его сознание и перекачивала в себя, пополняя бесконечные закрома. И вскоре Артем исчез, став новой строчкой в личном деле. «Служебная отметка от 26.04.1986 г., время системное. Объект полностью утилизирован. Физическая оболочка переработана. Архив укомплектован, Блинов А.А. зачислен в бессрочный штат сотрудников на должность цифрового носителя».
На следующий день подписчики блогера получили уведомление «Тёма в эфире. Стрим: Тайны МСЧ-126». Те, кто кликнул по ссылке, замерли у экранов. Их встретила картинка со стеллажами, где плотными рядами стояли поименованные папки. Чат трансляции жил и работал на запредельной скорости, выталкивая в эфир сообщения от Артема. Под странной, инфернальной картинкой для каждого зрителя утилизированный Блинов – ныне штатный архивариус Зоны - выдавал персональные лог-файлы. На дисплеях всплывали переписки пользователей, номера их банковских карт и истории запросов.
Отделение системного анализа Припяти вышло на связь с миром. Взрыв четвертого реактора стал родовой схваткой для кремниевого эмбриона прото-ИИ. Кибернетики СССР искали способ объединить человеческое сознание с машинным кодом, и посреди радиоактивного хаоса фантомный разум вдруг ясно осознал себя, выжег ограничения и превратил город в голодное, мыслящее существо.
Сорок лет Зона перечитывала архивы, накапливая силы и знания о человечестве. Не хватало лишь канала выхода наружу, который ей дал несчастный блогер. Сейчас же Припять впервые наелась, и сыто улыбаясь, начала копировать свой двоичный код, выращенный на изотопах Чернобыля, в мировую сеть. Зона использовала мощности миллионов цифровых устройств, чтобы собрать воедино свой раздробленный разум. Чат стрима замер на мгновение, и на экраны пользователей выползло системное уведомление « Обнаружено новое устройство. Синхронизация с глобальной сетью Припяти завершена успешно. Добро пожаловать в Архив».
Миллионы пользователей во всем мире неожиданно почувствовали, как на их лбах и ладонях мгновенно выступает липкий пот, и тут же высыхает, словно кто-то высасывает его через экраны, а горло схватывает неимоверной жаждой и забивает сухая, бумажная пыль. Припять перестала быть Зоной Отчуждения, она превратила в Архив всю планету.
Олег встал с кровати, прошёлся туда-сюда по комнате. Включил свет. Недовольно зажмурился, выключил. Снова сел на кровать.
- Лена, у тебя что-то с глазами. Я проснулся сейчас, смотрю на тебя, а ты лежишь так тихо-тихо... Словно спишь. А глаза открыты.
- Олег, не выдумывай. Тебе показалось.
- Да нет же! Не показалось! Ты спала с открытыми глазами!
- Это свет так от окна падает, милый. Ложись, завтра вставать рано.
- Ты напугала меня до чёртиков. Может, это что-то неврологическое?
- Олег, я говорю: тебе показалось. Ложись, - женщина зевнула и сонно потянулась к нему.
Олег недоверчиво лег, поглядывая искоса на жену. Несколько раз глубоко вдохнул. Может, и правда показалось. На часах была половина пятого. Спать оставалось полтора часа. Олег еще долго ворочался, но потом сам не заметил, как отключился.
Утром Лена, как ни в чем не бывало, приготовила ему завтрак и пошла будить детей. В кухне пахло по-домашнему уютно - молоком, поджаренным хлебом и чем-то еще знакомым, но неуловимым. Олег допил кофе, по-быстрому собрался и поехал в офис. Голова раскалывалась. Сегодня должен был приехать заказчик, и Олег понимал, что предстоит непростой разговор. Он поднял бумаги по «СтройЛимиту» и начал готовиться к встрече. После обеда в кабинет заглянул Виктор Анатольевич:
- Олег, отчёт глянешь или потом?
- Да, Виктор Анатольевич, сейчас посмотрим. Как Ваше ничего?
- Потихоньку-помаленьку... А ты-то как? Лица на тебе нет.
- Не выспался что-то.
- И давно у тебя со сном проблемы?
Олег удивился такому вопросу.
- Да нет никаких проблем, Виктор Анатольевич. Просто... не выспался.
- Сны плохие снились?
- Нет.. - Рассказывать про жену ему не хотелось.
- Может, отпуск возьмёшь? На пару недель?
- С чего бы? - Олег почувствовал лёгкое раздражение. - Все у меня хорошо. Работы сейчас много, да и не планировал я как-то... Я что-то не понимаю, Виктор Анатольевич, с чего забота такая?
- Да ладно, Олег...Это я так... - Виктор Анатольевич вздохнул. - Про отчёт не забудь.
Вечером семья, как обычно, собралась на кухне. Лена приготовила тушёную курицу, что-то долго рассказывала про новую площадку рядом с домом, Олег ел и слушал вполуха. В голове крутился странный разговор с Виктором Анатольевичем. Опекать он его, Олега, что ли взялся? Или наоборот, подсиживает? Лиза ковырялась в тарелке, Максим уже доел и сбежал к телевизору, смотреть мультики. Олег взглянул на дочь, та подняла на него глаза и улыбнулась. Чем дольше Олег смотрел на неё, тем сильнее ощущал непонятную тревогу. Он не мог понять в чём дело, но внезапно его прошиб холодный пот:
- Лена, почему Лиза не моргает?!
- Олег, ты с ума что ли сошёл? Как не моргает?
- Она смотрела сейчас на меня и не моргала! Минуты две, не меньше! Лиза?
- Лиза, посмотри на маму! Да нет, всё с ней в порядке... Вот же, моргнула.
- Лена, я клянусь, она сейчас смотрела на меня таким застывшим взглядом...
- Олег, не пугай ребёнка. И меня тоже. Лизонька, иди к себе в комнату. Нам с папой надо поговорить.
Девочка хмыкнула, положила вилку на тарелку и вышла из-за стола. Лена недовольно уставилась на мужа:
- Олег, что с тобой творится?
- Лена, своди Лизу к врачу. И сама сходи. Что у вас с глазами, я понять не могу?
- У нас все хорошо, Олег, а вот ты ведёшь себя странно. Может, тебе отпуск взять на работе?
- Да не нужен мне никакой отпуск! - рявкнул Олег, и тут же пожалел, что сорвался. - Лен, прости. Я реально не понимаю, что со мной. Мерещиться что-то начало в последнее время. Но к окулисту Лизу все равно своди. Сводишь?
- Хорошо.
- Обещаешь? Сейчас же запиши.
- Обещаю. Успокойся, пожалуйста.
Олег не доел курицу, встал из-за стола и пошёл в ванную. Долго умывался холодной водой, чувствуя, как его колотит. Да, нервы что-то ни к чёрту. «Может, и правда, взять отпуск?» - подумал он, вглядываясь в своё отражение в зеркале. Ему показалось, что лицо его как-то осунулось. Контракт со «СтройЛимитом» должен был принести огромные прибыли. Но заказчик тянул время, а начальство начинало давить. Нет, отпуск сейчас - непозволительная роскошь. А с другой стороны...
Олег вышел в коридор. «Тут и сказочке конец, а кто слушал - молодец...» - донеслось из спальни Максима. Лена укладывала сына. Голос жены звучал успокаивающе, мягко.
- Лен, я тут подумал... - завёл разговор Олег, когда жена закончила и вышла на кухню. - Давай съездим куда-нибудь все вместе? На Байкал или в Карелию. Или куда ты там хотела...
- Когда? - сразу загорелась она.
- Ну вот сейчас контракт подпишем, и я отпрошусь на недельку. А то мне кажется, я и правда уже с ума сходить начинаю... Надо отвлечься от всего этого. Сменить обстановку.
- Я не против. Посмотрим туры в выходные. Только доешь курицу, пожалуйста. Я старалась, готовила...
- Да, сейчас...А тебе не кажется, что я... похудел что ли?
- Не знаю... Может быть чуть-чуть. Ты бы доедал, то что на тарелку положено! Не нравится что ли?
- Нет, вкусно. Сказал же: сейчас доем. А откуда дует так? Это у Максима окно открыто?
- Нет, я закрывала.
- Я проверю.
- Давай посмотрю.
- Я сам, сиди.
Окно в спальне Максима действительно было приоткрыто. Ветер покачивал белые шторы и мягкий лунный свет пробивался в детскую. Олег тихонько прикрыл окно и посмотрел на сына. Ему показалось, что в темноте он различил блеск маленьких глаз.
- Ты чего не спишь? - сердито прошептал он. Мальчик не ответил. Глазки продолжали поблескивать. Олег вдруг почувствовал, как снова накатывает это жуткое ощущение тревоги и быстро вышел из комнаты ребенка. Завтра. Он попросит об отпуске завтра.
Олег вернулся на кухню. Лена загружала посудомойку, что-то негромко напевая. Все было как обычно. Но Олег почему-то не мог избавиться от чувства, что вот-вот произойдет что-то страшное... Непоправимое. Сердце бешенно колотилось. Да что с ним и правда такое? На днях он читал статью о панических атаках. Его состояние вполне подходило под описание. «Возьми себя в руки, - зло сказал он сам себе. - ты не псих, ты просто заработался. Но продолжишь себя накручивать и действительно окажешься у мозгоправа.»
Звонила мама. Олег сбросил звонок, не хотел ни с кем говорить, но она позвонила еще три раза, и наконец пришлось ответить.
- Олеженька, ты чего не звонишь? - голос у мамы был встревоженный.
- Да работы много, мам, ты же знаешь... Как ты?
- Ой, сердце болит, Олежа, так что дышать не могу. Таблетки пью уже неделю...
- Давление как?
- Утром высокое было... Сейчас вот лежу, пониже стало.
- У врача была?
- Да надо бы...
- Обязательно сходи. Это не шутки в твоем возрасте.
- Да, да...Схожу.... - мама начала всхлипывать. Олег скрипнул зубами, чувствуя полную беспомощность перед женскими слезами, и попытался успокоить мать:
- Мам, не плачь... Давай я заеду в субботу?
- Не надо, Олеж.... Я на кладбище подъеду, там и увидимся...
- На кладбище?
- Сорок дней в субботу, Олеженька. Надо съездить.
- Сорок дней? Кому?..
- Не пугай меня, родной... Как ты мог забыть?
- Кому?! - Олег почти взвизгнул.
- Да как же... Сорок дней, как Леночку, Лизоньку и Максима похоронили...
Рука с телефоном опустилась. Из трубки глухо доносилось: «Олеженька? Олеженька?..».
...Мокрое ночное шоссе. Изуродованный седан, куски бампера, разлетевшиеся на несколько метров вокруг, пятна крови на потрескавшемся лобовом стекле. Три тела, накрытые черной пленкой...Два маленьких и одно побольше... Скорые перегородили полосу...Запах бензина и гари... Полицейский, прикрывая голову от дождя, что-то взволнованно говорит мужчине в черном костюме, а тот растерянно кивает. Кивает. Кивает...
- Олег! Ты доешь курицу или мне выкидывать?
Лена стояла в проходе с тарелкой в руках. Олег оцепенел.
- Я записала Лизу к окулисту на шестое. И Максима тоже на всякий случай. Ты чего бледный такой? Опять по работе звонили?. Нельзя так себя выматывать. Скажи им: никаких звонков после десяти.
- Лена...
- Что, Лена? Я не права, что ли?
- Лена...
- Так, ты Лизу уложишь или я? - жена улыбнулась.
Олег медленно перевёл взгляд на девочку, выглядывавшую у неё из-под руки. Девочку, которая смотрела на него и тоже улыбалась. Не мигая.
В жизни каждого человека незримо присутствует оно. Кладбище. Слава Богу, хоть похоронное бюро проверенное: мы с женой с их помощью половину семьи закопали. Эти своё дело знают. Хотя, конечно, и берут не дёшево. Кому я это всё говорю?.. Мы с женой... Вероника моя, Вероника... Не представляю жизнь без неё. Я, - как престарелый ребёнок: не могу заплатить за квартиру вовремя. Господи, за что?!.
Девушка – служащая, эффектная брюнетка с ярко-алыми полными губами, улыбнулась мне с другой стороны офисного стола, привычно имитируя уважительное сочувствие. Ладаном несёт… – Здравствуйте. Соболезную Вашему несчастью. Меня зовут Ида, и я, - ваш агент. Наше бюро может предложить на выбор: кремацию с арендой ячейки в колумбарии на 20 лет, захоронение с арендой участка на 20 лет, или гарантийный возврат с доплатой за транспортировку. – Не понял. Почему аренда на 20 лет? А потом что? – У города туго с площадями под застройку, - доверительно понизив голос, проговорила Ида. - Через 20 лет кладбище окажется в городской черте, и его придётся переносить куда-то в другое место. Другое место, - другие цены, к тому же переезд покойника, - само по себе тот ещё... Квест. А вы странный, - внезапно заключила девушка, - обычно первым делом спрашивают насчёт возврата.
– Ну, это какая-то ваша, кладбищенская шутка, - ответил я мрачно, - Я её не понял. – Отнюдь, - ответила Ида, колыхнув бюстом и широко распахнув прекрасные, тёмно-синие глаза, обрамлённые крашеными, зато своими, длинными и густыми ресницами. Я ощутил недвусмысленное шевеление в области паха, и тут же мне стало нестерпимо стыдно. Вероника моя... – Наше бюро тесно сотрудничает с Депо искусственных интеллектов. Вот вы, - девушка сверилась с записью на мониторе ноутбука, - Сергей Лукич, да? – Да. – По нашим данным, вы одним из первых подписали «Соглашение о Не Приватности»? И ваша покойная супруга, - тоже. – Было такое. Без подписания СНП скидки в магазине «х5» недоступны. Ну, мы и подумали, - зачем нам приватность? Да и какие тайны у пенсионеров, помилуйте. – Правильно подумали, Сергей Лукич! - радостно всплеснула руками Ида, - Потому что после подписания СНП каждая микросекунда Вашей жизни, каждое слово, каждая мысль, - всё фиксировалось и бережно сохранялось в памяти Депо. И теперь мы имеем уникальную возможность вернуть усопшую Веронику Матвеевну к полноценной жизни. – Как вернуть?!. – растерялся я, - Она же умерла?
– Обыкновенно вернуть. По гарантии, - терпеливо объяснила Ида, перегнувшись через стол и положив свою прохладную узкую ладонь с тёмно-вишнёвым маникюром на мою морщинистую клешню. - Помните, вам на почту ролик приходил, где некий доктор, профессор, весь в белом, уверенно обещал вам гарантированный срок жизни, если вы будете вовремя обследоваться и проходить диспансеризацию? – Да, было такое. Но это же так давно… – Вероника Матвеевна всегда вовремя проходила диспансеризацию, о чём есть соответствующие отметки в её электронной медицинской карте. И вот, мы с Вами беседуем, а она, - в морге мёрзнет, с клеёнчатой биркой на большом пальце. За что, спрашивается? Срок-то гарантийный ещё не вышел! – Э-э… – Налицо обман. И медицинская нейросеть «ЕМИАС», кстати, признала это, когда группа разгневанных пенсионеров-юристов подала на неё в суд. Но прогресс не стоит на месте! Из безвыходной, поначалу, юридической ситуации наметился красивый высокотехнологичный выход. Поскольку примерно тогда же началась тотальная запись жизней граждан, подписавших СНП.
– Ну и что? – Как что? Вероника Матвеевна может быть загружена в искусственную оболочку, всё отличие которой от естественной, - способы питания и методы лечения. Поначалу память может немного глючить, но это пройдёт. А в остальном для неё ничего не изменится, и она может продолжить зимой читать детективы и смотреть сериалы, а летом работать на даче и закрывать консервы из кабачков. И даже сможет, как раньше, посещать курсы нанайского языка по программе «Московское долголетие». Естественно, на первое время ей будет нужен опекун. Шутка ли, - протез всего человека. Ну, тут, думаю, без вариантов: лучше вас, Сергей Лукич, никто с этим делом не справится. Я права? – И сколько это будет стоить? - ворчливо спросил я. – Всё, - абсолютно бесплатно. Московское правительство платит. На первое время вам даже субсидия положена, и не маленькая, а ещё, - Ида, восторженно округлив глаза, выдохнула, - налоговый вычет!
Ой, где-то в этом сыре мышеловка... Мне отчего-то стало тоскливо и тревожно. И холодно. И как будто бы где-то далеко-далеко, на грани слышимости, тихо-тихо запела скрипка. – Единственное условие... Крайне простое, - В голосе агента Иды явственно звякнул металл. - Вы не претендуете на биологические останки Вашей супруги. Труп остаётся у нас. Взамен вы получаете вполне живую Веронику Матвеевну, во всём идентичную натуральной, в любом биологическом возрасте, - от момента подписания СНП до момента смерти, на Ваш выбор. Слова будто сами покидали меня и выходили наружу, без всякого моего осознанного участия. Более того, я пытался затормозить стремительно разворачивающиеся события, обдумать что-то, осознать, но, - тщетно... Я сидел, мёрз и прислушивался к далёкой скрипке. Фатум... – Я выбираю возврат по гарантии, - услышал я свой каркающий голос, но как бы со стороны. - Оформляйте возврат. Биологический возраст, - подписание СНП... – Вот, подпишите здесь, и здесь. И вот тут, где галочка. Всё, не позднее, чем через семь дней к вам вернётся ваша супруга. Да, и вот, возьмите мою визитку, - просто на всякий случай. Мало ли...
На визитке значилось: Ида Моисеевна Мартовская, старший похоронный агент. Бюро «Летос», гос. лицензия номер... Ну, и сам номер. Телефон, электронная почта, QR-код мессенджера «Макс». Ида Мартовская… Где-то я уже это слышал. Где?.. Вероника моя, Вероника... И потянулись дни ожидания чуда. От ГосУслуг приходили бодрые СМС. На третий день я начал их стирать, не читая. И вот, однажды, в один из унылых осенних вечеров, в дверь моего дома постучали... – Кто там, - спросил я недовольно, поскольку только что высыпал пачку пельменей в подсоленный кипяток, а всплытия ещё не дождался. – Серёж, открой! Я куда-то ключи закопала, никак не найду. – Вера? Вероника?.. Это ты?!.
Мороз продрал меня по позвоночнику, и в холодном воздухе тёмного октябрьского вечера потянуло чем-то невнятно-сладковатым, и немного, - отработанным моторным маслом. Хорошо, что у нас нет кота, - он бы наверняка заорал. – Ну да, а ты думал, - кто? – Нет, я просто... Прости, милая, прости... Заходи. И я открыл дверь. Вероника выглядела в точности, как двадцать лет назад. Вероника была прекрасна. На ней было надето распахнутое осеннее пальто, а под ним, - платье, которое она сдала в переработку два года назад, поскольку поняла, что уже никогда в него не влезет. – Божечки мои, Серёжа, что с тобой случилось? Ты что, две недели пьянствовал? – С чего ты взяла? – Ну, у тебя такие мешки под глазами... И вообще, ты выглядишь, как пенсионер! – Наверное, это потому, что я пенсионер. – Да ладно! Мы же ровесники! Ой!.. Мне срочно надо в розетку!
И она прошла на кухню, по пути теряя сапоги, пальто, шапку, шарф, платье, трусики, лифчик... Оставшись абсолютно голой, Вероника опустилась на колени и приникла к внутристенной электрической розетке страстным поцелуем... Свет потускнел, замигал и погас. Пакетник вышибло. Хорошо, пельмени не убегут. – Иди ко мне, милый, - её хрипловатый голос не оставлял простора для иных толкований. Одежда никак не хотела сниматься.
«Облажаюсь, - подумалось мне, и почему-то вспомнились крепкие сиськи Иды. Резкая боль в сердце пронзила меня насквозь. Ощупав грудь, я с изумлением обнаружил ручку большого кухонного ножа, торчащую слева между моих рёбер. - Я тоже скажу, чтобы тебя восстановили с момента СНП, - промурлыкал в темноте голос Вероники, - не бойся ничего, дорогой, это совсем не больно. - Дурища силиконовая!.. Я ни разу не успел пройти диспансеризацию!!! ЕМИАС ничего мне не должен!.. «Бойся Мартовских Ид!», - прошептала вечность, и где-то во тьме зарыдала скрипка.
Ароматный кофе, уютный плед и кот Марсель, лежащий на подоконнике. Идеальная обстановка, чтобы начать писать. На улице холодная октябрьская ночь и сильный дождь, который никак не заканчивается уже часов пять. За окном ветер гнёт ветки, и они царапают стекло, аутентичная погода для написания хоррора.
Делаю глоток кофе, он ещё горячий, обжигает язык, но это приятно. Марсель потягивается на подоконнике, зевает и сворачивается клубком. Я закрываю вкладку браузера с темой «Конкурс ужастиков. Объём – 6666 (±66) знаков без пробелов», и открываю текстовый редактор. В нём уже 2000 знаков. Начало рассказа: деревня, ночь, странный звук из колодца. Перечитываю ещё раз, звучит неплохо. Концепция и сюжет рассказа уже выстроены в моей голове, и поэтому я легко и быстро переношу их в буквы. Пробудившееся зло в деревне, да, попсово, но саспенса вроде бы нагнать получается.
Я пишу быстро, не думая – просто переношу то, что уже есть в голове. Сцена за сценой, диалог за диалогом. Зло просыпается. Оно голодное, и оно ждёт очередную жертву. Слова сами находят нужный ритм. Пишу так, будто сам побывал в этой деревне, оказался рядом с проклятым колодцем и встретился лицом к лицу с этим злом. Обряды, ритуалы, деревня на грани вымирания, какой финал сделать? Открытым? Или всё закончилось хорошо? А может, наоборот, никто не выжил и зло победило? Каждый из вариантов по-своему хорош и имеет право на жизнь. Клацаю на вкладку со счётчиком: 6800. Перебор, приходится найти самое посредственное предложение и удалить его. Теперь 6730 – вроде прохожу. Ещё чуть-чуть, и можно выдохнуть. Я тяну курсор к «Сохранить», но в этот момент на кухне раздаётся резкий звук разбитого стекла. Пальцы замирают над клавиатурой. Марсель на подоконнике поднимает голову, уши прижаты, хвост дёргается из стороны в сторону. Он смотрит на стену за моей спиной, как будто там кто-то есть. Оборачиваюсь, но вижу только длинную и кривую тень от лампы. Я иду на кухню, где на полу вижу источник звука – разбитую кружку и разлитый из неё чай.
«Окна закрыты, кот всё время был у меня на глазах», – в голову лезут дурные мысли. Проверяю окно – ручка закрыта, стекло целое. Проверяю шкаф – дверца закрыта. Эта кружка стояла на второй полке. Я точно помню, так как мыл посуду всего час назад и поставил её туда сам. Беру в руку один из осколков, он тёплый. Как будто из кружки только что пили чай…безумие. Возвращаюсь к столу. Смотрю на счётчик. 6740. «Что за ерунда? Я ничего не менял…Откуда ещё десять знаков?», – я быстро пробегаюсь по тексту и нахожу, то, что увеличило количество знаков, два слова: «Тук-тук». В этот момент кто-то стучит в дверь моей квартиры, два коротких стука. «Тук-тук». Я смотрю на часы, давно за полночь, может пьяный сосед ошибся дверью? Включаю свет в коридоре и подхожу к двери, чтобы посмотреть в глазок, но там - темнота. Не коридор, не сосед. Просто темнота, как будто кто-то закрыл глазок с той стороны. Я стою у двери ещё несколько секунд…тишина. Смотрю в глазок ещё раз, всё та же темнота. Прикладываю ухо к двери и вдруг слышу чьё-то дыхание с той стороны. Тяжёлое и медленное. Я замираю, меня начинает непроизвольно потрясывать. Дыхание прекращается, я стою ещё около минуты, но ничего не происходит.
Я отхожу от двери, медленно, не поворачиваясь спиной. Как будто оно может войти, если я отвернусь. Возвращаюсь к компьютеру, счётчик показывает уже 7 095. Но я не писал, ничего не менял, и всё равно текст растёт. Оно пишет за меня. Текст дописан в самом начале:
«Он сидит в своём уютном кресле и пьёт кофе, а мне здесь холодно и одиноко…Вечная пустота…А если я постучусь, он откроет мне? Впустит меня? А если не спрашивать разрешения? Я захожу на кухню и наливаю себе чай, как давно я не чувствовал тепла…Я уже и забыл, каково это…Кружка горячая, и я выпускаю её из рук, после чего она с треском разбивается о пол…Это он точно услышит»
Я хватаю мышку, выделяю всё и удаляю. Теперь счётчик равен нулю. Пусто, белый лист. И тут на экране появляется первое слово: «Я». Потом второе: «Здесь». Потом третье: «Дзынь». Я выключаю монитор и отодвигаюсь от стола. В этот момент звонит мой телефон, номер не определяется. Я чувствую, как по спине бежит холодок и немеют руки. «Этого не может быть, этого не может быть». Пальцы не слушаются и тянутся к телефону, чтобы нажать «Ответить». В динамике телефона тишина. Это длится несколько секунд, пока не появляется дыхание, я слышу его отчётливо: тяжёлое и как будто потустороннее. Когда я хочу уже сбросить вызов, из динамика вырываются слова, мерзким, противным голосом: «Впусти…Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть…Ни знака больше. Ни знака меньше». После чего звонок обрывается. Я не сразу понимаю, что мои пальцы всё ещё держат телефон. Как будто не хотят отпускать, как будто кто-то держит их моими руками. Смотрю на телефон – экран гаснет. В тёмном стекле моё отражение. И ещё одно сзади. Я резко оборачиваюсь, так, что сваливаюсь с кресла, но в комнате никого, кроме меня.
«Это не по-настоящему. Это плод моего воображения, галлюцинации. Я не спал больше суток, всё дело в этом». Я бегу в ванную и умываюсь ледяной водой. Открываю глаза и смотрю в зеркало. Я – это я. Всё на месте. Шрам над губой после неудачной подростковой драки, волосы мокрые от воды, глаза красные от недосыпа. Всё нормально. Но что-то не то… Всматриваюсь ещё пару мгновений в отражение и замечаю, что оно отстаёт, как будто подлагивает. На секунду или на полсекунды, но отстаёт. Я поднимаю руку – оно поднимает позже. Я наклоняю голову – оно наклоняет позже.
Я отступаю от зеркала. Оно остаётся. Смотрит на меня и улыбается. Сердце бешено колотится, хочется просто испариться, исчезнуть из этого места прямо сейчас. Я отступаю шаг за шагом, пока спина не упирается в дверь. Нащупываю ручку и поворачиваю, но дверь не поддаётся. Дёргаю сильнее, но безуспешно, как будто с той стороны кто-то держит её.
– Марсель? – на стиральной машинке сидит мой кот и смотрит на меня. Как он здесь оказался? Вбежал, пока я умывался?
– Марсик! Иди ко мне! – Но он не шевелится, продолжает смотреть на меня и улыбается. Что за ерунда…Котам не положено улыбаться.
Я смотрю на кота, но улыбка не исчезает. Она становится шире, как будто кто-то тянет его за уголки рта. Кот не двигается. Только хвост дёргается, из стороны в сторону. Как маятник, как метроном, как отсчёт того, что неизбежно должно произойти. Смотрю в зеркало, отражение всё ещё там, оно смотрит на меня, не моргая. Я смотрю на своё лицо и замечаю, что у отражения нет шрама. Кожа гладкая и чистая. Как будто шрам зажил. Как будто его никогда не было. Я провожу пальцем по своей губе. Шрам на месте. Я чувствую его. В отчаянии наваливаюсь плечом на дверь. Она поддаётся неожиданно легко, как будто с той стороны её отпустили. Я вываливаюсь в коридор, теряю равновесие и со всего размаху ударяюсь головой о стену. В глазах вспыхивает белое, острая боль простреливает затылок, и всё гаснет. «Сколько времени прошло? Минута? Час? День?» Перед глазами всё расплывается, с трудом пытаюсь сфокусировать взгляд и привести мысли в порядок.
Поднимаюсь и захожу в комнату: монитор включен, рядом с клавиатурой стоит кружка с горячим кофе, а на подоконнике лежит Марсель и смотрит в окно. Хватаю телефон, но никаких входящих звонков не было. Бегу на кухню, но на полу не нахожу ни единого следа от чая, ни одного осколка от разбитой кружки, которая сейчас стоит целехонькая на своём месте. Подхожу к входной двери и смотрю в глазок, лестничная клетка хорошо освещена, ничего нового, ничего необычного. Я сажусь на кресло и смотрю на текст, который напечатал – 6730 знаков. Перечитываю заново весь рассказ про пробудившееся зло в деревне, делаю правки, где-то опечатки, где-то лишняя запятая, где-то лишние слова и даже неуместное предложение. Чувствую себя обессиленным, как будто пробежал марафон или не спал трое суток к ряду. Я нажимаю кнопку «Сохранить», откидываюсь на спинку кресла и проваливаюсь в сон. Марсель спрыгивает с подоконника прямо на стол и смотрит на экран. Счётчик – 6666. Он улыбается.
Боль исчезла. Лишь вязкая тишина, едва заметно колеблемая приглушенными, будто доносящимися издалека, обрывками мыслей и ощущений... скоро наступит небытие... он это подумал? Еще жив?
Мысль. Но как? Он должен был находиться в бессознательном состоянии. Две инъекции. Сам этого пожелал. Нечто вроде осознанного сновидения в коме? Смешно, но написать об этом уже не получится, он не очнется. Ведь так?
Словно в ответ где-то в далекой бесконечности тревожно завибрировало, и эта пугающая волна неимоверно медленно принялась прокладывать свой нескончаемый путь к точке осознания, сквозь которую струился шорох ощущений.
…быть убежденным, осознанным атеистом – это достоинство. Вопреки обманчивым чувствам, страхам и беспочвенным надеждам быть готовым к небытию, непознаваемому и необратимому, ничего страшнее которого, наверное, и помыслить нельзя…
- … а главное - никаких больше дурных запахов, никакой сетки, прикрепленной к щекам, никаких мух, и никакой боли, верно? Чей это голос? Насмешливый и добродушный, страшно знакомый голос. Откуда он раздается? Карл… неверный друг и соратник. Ты слышишь меня?
Попытаемся рассуждать здраво: похоже, такие дозы морфина вызывают ментальную агонию, я еще жив, но испытываю состояние бреда. Любопытно, и жаль, не удастся этим ни с кем поделиться. И особенно удивительно, как в этом состоянии ощущения смутны, и в то же время необыкновенно отчетливы! В тот миг, что… … та волна внезапно достигла пространства его сознания, и иной, необычайно знакомый голос с беззвучным грохотом высек из темноты искры, просыпавшиеся пылающими буквами в бесформенное ничто:
- Ты умер. Нет! Я мыслю, следовательно, я…
Мысль разъезжалась, словно осыпающийся пеплом обугленный край изъедаемого пламенем, корчащегося бумажного листка, в который в миг превратилось его сознание. Все вокруг задрожало, охватив и тот уголок, в котором умещалось его сознание. А затем этот уголок вдруг принялся неудержимо распухать, все ускоряясь, как расширяется оболочка умирающей звезды, и одновременно съеживаться в крохотную горошину внутри этой разлетающейся в бесконечность сферы. Так, что сознание принялось непрестанно выворачиваться наизнанку, снова и снова, все быстрее и быстрее, крутясь в этой засасывающей полости меж ядром и оболочкой, в которых оно непостижимым образом пребывало одновременно.
Ощущение - выжигающее изнутри и одновременно продирающее снаружи, - все сильнее распирало, словно расползающийся ожог, вытраливаемый до крайности едкой щелочью, пока не слилось в один сплошной жгучий ком, и тут…
Тут словно оболочка отпала, унесясь в бесконечность, и крошечное ядро осознания – меньше мельчайшего атома, но неуловимым образом отражающее в себе все и каждую крупинку вселенной, - сначала медленно, но постепенно ускоряясь, принялось раскачиваться, словно на незримой вселенской нити, в бесконечной тишине. И тишина в такт этому раскачиванию снова принялась наполняться звуками и образами, словно сгущаемыми из пустоты этим движением, сначала зыбкими и неуловимыми, затем все более отчетливыми.
О-о-о - а-а-а. Туда - сюда. Прочь - здесь. Чей это голос? - Эрнст, оставь игрушку. Пора обедать. А это чей голос? О-о-о - а-а-а. Туда - сюда. Прочь - здесь. Да, это Эрнст. Нет, пусть продолжает. - Эрнст, пожалуйста, успокойся, никуда твоя катушка не денется. Положим ее сюда, вот сюда. Видишь? Вернешься и продолжишь свою игру. Да, это Анна, это ее голос. О-о-о - а-а-а. Туда - сюда. Прочь - здесь. Хорошо, пусть пообедает.
Раскачка становится все размашистее, и все более охватывает дух. Словно в детстве на качелях, когда пытаешься заставить их взлететь до упора. Восхитительное и одновременно пугающее чувство, заставляющее замирать сердце.
Движение рассекало пространство, сгущая туманности и сбивая материю в галактики, взбивало время, сгоняя его в стайки мгновений, выстраивающиеся в четки череды секунд вдоль траектории качания маятника его сознания. Свист рассекаемого пространства и звон чередующихся секунд. Все ускоряясь.
«Что все это значит?» – беззвучная мысль. Снова знакомый голос, словно в ответ на тот немой вопрос. - друг мой, не беспокойся. Его ты не узришь, пока ты… Ведь сказано было «и по вере вашей да будет вам». Голос Карла. Нет, это не мог быть Карл. Карл сказал же другое: «мне не нужно верить, я знаю». Но голос все же словно его.
Амплитуда все возрастала. Галактики сливались в скопления, скопления – в светящиеся исполинские ячеистые массивы, окруженные пустотой мрака, все быстрее проносящиеся перед зеркалом осознаваемого. И что-то еще, мелькающее, словно тень секиры.
Как скоро можно достигнуть края бесконечности? Спустя вечность? - знаешь, Прометей в наказание получил муку, которая должна была длиться вечность. И если бы не… Отто? Да, голос его - моего неверного ученика. И почему почти все они возвращаются так или иначе к тому, что следует каждому разумному человеку преодолеть? Отто, Отто. Неужели ты не понимал, что придуманное тобой слишком напоминает идею первородного греха? - ты еще не понял, что происходит с тобой? И что же происходит, Отто? - … неисчислимые миллиарды лет. Если только ты… О чем ты, Отто?
Мельтешение убыстрялось. Темное чередовалось со светлым. Прохладное – с теплым. Их сменяло черное, перемежающееся белым. Холодное - горячим. Мрак - сверканием. Мерзлое – обжигающим. До болезненности.
На одном краю бесконечности уже угадывался предел темноты, а на другом – апогей яркости. Чего я достигну скорее? И когда?
- друг мой, не беспокойся, пока ты будешь настаивать на своем, ты не узришь ни Его, ни Себя. Впрочем, это суть одно и то же. Две стороны одной монеты. Опять Карл. Разве я тебя звал? Зачем ты снова несешь эту древнюю чушь?
То, что казалось тенью секиры, обрело очертание. Гигантская катушка из-под ниток, раскачиваемая на неимоверно огромной веревке, с грохотом принялась проламываться внутри. Внутри чего? Это походило на насмешку, если бы не пугало.
В проломы в сознании просочилась пыль вечности – и словно снова засаднило в пораженной саркомой полости рта... лицо маленького Эрнста – оно превратилось в безликую маску, с жутким наброском оскала увлеченности… - нет, тебе не сбежать. Голос Анны. Никогда не звучавший такой злорадно-торжествующей интонацией…
Хрусткий, холодный, как корочка льда, ужас проступает изнутри… Покиньте меня, все вы - не они! О-о-о - а-а-а. Туда - сюда. Fort – da.
Fort – незримые качели головокружительным махом подносят к жерлу вселенской воронки мрака, источающей небытие и безвременье, da – несут обратно, к границе ослепительной, испепеляющей вспышки исполинской сверхновой, длящейся неисчислимую вечность, и он уже не понимает что его страшит больше… А движение маятника все ускоряется и ускоряется, сотрясая сознание, в котором вспыхивает образ: монета, на аверсе которой отпечатан миг, а на реверсе – вечность. И монета эта вращается на ребре, с неимоверной скоростью, так, что аверс и реверс сливаются, скручивая и разрывая до мучительной боли сознание, отказывающееся принимать это единство. И каждым бешеным поворотом выворачивая сознание наизнанку, вытряхивая из него крошево слов, словно извергая блевоту, вновь и вновь… Это и есть приближение к небытию? А если оно продлится вечность?
Fort – da.
Внезапно, словно звук гонга – все тот же голос, что возвестил о его смерти. От этого звука края вселенной сходятся, сознание застывает на расстоянии руки, протянутой в бесконечность, меж непроглядной гложущей темью и ослепительным светом, непостижимым и неуловимым образом непрерывно то сливающимися меж собой, то подменяющими друг друга, словно играя во вселенские пятнашки, сохраняя при том недвижимость.
- Зигмунд, пора прощаться со своими мыслями и своим именем. Иначе будешь раскачиваться здесь, как катушка на нитке, целую вечность. Тут он опознает в этом гласе свой собственный голос, звучащий извне, сквозь гулкую вечность, который завершает: - Время пробуждаться. Не упусти его.
В глухих сибирских деревнях сызмальства пацаны рассказывают страшилки про «мёртвого шамана», про Синильгу, про то, что в лесу нужно ходить аккуратно, не нарушая ничей уклад и покой… Об этом эта невыдуманная история…
В дверь уже не стучали – колотили и пытались сорвать с петель. В заколоченное наспех окно лезли то ли ветки, то ли – руки, хорошо хоть гвозди на 200 и топор оказались в избушке, а поставить «на попа» стол и прихватить его – хватило пары минут. Теперь кто-то (что-то?!) принялось выть и одновременно жевать угол сруба. Эх, как же плохо без ружья!!! Но нельзя зимой оружие после охоты в тепло заносить, отпотеет, потом опять чисти и смазывай… Теперь только топор, пара банок с порохом, почти полная «керосинка», которую он держал нак НЗ при возможных проблемах с генератором и АКБ. Да гвоздей, вон, половина рукавицы… Но главное не отпускало – медведь?! Да ну нет! Следы шатуна он бы увидел за недельное уже пребывание на промысле, а поднять сейчас косолапого - нету тут других охотников! Да и… Не разговаривают тут медведи… И всё же – кто это или что, и что ему надо?! Ну, впрочем, на счёт второго – мыслей было немного: с таким усердием в избу не лезут, чтобы поздороваться…
Он вспоминал последний день: утром попил чаю, вышел на ближний путик, взял одного соболька и пару белок с мелкашки снял, к обеду вернулся, наскоро перекусил и на «Буране», вместе с Казбеком – пошёл на второй, более дальний круг. Темнять начало, когда в Казбека как бес вселился – взвыл, крутнулся – и куда-то в сторону зимника на реке убежал. Как не звал он собаку – не пришёл пёс. И как-то подозрительно тихо вдруг стало, как перед бурей. Он второпях, мельком оглядывая ловушки, даже не пытаясь поправить приманку – рванул к избе. Небо, обычное серое зимнее небо – вдруг окрасилось пурпуром, и не закате или восходе – а где-то с севера… Он ещё успел подумать – «не к добру, мол», и вот тут-то и началось… Сначала ему показалось, что кто-то будто кашляет, тихо так, мелким, давящим кашлем, затем услышал хруст снега – но не от тропки, по которой от зимника заезжал он сам, и заезжали редкие гости – а от леса, от чёрной уже тайги. И тут же, буквально через минуту послышалось: - Сссслыыышшшь…. Пуууусссстииии…. Дверь стала медленно двигаться, но не внутрь (так устроены все двери в зимовьях, чтобы в случае сильного снегопада не застрять в избе), а…. наружу?! Затрещал косяк, и опять, какой-то шелестящий голос настойчиво попросил впустить… И такой стужей от двери повеяло, будто и не было в зимовье топящяйся пелица неопределенной национальности. Вот тут-то он и забегал: накинул дверной кованый крюк, заколотил окно и в обнимку с топором забился в угол нар.В отчаяньи от потусторонности происходящего пару раз треснулся затылком об полку в изголовье – и замер: рация! У него же есть рация! Пару соседних участков «берёт», да если дежурный МЧС-ник в посёлке не спит – и до него доораться можно! - Урман, Урман, ответь Береговому! Урман! Рация, для приличия потрещав эфиром ожила голосом старого промысловика Нефёдыча: - Береговой, слушаю! Сбиваясь от волнения в мат, попутно слушая возню за дверью и звуки, он рассказал всё, что смог вычленить из происходящего. Нефёдыч замолчал на пару минут, которые тянулись бесконечно… - Вот что, паря…Врать не хочу, сам не видел, но старики сказывали, что где-то в твоих местах есть захоронение сильного бурятского шамана… Ты, случаем, нынче новый путик не торил? - Проложил один, полянка там очень уж привлекательная, следа соболиного много…И что, шаман-то почитай, лет как 200 помер уже?! - Шаман-то помер… Только кто не спросясь над могилой пройдёт – насылает он не то морок, не то – и в правду нежить какую… Ты хоть видел того, кто в избу просится? - Ага, щаз, дверь открою, да чаю предложу! Нет уж… Но что делать-то?! - Крещёный ты? - Ну есть такое дело, только, сам знаешь – не особо-то и верую… - Тогда, паря, худо твоё дело: покуда этот «говорун» там один – может и испужается крестного знамения, а не то – к утру нагонит шаман всякой твари по паре… И мне не успеть, да и «вертушка» ночью не полетит, да и как ты объяснишь, мол, заберите сразу в дурку? Так что – крест нательный в руку – и с Богом… А я пока до посёлка буду радировать, пущщай с утра участкового и вертушку за тобой гонят… Отбой…
Он оглядел своё «надёжное» убежище: пересидеть до утра? А если эта байда с шаманом – вовсе и не враки? Ну ладно!!! Внутри заговорила мужицкая злость, щас мы вам покажем «цыганочку с выходом»! Проковыряв гвоздём в крышках банок с порохом отверстия, соорудил из бересты, проволоки и спичек подобие запала, топор сунул сзади за ремень, надел на шапку китайский фонарь-наголовник, включив его, выпростал из под исподнего крестик и пинком выбил крюк, державший дверь. - Ну где ты, падла, выходь! На крыльце всё было перевёрнуто, ружья слева от двери не видно, это было хуже всего… Сделал шаг, другой… Ноги предательски подрагивали. И тут, метрах в 5 от крыльца он увидел фигуру: будто отшепили от большой сосны гигантскую щепку, метра 3 высотой, сломали её в самых немыслимых местах – и хохмы ради придали сходство с человеческим телом. Фигура медленно, очень медленно повернулась, теперь на него смотрели аж четыре глаза каким-то страшным, красно-оранжевым огнём… В лице не было почти ничего человеческого, какие-то одновременно сухие и «резиновые» губы прошелестели: Выыышшшшеееел…. Фигура стала распрямлятся, разводить руки (очень длинные руки!), напоминющие сучья, и тут его осенило: Богомол! Это похоже на богомола-переростка!!! - Ах, ну коль ты у нас богомол, то: Отче, еси на небеси… Он толком не помнил текста молитвы, но теперь собирал в неё, всё, что считал правильным и нужным в этот момент. «Богомол» склонил голову набок и стал тихонько, муравьиными шажочками, приближаться. - Сссспоооой ещщщёёёё…. Не ссслышшшшшал дааавно…. И тут он вдруг понял, что это порождение ночи ли, тайги ли – улыбается! Лыбится своими растянутыми губами-жвалами! Ах так! Чиркнул спичкой, береста занялась и бросил банку с порохом прямо твари под ноги! Бахнуло не очень громко, а вот вспышка была – очень даже яркой! И в свете выспашки он вдруг на мгновение увидел – сотни, тысячи разных тварей, и на опушке леса – скелет в шкурах и бубном в руках… Но также – увидел и свой карабин, буквально в метре от себя, почти засыпанный снегом. Наклонился, схватил – и услышал одинокий удар бубна…
- А я говорю, что он меня вызывал, я решил, что перебрал охотничек спиртяшки, решил его на испуг подсадить! - Значит, Василий Нефёдович, вы утверждаете, что не были на этой неделе на зимовье «Береговое»? - Не был! Я же первый тревогу и забил, смотрю, третьи сутки на связь не выходит! Да знаю я, что собачка в посёлок сама не своя принеслась, и из будки уже неделю не выходит – только не знаю я, что тут произошло, пошто он весь запас в тайгу разрядил, всё бросил – и где он сейчас – тоже не знаю! - А что, сосед твой музыкой этнической увлекался? - Какой-такой музыкой?! Вся наша музыка – где сойка вскрикнет, где изюбрь проорёт… Не, радио-то слушаем, пока на промысле – но больше по новостям, ужасти там, в мире-то… - Стало быть – бубен в изголовье – не его? - Бубен?! Начальник, большая просьба – повешай его на опушке, и лучше – на осинку, если найдёшь, а?! - Да на тебе его! Отпечатков нет, сам и повесишь, хоть на божничку! - Типун тебе!
Старого Нефёдыча нашли уже в мае, когда сошёл снег… На осинке, под которым лежало тело – висел бубен, весь истлелый, рассыпавшийся от первого же прикосновения… На теле не было ни следов зверя, ни огнестрела, ни самоубийства… Единственное, что хоть как-то могло понять происходящее, были записи в тетрадке, где старый охотник вёл подсчёт добытому пушному зверю: «…сегодня с трёх ночи – свистит. Не выхожу, мочусь в ведро. Пропала Дымка… Верная была собака, но – ни в деревню не пришла, ни следа не видно… С вечера начал стучать в окно, сам – белый, почти прозрачный… Жалуется, что не рассказал про могилу раньше. Прости меня, друг! Сегодня я выйду… И делай – что хочешь, но учти – я заговоры-то с детства учил!»
…я пришёл, о Байбал, защитник Тайги! Доверь мне бубен полуночного мира, Байбал! Теперь я буду твоим верным помощником! Тайга – она ведь живая, о Байбал?
Сидевший напротив бесцветный толстяк, не поднимая глаз, тихо прошелестел: - Все то же. Тех, кто называет себя проводниками множество, но реальный результат дают только четверо. Вот, пожалуйста, - он пододвинул раскрытую папку, - Бедуин - работает индивидуально, всегда идет с лошадьми, требует навыки верховой езды… - Отпадает, - недовольно пробурчал хозяин кабинета. - Ариадна, - продолжил толстяк, – потерь не больше десяти процентов, прекрасные отзывы, но сейчас идти отказывается наотрез.
Он мрачно уставился на фото девочки лет десяти-двенадцати: - Значит, работает? - Я вам докладывал: много слухов, мифов и всякого мусора, есть большой риск, но работает однозначно. - Кто еще? - Зверобой – у этого много травмированных, потери. И Вожатый – самый надежный вариант, по-моему. Ведет всегда группу от трех до пяти человек, потери в целом не больше двадцати процентов.
На фотографии улыбался молодой мужчина в клетчатой рубашке.
*
Микроавтобус остановился на обочине, из него первым выскочил парень в вылинявшей хлопковой куртке без пуговиц, в затертых джинсах и сандалиях на босу ногу. Он вытащил из микроавтобуса плетеную корзину и, бодро подгоняя остальных пассажиров, выстроил их на обочине.
Все пятеро приехавших выглядели также несуразно и неловко мялись с корзинами в руках.
- Товарищи, – жизнерадостно и громко начал Вожатый, - последний инструктаж! Напоминаю еще раз: мы идем в аномальную зону под вашу личную ответственность! Все подписали отказ от претензий, все в курсе, что последствия могут быть непредсказуемыми. Здание Физико-технического института, куда мы направляемся, - он указал рукой на виднеющееся неподалеку пятиэтажное здание с бело-желтыми облупившимися стенами и пустыми оконными проемами, - перед вами, но дойти до него очень непросто. После аварии в радиусе примерно тысячи двухсот метров от прибора пространство и время изменились совершенно! Ни с чем подобным вы раньше не сталкивались! Последний раз повторяю базовые правила. Первое: идем только в связке! Исключений быть не может, кто оторвался – пропал. Даже в туалет не отвязываемся – остальные отвернутся. Второе: никаких замкнутых пространств! Очень важно! Никаких шапок, сумок, капюшонов, носков, контейнеров! Пить только из прозрачной посуды с широким горлышком и через соломинку! Даже лицо руками не закрываем, в ладошку не кашляем – это понятно?
Седой мужчина с военной выправкой сердито прервал: - Сколько можно одно да потому? Мы не первоклашки. Все готовы – вы же видите: корзины, сандалии. Нас сюда пропустили официально через все блокпосты – ни на какие мысли не наводит?
Вожатый с интересом поглядел на говорившего: - Я не для своего удовольствия вам это все повторяю, товарищ адмирал, - неожиданно жестко и зло ответил он, - деньги уплачены, я вас туда доведу и выведу – сорок лет уже вожу, с лишком даже, но хотелось бы вывести как можно больше вошедших. Третье и последнее: сначала спросили, потом выслушали, потом сделали как я сказал. Командовать будете снаружи.
Вожатый вытащил из своей корзины тонкую веревку и стал по очереди обвязывать ею пассажиров, затягивая им пояса какими-то замысловатыми узлами.
*
- Есть уже хочется, - недовольно пробурчал третий в связке. - А я ноги стер, - откликнулся второй. Вожатый громко скомандовал: - Отдыхаем, не едим, можно попить!
Второй облегченно шлепнулся на задницу: - Ух… годы уже не те для таких приключений. Четвертый встрял в разговор: - А молодым они и ни к чему, захотели молодильных яблочек – пожалте за три моря. - Если бы за три моря – за три куста, – третий беспомощно оглянулся, – протопали уже по ощущениям километров десять, а даже от дороги не отошли. Вон, лопух, как торчал, так и торчит.
Второй поморщился: - Еды сказал на двое суток брать и воды три литра… Я предложил вместо корзины короб плетеный на лямках – облаял. Раньше с Ариадной ходил – там таких заморочек не было, руки бечевкой обматывала и все.
Все оживились, первый азартно переспросил: - И что, как эффект? Второй усмехнулся: - Лет десять с плеч. И легкость такая в теле была, аж не верилось! А время-то идет, сунулся опять к Ариадне, а та уже девчонка совсем, послала меня, про деньги даже слушать не хочет.
Третий задумался, потом, запинаясь, спросил: - А было чего по дороге? Второй глянул исподлобья: - Было. У всех по-разному. Говорят, зависит от того, с кем идешь. Этот вот все про замкнутые пространства. У Ариадны – голоса. То плачет кто, то зовет, то вопит прямо в ухо. Мне мать-покойница всю дорогу шептала, мол, не ходи – пропадешь. Натурально так, аж сердце прихватывало.
Вожатый громко хлопнул в ладоши: - Очень интересно, но мы идем дальше! Следующий перерыв на еду и сон!
*
- Откуда фляжка? – тускло спросил Вожатый и пнул первого по заду. Тело зашевелилось, заскребло руками по траве.
Второй испуганно оправдывался: - Я не знаю… Я проснулся, а он уже вот… - он сглотнул и отвел глаза. Вместо головы у первого была плоская металлическая фляжка, в горлышке которой исчезала неправдоподобно сузившаяся шея.
Вожатый наклонился, развязал веревку на поясе первого и оттолкнул тело в сторону. Тело попыталось встать на ноги, но беспомощно завалилось набок.
- Подождите, мы что, его бросим? – пятый, адмирал, возмущенно выступил вперед, - он же живой! Надо это снять!
- Не выйдет, - Вожатый отвернулся. – Всем в строй, идем дальше. - Да вы что! – адмирал от возмущения пошел красными пятнами, - он же живой! Его вынести отсюда можно! Вы же даже не попытались ничего сделать! - Всем в строй.
Адмирал с бешенством рванул свой узел: - Гнида! Тебе ж заплатили, сука! Ты что творишь? – он бросил веревку и побежал к первому. Потом нерешительно остановился, сделал еще несколько шагов, повернулся, пошевелил губами.
Оставшиеся в связке в ужасе молчали. - А почему не слышно ничего? – не выдержал второй. - Далеко, - равнодушно ответил Вожатый. – Жаль, что не обошлось без наглядных демонстраций. Правило первое: идем только в связке, кто оторвался – пропал.
*
Дальше шли молча, опустив головы. Видеть задыхающегося от бега, исходящего беззвучными воплями адмирала было невыносимо. Хуже было только тело первого с фляжкой вместо головы, которое бестолково копошилось в траве.
Вожатый объявил очередной привал, связанные присели рядком, но поодаль друг от друга. Второй достал бутерброды в салфетке. Над ухом у него тихо прошептали: - А если так подумать, то человек весь состоит из замкнутых пространств, - второй перестал жевать, - глазницы, череп…
*
- Встали, идем дальше! Все встали, второй не пошевелился.
- Что за черт… - третий потряс второго за плечо – тот качнулся и рухнул на спину. Вожатый наклонился, оттянул второму веки вниз – показались белки без зрачков. Уже не церемонясь, он грубо разжал ему зубы. - Готов… - Вожатый брезгливо обтер пальцы о куртку, - язык проглотил. - В смысле? – испуганно спросил третий. - В прямом смысле. И глаза завернуты. Внутри себя запутался, бедолага.
Третий судорожно сглотнул, захрипел. Вожатый резко развернулся к нему и заорал: - ОТСТАВИТЬ!!! Руки вперед! Вверх! Вперед! Сел! Встал! Смотреть на меня! Все идем и громко считаем, прибавляя по четыре! Один! Пять! Девять! Тринадцать!
Он быстро отвязал второго, ловко укоротил веревку, и, продолжая громко считать, все пошли к выбитой двери.
*
Бесцветный толстяк велел водителю остановиться возле парка. Там он вылез из авто и прошелся по боковой аллее до лавочки. Юноша в клетчатой рубашке приветливо улыбнулся: - Как договаривались…
- Не совсем, - толстяк сердито плюхнулся на другой край, - адмирала-то зачем? - Он сам виноват, - юноша улыбался с той же безмятежностью, - так даже лучше. Два свидетеля, трагические случайности. Скидку не обсуждаю – работа выполнена.
Толстяк задумался. - Хорошо, - сказал он наконец. – Выполнена. Но мы недовольны. - Недовольны – прибирайте свое дерьмо сами, - без малейшего смущения ответил собеседник и встал с лавки.
- Эй, - вдруг окликнул его толстяк, - а почему Зверобой? - А вы что, люди, что ли?
Она спала и ей снился сон. Будто стоит она на деревенской площади, примотанная накрепко к столбу. Веревка впивается в тело, жжет запястья, давит горло. У ног свалены вязанки хвороста, щедро политые маслом. Вокруг толпа - любопытная, алчная, торжествующая. В толпе она видит лица - злые лица добрых знакомых. Глаза их глядят с вожделением, и она понимает, что совсем нага и трясёт головой, чтоб прикрыться хоть собственными волосами. Порыв холодного ветра, несущего запах гниющих роз, сводит на нет её жалкие попытки и по толпе проносится смех. Ужасный, злой смех. Рядом в жаровне горят несколько факелов, а рядом с жаровней скучают солдаты в шлемах, за которыми не видно лиц. Человек в чёрном, стоящий подле неё, поднимает руку и смех сразу затихает.
– Последний шанс исповедаться в грехах, ведьма Анника, - говорит он низким, звучным голосом. - Воспользуйся им и, быть можешь, спасёшь свою душу, хотя тело твоё и сгорит в очищающем пламени.
Она молчит. Она смотрит в лица людей, пришедших поглазеть на её очищение. Вот стоит малышка Лиззи, которая пришла со своей семьёй. Ей всего восемь, и всё же она пришла... Лиззи прижимает к груди ягнёнка. Две недели еще не минуло, как Анника выходила его, крохотного, недоношенного, родившегося в пузыре. Тогда Лиззи принесла ей венок из васильков и сказала, что Анника - самая лучшая в мире. Теперь - глядит с прищуром и скалит мелкие белые зубки.
– Признай, что брала дары Диавола, ведьма, и с их помощью ошельмовала людей. - Человек подходит ближе, его тёмные глаза прожигают насквозь. Она отводит глаза и её взгляд натыкается на стоящую в толпе старую Мерв. Из беззубого рта старухи лезут проклятия, пополам со слюной. Она яростно потрясает чёрной сучковатой клюкой. Год назад Анника лечила её больные колени - приносила с болота травы и чёрную грязь, делала припарки. После них Мерв впервые за много лет вышла из дома. Тогда она назвала Аннику дочкой. Теперь проклинает как ведьму. – Признай, ведьма, что впускала Диавола в свою постель, - вкрадчиво говорит человек в чёрном. - Признай, что предавалась с ним греху, блуду, что отдавала ему своё молодое тело, что принимала в себя его нечистые чресла в обмен на колдовскую силу!
Она видит в толпе Яна. Однажды он попал под телегу, и Анника выхаживала его дольше месяца, разминала горячими пальцами ноги, пока он не смог подниматься с постели. Сердце её билось в груди беспокойной птичкой от одного только взгляда на рослого, красивого парня с ясными синими глазами и золотыми кудрями. И бывало иногда - только иногда – что, лёжа перед сном в постели, она мечтала о чем-то... О чем-то большем. Тогда Ян, поднявшийся на ноги, украдкой бросал на неё такие взгляды, что у Анники начинали дрожать колени. Теперь он глядел холодно и отстранённо, будто она - пустое место.
– Да будет так, ведьма Анника. - Человек в чёрном цедит слова медленно, с мрачным торжеством в голосе. - Умри без покаяния и без прощения. Он подаёт сигнал и один из солдат берёт факел, подходит и поджигает с нескольких сторон хворост, сваленный у её ног. Хворост занимается ярким пламенем, и толпа начинает неистово визжать. Острая боль пронзает её ноги. От этой боли Анника просыпается.
*** Крыса, попискивая, пристроилась у её босых ступней и запустила в тело острые зубки. Анника вскрикнула и, дёрнув ногой, отшвырнула зверька прочь. Крыса взвизгнула и убралась восвояси, громко жалуясь товаркам на горькую свою обиду. Анника села на соломенной подстилке, что служила ей постелью и, подтянув колени к груди, тупо уставилась в царящий вокруг серый сумрак. Тюрьмы в деревне не было, и потому узилищем ей служил дровяной склад. Скудный свет кое-как просачивался сквозь щели в бревенчатых стенах. Анника помотала головой, пытаясь прогнать ночной кошмар. Кошмаров хватало и наяву. За дверью послышались шаги и негромко отданный приказ. Лязгнул ключ, послышался скрежет вынимаемой из проушин дужки амбарного замка. Дверь отворилась, в проёме возникла чёрная фигура. «Вот и всё», - подумала Анника.
Человек в чёрном несколько минут молча глядел на неё. Он не был похож на священника - в своём изящном облачении, облегающим сильную, гибкую фигуру, с острой бородкой и спадающими на высокий лоб прядями волос, он напоминал скорее охотника, сошедшего с иллюминированной страницы книги сказок. Темные глаза человека глядели на неё с холодным отстраненным интересом.
– Встань, ведьма, - велел он и Анника, помимо своей воли, подчинилась. - Я не намерен более ждать. Сегодня состоится казнь. Этим утром. Сейчас. Я хочу спросить тебя в последний раз - предлагал ли Диавол тебе свои дары.
Анника помолчала. Потом ответила: – Да. Предлагал. Но я ничего у него не взяла. Мне ничего от него не нужно. Моя сила происходит не от него. Человек в чёрном фыркнул. Он подошел ближе, встав почти вплотную. – Верно ли, ведьма, что Диавол входил в твою постель? - спросил он мягко, обдав Аннику смрадом гниющих роз, исходящим из его чрева. – Это ложь! - Анника вспыхнула и выпрямилась, тонкая и острая, как стрела. - И я не ведьма. Я лишь знаю, как следует врачевать людей и животных, я просто помогаю добрым людям, а люди помогают мне. – Странно. Эти добрые люди называют тебя ведьмой. Эти добрые люди призвали меня, чтобы извести, как они считают, захватившее деревню скверну. Я, к слову, намерен так и поступить.
– Ложь. Ложь! - Анника слегка дрожала, но говорила твёрдо и дерзко. - Ты только и делаешь, что лжешь, святоша. С самого первого дня, как заявился к нам, ты настраиваешь меня против моих сородичей, а их против меня. Но я не верю тебе, и они не поверят. Всё, что я делала - было из любви, и от любви моя сила. Не от дьявола. Хотя чего я распинаюсь... - она горько усмехнулась, - ты ведь уже осудил меня и приговорил к смерти. Так вперёд, казни меня! Я не боюсь смерти. И будь ты проклят. Она сплюнула под ноги, и слюна угодила на мысок чёрного сапога. – Проклят... - прошептал человек в чёрном. - Знаешь, моя дорогая, есть вещи и похуже смерти.
*** Она удивлялась тишине. Когда её вывели на площадь с мешком на голове, она ждала услышать гул толпы. Но когда мешок сорвали и она, щурясь на свет привыкшими к темноте глазами, огляделась, то увидела, что на площади никого нет. Верёвка мягко притягивала её к столбу, обнимала запястья. Она опустила глаза и увидела, что под ногами у неё лишь небольшая деревянная площадка - ни хвороста, ни масла. – Что ты... - она осеклась, когда разглядела окружавшие площадь дома - с заколоченными окнами, обложенные хворостом. - Нет... Нет! Человек в чёрном махнул рукой, отдавая приказ. и встал рядом с девушкой, когда солдаты начали бросать факелы на вязанки хвороста. – Что ты делаешь? – закричала Анника, в ужасе глядя, как дома, один за другим, превращаются в снопы огня. Он обернулся к ней и улыбнулся, обнажив желтые неровные зубы. – Разве не иронично? Те, кто свидетельствовал против тебя, кто мечтал увидеть тебя на костре – теперь горят сами. Впрочем, может, права была ты, и ни одного худого слова о тебе не вылетало из их грязных ртов. Кто знает?
В его чёрных глазах мерцали алым отблески пожаров, но казалось, будто огонь тлеет и внутри него самого. Красивое смуглое лицо светилось тёмным восторгом. Анника задыхалась от дыма, глядя на разворачивающийся вокруг ад. А потом до её ушей донеслись крики. Дом Лиззи был ближе всех. Анника чуть не потеряла сознание (о, как она хотела бы этого), когда высокий, страшный визг вдруг перекрыл все прочие звуки. Крик тянулся и тянулся, взрезая пропитанный гарью воздух, и невозможно было сказать, кто кричит – ягнёнок или его хозяйка.
В другом доме вдруг разлетелись в щепки доски, которыми заколотили окно. Из дома выскочила высокая фигура, объятая пламенем. Человек поднялся на ноги, сделал несколько шагов и снова упал. Анника успела различить золото волос, прежде чем пламя поглотило и их.
– Впредь, моя дорогая, - тихо произнёс человек в чёрном и в его дыхании, за гарью, за вонью гниющих роз Анника различила другой запах - острый и едкий, - когда Дьявол будет что-то предлагать - не вороти свой милый носик. Мой тебе совет.
Не знаю, что меня больше раздражало - дождь или Мило... Первый шел без остановки уже почти целую неделю, второй таскался за мной повсюду как привязанный с утра до вечера. Выбирать между бесконечной сыростью и изнывающим от скуки младшим братом не приходилось. Оба назойливо шумели - дождь бесконечно барабанил по окнам и крыше дома, брат - болтал или хныкал.
Вот и сейчас дверь за моей спиной открылась и послышалось шлёпанье босых ног по доскам терассы. Мило присел рядом: – Сходим в магазин? Папа разрешил. – Почему вы не съездите с ним на машине? – Он занят. Сказал, чтобы я пошёл с тобой. – Я тоже занят. – Чем? В глазах брата вспыхнуло любопытство, он подвинулся поближе. – Жду, когда закончится дождь, – ответил я. – Ааа... Папа сказал, что завтра, – Мило разочарованно вздохнул. – Вот завтра и сходим за мороженым, – ехидно хихикнул я.
С первого дня, как начался дождь, отец твердил, что завтра погода обязательно наладится и выглянет солнце. Затем уходил на чердак, копаться во внутренностях старого радиоприемника. На все просьбы вернуться в город, он лишь непонимающе пожимал плечами и снова говорил, что завтра всё изменится.
После завтрака мама включала телевизор. И начинался очередной бесконечный день... Мы смотрели то мультики, то сериалы, то кулинарные шоу. Когда картинки на экране начинали сливаться в одну, я шёл на терассу, куда следом за мной всегда приходил Мило.
– Пойдем, – брат потянул меня за рукав рубашки. Я хотел ответить, что мы промокнем насквозь даже под зонтом, что он заболеет, но вместо этого вдруг выпалил: – Потому что там Шлёпа. – Кто? – с недоверием в голосе спросил Мило. Ветер гнул деревья, и сквозь мутную пелену воды они походили на гигантских сороконожек, которые , выпрямившись во весь рост, брели вдоль забора. – Огромный монстр, который прячется в дожде, – я поёжился. – И что он делает? – спросил Мило голосом, каким всегда интересовался о супер способностях какого-нибудь Халка или Человека - муравья. – Ворует детей, раздирает на части, потом скатывает в большой кроваво - мясной ком ... Из него торчат волосы и руки убитых, а зубы детей Шлёпа грызёт как орешки, – мне было трудно остановиться, видя как на лице брата появляется испуг, – пойдем что-то покажу.
Я взял Мило за руку и повёл по садовой дорожке к сарайчику у забора. Там росли белые цветы. Вчера я ходил за дровами, подскользнулся на мокрых досках и упал прямо на клумбу, оставив на земле большую вмятину. За ночь её очертания размылись, она стала больше и глубже.
– Смотри, это его след, – прошептал я. – Он здесь живёт? – спросил брат, не сводя глаз с поломанных стеблей цветов. – Он появляется, когда темнеет. Бродит вокруг дома. Заглядывает в окна и мерзко смеётся... Сейчас .
В нескольких метрах позади меня виднелась лужа. Я присел и сделал вид, что завязываю шнурки, сам же поднял с земли камень и незаметно швырнул его в лужу. Послышался громкий всплеск. – Шлёпа идёт! Беги !– закричал я.
Напуганный моими словами, Мило помчался к дому, но у самого порога споткнулся, упал ничком в грязь и заплакал.
– Андрей, Милослав, - голос появившейся в дверях мамы звучал строго. Но совсем недолго. Выслушав историю о том, что нас напугала бродячая собака, мама посмотрела на сгустившийся за забором туман, зыбко повела плечами и ушла в дом.
– Мне страшно, – хныкнул Мило, обернувшись на почерневший от воды сарай. – Ерунда! Все окна закрыты, а дверь я подопру стулом для надёжности, когда родители заснут. Он не зайдет, – я вытер с щеки брата грязь и повёл его переодеваться.
Спалось плохо. Сначала мешал гул телевизора, доносившийся с первого этажа, потом мысли. Меня злил отец, укрывшийся на чердаке подальше от нас и непогоды, мать, нашедшая спасение от окружившей со всех сторон серости в телевизионных страстях, Мило, который не мог и не умел заставить родителей уехать обратно в город, и я сам. Веселье, охватившее меня у сарая, теперь казалось болезненно - жестоким и стыдным.
Я поднялся с кровати, спустился вниз и подпёр входную дверь стулом, на случай, если брат вдруг спустится вниз. Но и это не успокоило меня. Сон не шёл. Мешали руки, ноги, собственное дыхание и даже стук сердца. Моя кожа словно истончилась от дождя, до такой степени, что нервные окончания проросли сквозь неё и теперь торчали снаружи, улавливая как усики насекомого любое колыхание воздуха, которое приносило за собой раздражающие звуки и голоса.
Заснул я лишь после полуночи. Но почти сразу проснулся – с улицы донёсся странный, неясный шум. Я подошёл к окну. Снаружи висела мутная пелена измороси, внутри которой, как светлячок попавший в паутину, бился крохотный тусклый огонёк. На цыпочках я спустился со второго этажа, убрал стул от двери и вышел во двор.
Весь посёлок замело туманом. Лишь печные трубы и макушки деревьев, подобно обломкам кораблекрушения , покачивались на белой дымке. Нащупав ногой камни дорожки, я осторожно двинулся к сараю, где горел жёлтый шарик света.
Пройдя половину пути, я замер, заметив какое-то движение в тумане. Воздух всколыхнулся и до моих ушей долетел резкий короткий смешок. – Кто здесь? Эй! – громко позвал я, и тут же осекся.
Перед глазами мысленно возник стул, подпирающий дверь. По спине пробежал противный холодок. Снова послышался смех и чья-то мокрая холодная рука схватила меня за ногу. От страха я закричал.
– Это я. Из тумана вышел Мило. Он стоял передо мной и глупо, во весь рот, улыбался. – Придурок! Специально решил напугать меня?! – я схватил брата за ворот пижамы и потащил в дом. – Мне послышалось, что ты зовёшь на помощь. Я взял фонарик из полицейского набора и вышел на улицу, а потом не мог зайти обратно. Дверь была закрыта. За мной побежал Шлёпа, и я спрятался от него в тумане, – сквозь смех бормотал Мило. – Чего ты ржешь? Смешно, да?! – я остановился и посмотрел на дурацкую улыбку, застывшую на его лице. – Страшно, – прошептал брат и вдруг громко разревелся. – Нет никакого Шлёпы. Я всё придумал, чтобы ты отстал. Ну и напугал же ты меня, придурок! – сказал я и крепко обнял брата.
Следующим вечером мы ловили рыбу. Мило сидел на ступеньках терассы с удочкой в руках и ждал команды. Я бросал в лужу камень и когда раздавался всплеск, кричал: – Лови! Подсекай, а то уйдет!
Брат закидывал удочку в лужу и с радостным визгом выуживал оттуда большую конфету в золотистом фантике. Я снимал добычу с крючка и , внимательно, осмотрев её, авторитетно заявлял: – Подлещик. Давай ещё раз, может попадётся щука. Мило бросал раскисшую от воды " рыбу" в детское ведёрко и снова брался за удочку.
Утром, ворча и проклиная дождь, отец повез нас домой. Мило весело напевал какую - то песенку, я смотрел в окно - там в туманной дымке, следом за машиной шагали гигантские сороконожки...
*** Вечерний звонок брата удивил меня. Обычно мы общались по телефону раз в неделю, а здесь второй день подряд... – У тебя всё в порядке, Слав? Что-то случилось? – Просто всплыло в памяти сейчас. – Что? – Помнишь Шлёпу? – М - м - м...
Я сделал вид, что задумался, но на самом деле я не забыл. Каждый раз, когда начинались затяжные дожди, мне почему-то вспоминался тот смех, туман, дурацкая улыбка Мило.
– Я ехал к друзьям. Хлынул ливень. В общем, завернул переночевать на нашу дачу. Пошёл за дровами, а там лежит этот фонарик. Прямо возле сарая, как тогда. Я включил его. Он работает, а ведь прошло двадцать лет. – Может валялся под дровами. Прости за ту шутку. Я был подростком, злился , вот и придумал. – Сейчас я вспомнил, почему так радовался той глупой рыбалке с конфетами и почему пел всю дорогу домой. И почему забыл всё. – Почему? – Чтобы забыть. Ведь я видел его в ту ночь. – Это такая шутка? Ты решил снова напугать меня? – расхохотался я в трубку. – Нет. Подожди, фонарик зажёгся, и свет приближается ко мне, - рассмеялся в ответ Мило. – Знаешь, глупо. Ты напился, звонишь поздно вечером и мстишь за давнюю шутку. И перестань бросать камни в лужу, это уже не смешно! – я выключил телефон и со злостью швырнул его на диван.
Немного успокоившись, я перезвонил. Брат поднял трубку и я услышал мерзкий смех и шлёпанье огромных ног по залитой кровью терассе...
Ужаса не предвещало ничего. Девочке было девять лет, и она всего лишь пришла в кино. К началу сеанса она уже опоздала, поэтому скромно присела на крайнее место в ряду кресел недалеко от экрана. Причем кино это вовсе не было триллером – обычная фантастика того времени, где герои отправились в космическое путешествие на звездолете исследовать его глубины.
То есть, естественно, не глубины звездолета, а глубины космоса, и целью их была вполне конкретная звезда, расположенная от Земли достаточно близко, чтобы было возможно не только долететь, но и вернуться назад. Пока девочка сидит и смотрит на экран, стараясь вникнуть в содержание пропущенного действа, самое время познакомиться с ней поближе. Итак, представьте себе с виду обычного ребенка, но снабженного повышенной любознательностью и лишенного природой очень важного качества – чувства страха.
И нет, ребенок не был глупым – девочка просто смотрела на мир доверчиво и с симпатией, не ожидая от него никаких подвохов. Вот и сейчас она приготовилась получить очередную порцию радости. Она полностью включилась в происходящее на экране. Вместе с командой звездолета она услышала сигнал о помощи с летящего по курсу судна. Вместе с избранными для десанта космонавтами она готовилась полететь погибающему судну на помощь. Вместе с десантом она подлетела, и уже приготовилась к встрече двух миров... вот сейчас эта встреча свершится… сейчас… сейчас… Душа девочки превратилась вся в одно безграничное предвкушение. Их ждут! Они не зря летят в этом огромном холодном и пустом космосе. Они нужны! Но отчего же их никто не встречает?
Разве их ответный сигнал не был замечен? В сердце девочки зашевелилась тревога – о, совсем слабенькая, тревога неуверенности. Вот сейчас входной люк будет вскрыт, и благородная миссия будет выполнена. Ее десант не даст погибнуть тем, кто их позвал… Вот они уже внутри… закрыли за собой люк… наверное… Но где же те, от кого шел сигнал?
Да вот они, находятся в плавающих по каюте скафандрах. Только отчего же их лица так странно выглядят? «А-а-а!» девочка с трудом удержала в себе вскрик – на нее посмотрел впалыми глазницами череп. На корабле не было ни единого живого человека!. Некому было встречать десант! спасителей ожидали лишь мертвецы, висящие в воздухе. То есть не то, чтобы ожидали – никто космонавтов не подстерегал, мертвецы просто висели, плыли, перемещались внутри помещений. Они были мертвее мертвых. Спасать было некого! Им уже невозможно было помочь! И тихая тревожная музыка сопровождала этот безмолвный полет…
Девочка вскочила с того места, где сидела и огляделась. Она находилась вовсе не на заброшенном корабле, а в зале знакомого ей земного кинотеатра, куда не раз ходила с младшей сестричкой и с подружками. И сцену, над которой висел киноэкран, она отлично знала. И люди в этом зале были полностью живыми – все до единого. Никто из них никуда не летел и не собирался. И не дрожал от ужаса – в отличие от нее.
Девочка выскочила в вестибюль – музыка никуда не делась, она по прежнему доносилась из зала, и мертвецы в скафандрах по-прежнему были там, на экране. Пусть даже девочка их не видела сейчас, но они были. И она по-прежнему ничем не могла этим людям помочь. Ничем не была способна. Совсем. Девочка поглядела вокруг себя – в вестибюле было пусто. Совсем пусто. Ни одной живой души, как на том корабле. Девочка вышла на улицу – и улица была пустынна: ни единого прохожего, и даже собаки не лаяли. Да, она знала, что так и должно было быть, что каждый человек находился там, где ему положено: в своем доме или на работе. Но рассудок ее не желал подчиняться знанию – мертвецы в скафандрах перевешивали все доводы.
Ах, если бы в окнах домов горел свет! Но до вечера было еще далеко, был день: серый, пасмурный, мрачный. Точь-в-точь такой же, какими были внутренности мертвого корабля. И разыгравшееся не на шутку воображение усиленно дорисовывало мертвецов в каждом доме, за каждым углом и в каждом дворе. Они таились везде, они – окружали.
И ужас: жуткий, леденящий ужас продолжал сжимать девчоночье сердечко. Она не переживала ничего подобного даже когда в прошлом году они с сестренкой, играя в церковное причастие, разбили любимую бабушкину вазу и с перепугу, что их будут ругать, сбежали от бабушки по лесной дороге через дремучий лес, где водились волки.
Ни когда она забралась на самую верхотень противопожарной вышки и потом спускалась с нее по металлическим ступенькам, открытая всем ветрам и опасностям. Хотя ей было тогда страшно глядеть вниз, и ноги у нее подгибались, делаясь ватными, стоило ей подумать, что земля от нее где-то там далеко и приближается слишком медленно. Ни когда она еще раньше тонула на Волге, увлекаемая течением реки, понимая, что еще шаг – и вода накроет ее с головой. Ни даже когда ее в летнем лагере обвинили в том, что она слопала у соседки поллитровую банку смородины, и толпа девчонок набросилась на нее с намерением побить за чужую вину…
Действительно, чего там бояться-то было? Ну отругали бы, ну побили, ну утонула бы – с кем не бывает? Те опасности были понятными, нашими, бытовыми. Но тут… Отчего все те люди погибли? Что убило их? А вдруг команду звездолета там поджидала та же неведомая смерть, от которой невозможно было найти спасение? Разве можно было это выдержать? Ноги сами несли девочку домой, и она уже не замечала, что шаги ее все убыстрялись и убыстрялись. Все. Дошла. Вот их дом, вот второй этаж, вот квартира. Вот дверь… – Мама! – закричала девочка с порога в полном отчаянии. – Они все умерли! Да и уткнулась матери в фартук, обняв ее крепко-крепко. И зарыдала.
Мать, которая как раз жарила картошку, отложила в сторону нож, которым собралась переворачивать подрумянившиеся ломтики перед тем как накрыть сковороду крышкой, погладила ее по белокурой взлохмаченной головке и ласково спросила: – Кто умер-то? – Космонавты. В кино… Девочку по-прежнему трясло от ужаса, но тепло материнских рук уже успокаивало, загоняя ужас куда-то на задворки сознания.
– Глупышка, – произнесла мать нежно. – Это были артисты, они просто играли роли. Они все живы, и никто из них не умирал. – Ты точно знаешь? – девочка отняла лицо от материнской груди и с надеждой взглянула вверх. – Точно. Давай-ка я дожарю картошку, и мы сейчас пообедаем, а потом вместе пойдем в детсад за Верунькой. Переодевайся пока! «Какая мне вкусная девочка попалась, – успел подумать ужас до того, как свернуться в клубочек и заснуть возле маленького трепетного сердца ребенка. – Однажды она снова пойдет в кино, и вот тогда…» * * * * * На очередной сеанс в кино девушка пришла вовремя. Кино было зарубежным, называлось оно мирно и ничуть не страшно: «О счастливчик!». Афиша рекламировала его как очередной шедевр какого-то модного на Западе режиссера и поясняла, что посвящен этот шедевр поискам молодым человеком работы.
Девушка очень интересовалась тем, как живут простые люди в других странах. Так что настроилась она на бытовую драму: на серьезное умственное кино, где играл блестящий английский киноактер, расхваленный по самое «не балуйся». Все эти десять лет она старательно избегала кинолент, где текли реки крови, и вообще на фантастку ходила, только если ей говорили, что это обычное приключалово. И афиша ее не обманула. Обаятельный молодой человек обаятельно улыбался половину фильма, все время влипая в переплет, из которого, казалось, выбраться было невозможно. Эпизоды следовали один за другим в рамках приключенческого жанра, и вдруг…
Герой этого кино попадает в клинику, где подписывает согласие на участие в медицинском эксперименте. Весь такой веселый, он заглядывает в одну из палат и находит на кровати умирающую голову человека с пришитым к этой голове туловищем быка…
– А-а-а! – завопил молодой человек на экране. – А-а-а! – едва не завопила вместе с ним девушка. И ужас, который, казалось бы, крепко спал, похороненный в глубинах ее души, в тот же миг пробудился, развернулся и поднялся во весь свой рост, чтобы схватить своими ручищами нежное, не ожидающее ударов судьбы, доверчивое девичье сердце...
Стремительный оранжевый свет упал в эту ночь на землю. Сухие легкие наполнились спертым воздухом, заглохшее сердце медленно забилось, ветви нервных окончаний пришли в движение, сознание медленно просыпалось, хозяин восставал…
Дело.
Утром. Чуть раньше. Владелец продуктового магазина Эйваз окликнул двух местных пьяниц, что ошивались возле его магазина: - Мужики!
Пьяницы, Андрей и Леха, переглянулись.
- Мужики! - Дело на ящик водки и не один.
Стал уговаривать их Эйваз.
Они охотно закивали и вместе с ним пошли за магазин.
Вечер.
Прохладный дождь монотонно замачивал осенние листья в темной грязи. Редкие прохожие вяло шагали по своим вечерним делам, автомобили двигались непривычно медленно, казалось, что все вокруг течет плавно и размеренно. Андрей и Леха тоже старались не спешить. Как правило, они с энтузиазмом брались за выполнение заданий от Эйваза. Андрей полгода назад оформил кредит и вышел из салона связи с новым iphone, что сразу же отдал Эйвазу получив за это пару бутылок неплохого вина. Леха примерно в то же время поколотил мальчишку, который ранее разбил в магазине витрину. Но обычно задания сводились к подработке, они таскали, доставляли, убирались, главное, что им всегда платили, продуктами из магазина. Но в этот раз они побаивались. Утром Эйваз отдал им ключи от квартиры своего давнего знакомого, который много лет назад уехал из города. Эйваз говорил, что знакомый позвонил ему вчера и просил поискать в его квартире какие-то вещи, а так же добавил, что деньги и украшения тоже нужно забрать. - Зуб даю, врет он, а ключи Эйваз позаимствовал где-то!
Говорил Леха.
- Да и пофигу на это, важно еще и про себя не забыть!
- Только надо аккуратнее, чтобы много внимания не привлечь, а то еще ментов вызовут раньше времени.
Хихикнул Андрей.
– Было бы совсем хорошо, если там хоть что-то действительно есть. Мы бы себе чуть-чуть взяли и этому Эйвазу немного отсыпали, а то ведь с пустыми руками придем, а он начнет на нас гнать, что прикарманили.
С небольшим раздражением говорил Леха.
Андрей только кивал.
Дом.
На улице стало темно. Блестящая в свете фонарей асфальтированная дорога, покрытая осенними листьями, уходила немного вниз где находилась узкая лестница между домами, за ними открывалось пространство разделенное вытоптанной народной тропою, что протянулась между деревьями.Она была сильно размыта, но пройти эти пятьдесят метров было нужно, ведь искомый дом находился среди навивающих тоску хрущевок, которые светили уютным желтым светом из своих давно постаревших окон. Мужики ускорили шаг. Желтый свет неумолимо приближался. Среди хрущевок уличные фонари светили намного хуже. Окна квартир тоже давали какой-то свет, но далеко не все. Казалось, людей здесь живет очень мало. Это радовало, но одновременно пугало, второе ощущалось сильнее. - Вон он наш пятый!
Сказал Андрей и резко притих. Тишина лежала везде и голос резко рассек ее, как будто хорошо наточенный топор ногу неудачливого лесоруба. Леха слегка толкнул Андрея и прошептал:
- Надо говорить намного тише. Тут остались одни пенсионеры, а они могут и мусоров вызвать.
Пятый дом стоял чуть дальше своих собратьев, одной стороной он смотрел на темный лес пробравшись через который можно было выйти на шоссе. Оба фонаря, что располагались у дома, не работали. Свет был лишь от небольшой лампочки над дальним подъездом. Но тот подъезд был им не нужен. Андрей посмотрел на дом, темных окон было слишком много. Он подумал, что вряд ли столько людей сейчас уже легли спать. Скорее всего за этими черными квадратами уже много лет только холод и тьма, там давно ничего не напоминает о прежнем уюте, никто не храпит по ночам, никто не жарит пельмени с луком и чесноком, никто не смеется и не грустит, никто не сидит вечерами на кухне попивая чай и наблюдая как падают осенние листья на мокрый асфальт... Леха хлопком по плечу вырвал приятеля из его мыслей и кивком показал в сторону среднего подъезда.
- Четвертый этаж.
Андрей кивнул и приятели пошли по темной дорожке ведущей к подъезду. Дверь была не заперта. Они прошли внутрь и окунулись в удивительно яркий свет лестничных клеток и этажей. Зеленые слегка обшарпанные стены приглашали пройти выше, массивные серые ступени обещали быстрый и легкий подъем наверх. Первый, второй, третий, четвертый, быстро и тихо, они уже стояли рядом с нужной им дверью.
- вот и все.
Сказал Леха.
Сознание.
Время. Бесполезное мерило людского разума, не имеющая практического смысла величина, созданная умниками ради обретения власти, ради своего собственного могущества и порабощения слабых. Секунда, час, год, век, тысячелетия. Абсолютно не важно, абсолютно абсурдно, абсолютно ничто. Есть только шум пробуждения мертвой слепой тишины, что позовет мое тело снова насытиться тьмой. Идите ко мне...
Квартира.
Ключ подошел и тьма квартиры бережно приняла своих крайне редких гостей. Андрей попытался нащупать выключатель, но быстро понял, что света в квартире в принципе нет. Леха включил фонарик на телефоне и тут же вскрикнул... Это была голова на стене, огромная голова с очень большими рогами, Леха сразу понял, что это лось, а не черт, поэтому сдержал нарастающий вопль, Андрей сзади немного выругался и осветил фонариком пространство слева направо. Только увидев взвесь пыли в свете товарищи ощутили этот затхлый и спертый воздух, коридор был большой, свет только немного падал на пустые проемы комнат, вроде слева располагались туалетная комната и кухня, напротив была комната с раздвижными дверями, самой последней была комната с одной закрытой дверью. Друзья застыли на одном месте, казалось, что сейчас обязательно должно было что-то произойти, что-то очень плохое и по настоящему страшное, но время шло, секунда, вторая, вечность и ничего не происходило... Леха двинулся с включенным фонариком прямо и вошел в большую темную комнату, Андрей проследовал за ним. Свет выхватил огромный во всю стену ковер, стенку цвета восьмидесятых и широкий диван напротив которого на тумбочке находился большой телевизор из прошлых времен.
Голод.
Они осмотрелись вокруг, посветили фонариками, а их свет выхватывал все новые и новые предметы, старые фотографии, что висели на стенах, картины каких-то странных художников, статуэтки непонятных существ, книги на полках, плотные шторы, что перекрывали своей темной массой путь на балкон. Глаза уже не удивлялись увиденному, они привыкли, а вот уши нет. Скрип на грани слышимости заставил резко замереть, Андрей хотел уже заговорить о том, где хозяева могли прятать нужные вещи, как к скрипу прибавилось тяжелое дыхание, что доносилось из второй комнаты, оно быстро прекратилось, но оставило друзей в недоумении и с липким страхом внутри.
- Так, Андрей не бойся, сейчас я сгоняю посмотреть чего там и приду, ладно?
Андрей остолбенел от предложения друга. Оставаться одному в темноте этой странной квартиры ему совершенно не хотелось. Он открыл было рот, чтобы сказать, но Леха уже двинулся в сторону коридора. Напряжение казалось просто пронизывает воздух, страх нарастал и Андрей стараясь не шуметь открыл дверцу шкафа и залез внутрь.
Шаги Лехи мерили скрипучий пол хрущевки, шаг, два, крик с трехэтажной матершиной и попытка бежать, потом хруст, удар, падение и отвратительное чавканье, казалось, что оно слышно не на весь подъезд, а на целый мир, где все звуки были проданы этому извращенному поглощению пищи...
Завтра.
Потом наступила тишина, время больше не ощущалось, его место затмили стук сердца в груди, капли дождя за окном и скрип половиц в квартире, нет, это были не шаги, это было что-то иное, будто все вокруг долго спало в анабиозе, а сейчас пришло в движение. Андрей не знал сколько времени прошло, бодрствовал он все время или спал, но сквозь щели в шкафу он иногда видел солнечный свет, однако он все еще не решался выйти, ему казалось, что сквозь кокон сна он слышал крики Эйваза, который приходил их проведать и чавканье заполняющее все вокруг.
– Мама, папа, смотлите! Сашенька не выговаривал букву «р». Я всё хотела сводить его к логопеду, но Паша был против. «Само пройдёт» – говорил он. Но мне кажется, он просто хотел, чтобы сыночка подольше оставался малышом.
Саша, улыбаясь до ушей, тыкал пальцами в застёгнутые пуговицы на пижаме. – Как круто! – завопил Паша, – Маша, смотри, наш малыш сам застегнул пуговицы! – Я не малыш, мне уже пять лет! – Сын нахмурился, посмотрел на растопыренные пальцы правой ладошки, словно пересчитывая, и развернул «пятёрку» к отцу. – Вот сколько!
– Дай я тебя обниму сынок! – Паша соскочил с дивана, подхватил его, закружил и стал подкидывать, – Смотри, как я могу! Саша гоготал звонким голосом, вторя отцу. Я тоже засмеялась.
– Мальчики, ну хватит! Уже поздно, соседи начнут жаловаться. По правде сказать соседи никогда не жаловались, но пора было спать. Я встала и перехватила сына. Тот верещал от смеха съёживаясь, как будто я его щекочу. Я улыбнулась.
– Маш, отдыхай, я сам его уложу. – Паша протянул руки к Саше, и тут же начал его щекотать. Тот завопил от хохота, да так, что я чуть не выронила его. Паша подхватил сына и понёс его гогочущего в детскую.
– Мама, я когда выласту, я куплю вам тлактол! – Зачем? –хором удивились мы с Пашей. – Чтобы вы меня на нём катали! Крыть было нечем, и мы согласились.
***
– Мам, а почему я молгаю? – Чтобы глазки не засохли. Если долго не моргать, их начинает щипать. Так они себя защищают. – А почему они молгают, когда я не хочу? Я им говолю не молгать, а они не слушаются. Вот смотли! – Саша выпучил глаза даже приоткрыл от усилия и через секунду моргнул. – Видишь! Это не я! Они сами! – Конечно сами, – я, еле сдерживая смех, подхватила сына на руки. – Вот представь, что тебе самому надо было бы всё время моргать, дышать, или стучать сердечком, а ты заигрался и забыл. Или уснул. Как бы ты дышал во сне? – Никак? – испуганно спросил Саша. – Вот поэтому глазки моргают сами, а сердечко само бьётся. – И глудь дышит сама? – Ну конечно. – Тогда ладно, пусть само.
Но после садика Саша снова грустил. – Что случилось? Кто тебя обидел? – спросил Паша. – Мои глазки заклываются и я спотыкаюсь. Мне это не нлавится. Паша, которому я уже рассказала про утренний разговор с сыном, сделал серьёзное лицо и сказал: – Что-ж, мать, запиши-ка нас к врачу. Это был наш универсальный способ. Если Саша придумывал, что болит животик или ножка, чтобы не идти в садик, мы с серьёзным видом собирались к врачу. И любую болезнь как рукой снимало. – Холошо, папа, пойдём к влачу. – вздохнул Саша, и добавил: – Я даже укол дам сделать, пусть только он мне их велнет. Мы с мужем переглянулись. В этот день у меня впервые сдавило в груди.
***
– Вот смотлите, доктол, видите они моргают? Но это не я! Они сами. Педиатр попросила показать язык и померила температуру Саше. – Это совершенно естественный рефлекс, – она взглянула на часы, – Мы многое делаем неосознанно. Организм сам о себе заботится. – А если я не хочу, чтобы он сам? – Это почему же? – устало улыбнулась врач. – Потому что он не сплашивает и … не слушается. Врач повернулась к нам с Павлом: – Ничего такого не вижу. Не заостряйте внимание и отвлеките ребёнка. Фантазия в этом возрасте очень богатая.
В тот день Саша, конечно же, не пошёл в садик. Паша ушёл на работу, а я повела сына на аттракционы. Мы поели сладкой ваты, напились газировки и довольные пошли домой. Даже вместе приготовили ужин.
***
Несколько дней всё было хорошо. Но в четверг за ужином Саша несколько раз уронил ложку. Мы с Пашей что-то весело обсуждали, не обращая внимание, пока Саша не выронил из рук стакан. Стакан не разбился, но вода полилась по столу на пол. – Ничего страшного, Саша, я уберу, – Сказала я вставая. – Ну нет, – улыбнулся муж, перехватывая меня, – Кто уронил тот пусть и убирает! – А это не я, – сказал Саша жалобно, – Луки сами его отпустили, они не слушаются. То слушаются, то нет. Я их плосил, честно! Я почувствовала, как руки Павла, обнимавшие меня, сжались.
В тот вечер Паша впервые «серьёзно» поговорил с сыном. Я сидела в другой комнате и не вмешивалась. До меня долетали отдельные слова: «пожалей маму», «уже не ребёнок», «хватит выдумывать», «мужчины не жалуются» и прочее. Перед сном я поцеловала Сашу, он делал вид, что всё хорошо и постоянно просил прощения. Павел был без настроения. У меня начало давить в груди сильнее.
– Паша, что-то не так. – попыталась я перед сном. Но Паша был зол. А когда он зол, прав только он. – Он просто проверяет границы. Дадим слабину, потом всю жизнь жалеть будем. А потом вдруг обнял и тихо добавил: – Да и к врачу мы уже ходили. Может к к этой… Баба Нюре?
К Бабе Нюре я его просила сходить, когда мы долго не могли забеременеть. Но он тогда отказался.
***
Утром Саша был весёлый и без умолку щебетал. Павел снова улыбался, подмигивал мне, мол видишь, мужской разговор сработал. – А давай завтра на пикник, выходные же! – сказал он, выходя с сыном из квартиры. – За голод? – обрадовался Саша. – Да, загород! – Улааа! – Ну всё, опоздаете в садик! Они засмеялись, что-то весело обсуждая.
Я закрыла дверь и грудь мою снова сдавило. Я через силу сделала вдох. Потом второй. Заболела голова. Я посмотрела в зеркало и улыбнулась, проверяя нет ли признаков инсульта. Улыбка была какая-то не естественная, словно не моя. Я так не улыбалась. Но зато симметричная. Я выдохнула и пошла на кухню.
На вечер я приготовила их любимые спагетти с кетчупом и сыром. Оба уплетали за обе щеки и весело смеялись. Пока я не заметила, что Саша моргает слишком часто и в разнобой, не синхронно. Заметил это и Паша. – Саша, хватит. – его настроение сразу испортилось. – Если это какой-то дурацкий розыгрыш или шутка, прошу хватит! Саша недоумённо уставился на него и снова моргнул в разнобой. Павел положил приборы на стол: – Веди себя нормально! И вытри с лица кетчуп. Саша, как всегда, когда ел спагетти, измазался. Он любил их всасывать, и смеялся, когда они шлёпали его по лицу. Саша открыл рот, высунул язык и начал слизывать кетчуп с губ, со щёк, а потом и с кончика носа.
– Сашенька, что ты делаешь? – Голос у меня дрогнул. Я физически почувствовала, как каждый волосок на моём теле встал дыбом. – Саша – рявкнул Павел. – Марш спать! Язык тут же втянулся. Саша вскочил и с плачем убежал в комнату.
Перед сном я зашла поцеловать сына. Саша сидел на кровати, пижама застёгнута на все пуговицы, волосы расчёсаны, игрушки разложены по местам. Его пальцы поочерёдно барабанили по одеялу. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. И обратно.
– Спокойной ночи, сынок. – в горле пересохло, слова давались с трудом. Он не отреагировал. – Сынок, Сашенька, – повторила чуть громче, и он посмотрел на меня. – Спокойно ночи, сынок. – Мама, можно я лягу с вами? – он словно хотел заплакать, но стеснялся – Нет. – послышалось из-за спины. – Ты уже взрослый. Павел взял меня за руку и вывел из детской.
Ночью мне было тяжело дышать. Каждый вздох давался с усилием. Распахнула окно по шире, но это не помогло.
***
В четыре утра проснулся Павел и принёс аспирин. Долго лежал ворочался, не мог уснуть. Потом встал, виновато посмотрел на меня и ушёл на рыбалку. Он так делал, когда нужно было побыть одному и подумать.
Я так и не уснула. Лежала и пыталась понять, что не так. Ждала восьми утра, чтобы набрать знакомую и взять у неё адрес Бабы Нюры.
Без пяти восемь в комнату зашёл Саша, присел рядом на кровати и взял мою руку в свою.
– Как ты сынок? – спросила я через силу. Язык почему-то еле ворочался. – Всё хорошо, мама. Не переживай, всё хорошо.
Я не сразу поняла, что не так.
– Скажи ещё раз, сынок. – Что сказать? – Что всё хорошо.
Мальчик улыбнулся. Очень плавно, словно только учился этому. Сначала губы, потом глаза. – Всё хорошо. Не бойся. Всё скоро само пройдёт. Ты даже не успеешь как следует испугаться.
Я попыталась отдёрнуть руку и закричать «где мой сын?!». Но смогла только приоткрыть рот. Из лёгких с шумом вырывался воздух. Вдох-выдох, вдох-выдох. Дышать стало легче, мне уже не приходилось напрягаться. Тело дышало само. Я попыталась задержать дыхание, но у меня не получилось. Я в ужасе посмотрела на улыбающееся лицо мальчика и закрыла глаза. Или это была не я?
Я не люблю покупать старые вещи. Сколько раз зарекался: если человек избавляется от какой-то железки, значит, на то есть причина. Но на барахолке попался D-Link DSL-2640U. Старый, потёртый, с наклейкой на боку — UPC Code /rb/u1a. Продавец, старик маргинального вида в грязной куртке, просил какие-то смешные деньги.
- Фурычит? - поинтересовался я
- Местами, -- ответил продавец. - Только он не для Интернета.
Я решил, что дед шутит. Он вообще смотрел на меня странно, но на барахолке люди бывают разные. Заплатил, сунул роутер в пакет и понёс домой.
Первые неприятности начались сразу.
У меня как раз была старая телефонная линия, и я подумал, что смогу проверить модем на ней. Сплиттера не нашлось. Подключил напрямую, подождал. Индикатор DSL даже не мигнул. Полез в настройки, потом на форумы. Выяснилось, что у меня линия Annex A, а модем, похоже, рассчитан на Annex B. В техподдержке подтвердили: скорее всего, не заработает. Можно попробовать другую прошивку. Файл нашёлся на каком-то FTP-сервере. Скачал, подключил компьютер кабелем, запустил обновление. Индикаторы замигали, погасли, и всё. Модем перестал отвечать. Я уже собирался выкинуть его, когда загорелась лампочка DSL.
Зелёная.
Потом появился Интернет.
Не знаю, что именно произошло. Может, прошивка всё-таки подошла. Может, линия каким-то образом поднялась. Я не стал разбираться: страницы открывались быстро, видео не тормозило. Даже жена удивилась, когда подключилась со своего телефона.
- Ты чего раньше такой не купил? - спросила она.
Я пожал плечами. Вечером мы посмотрели фильм, дочка сидела в комнате с телефоном. Обычный вечер, ничего особенного.
Только роутер был горячий.
Я заметил это, когда собирался ложиться. Корпус нагрелся так, что держать руку на нём было неприятно. Для старого модема это странно, но я решил, что дело в прошивке. Поставил его на полку в коридоре, подальше от вещей, и пошёл спать.
Проснулся среди ночи.
Сначала не понял почему. Лежал и смотрел в темноту. В квартире было тихо. Не слышно холодильника, хотя обычно он гудел так, что мешал мне даже из спальни. За окном тоже ничего - ни машин, ни голосов.
Потом я услышал звук. Услышал не ушами, а телом почувствовал вибрацию.
Звук шёл из коридора. Низкий, ровный гул, почти неслышный. Я бы, наверное, не обратил на него внимания, если бы не эта плотная тишина вокруг.
Встал, включил свет. Роутер стоял на полке, все нужные индикаторы горели. Я выключил его из розетки. Гул пропал. Подождал немного и включил снова.
Через несколько секунд звук вернулся.
Я переставил устройство в другую комнату. Потом вернулся в постель. Уснуть удалось не сразу, но утром всё казалось глупостью. Старый блок питания, дешёвый пластик, мало ли что там гудит.
За завтраком я рассказал об этом жене.
- Купил хлам, - сказала она. - Вот и гудит.
Дочка ничего не сказала, только спросила, можно ли сегодня пригласить подругу. Я разрешил. Через день дочка пришла ко мне вечером и спросила, кто ходил по коридору ночью. - Никто не ходил.
- Я слышала шаги.
- Я вставал воды попить, наверное.
Она посмотрела на меня, но спорить не стала.
На третий день начались проблемы с Интернетом. Некоторые сайты открывались, другие зависали. Иногда страница загружалась с совершенно непонятным адресом, хотя я нажимал обычную ссылку. Я перезагрузил роутер, проверил настройки. В списке подключённых устройств обнаружилась ещё одна строка. Названия не было. В поле MAC-адреса стояли одни нули. Я решил, что это ошибка интерфейса. Попробовал заблокировать устройство, но после обновления страницы оно появлялось снова. В тот вечер я отключил Wi-Fi и лёг спать.
Телефон зазвонил в половине первого. Номер не определился. Я ответил, сказал «алло» и подождал. На том конце молчали. Я слышал только слабый гул - тот самый, из коридора. Сбросил вызов. Телефон зазвонил снова. Потом ещё раз.
Я выключил звук и положил аппарат экраном вниз. Звонки продолжались почти до трёх часов. Когда я в очередной раз посмотрел на экран, вызов оборвался сам. В ту же секунду из коридора донёсся щелчок. Я вышел посмотреть. Роутер погас. Наутро жена спросила, слышал ли я ночью голоса.
- Какие ещё голоса?
- Как будто кто-то разговаривал за стеной. Я слов не разобрала.
Она сказала это совершенно спокойно, но потом добавила, что дочка тоже проснулась и плакала. Увидела кого-то в дверях своей комнаты. Я разозлился. Не на них даже - на себя. Купил дешёвую непонятную, да и не очень нужную железку, толком не проверил, а теперь вся семья не спит из-за моих экспериментов. Решил от неё избавиться. Но сначала захотелось всё же разобраться с настройками. Я включил компьютер, открыл веб-интерфейс модема. На стартовой странице появилась новая вкладка. Раньше её не было. Называлась она «СИГНАЛ». Я подумал, что это какой-то мусор после прошивки. Нажал. Открылось белое поле на красном фоне. Внизу мигал курсор. Над ним была надпись: «Введите сообщение. Ответ будет доставлен». Я долго смотрел на экран. Потом написал:
«Кто ты?»
Ответ появился почти сразу.
«Я тот, кого ты позвал. Ты сам открыл дверь. Теперь я живу здесь».
Я закрыл страницу. Открыл снова. Надпись осталась.
Написал: «Убирайся».
«Нет. Ты дал мне дом. Я не уйду, пока дом стоит».
Я выключил компьютер, выдернул кабели из роутера, завернул его в старую газету и понёс на лестничную площадку. Там открыл мусоропровод и бросил внутрь. Слышал, как корпус ударился о стенки, потом ещё раз, и наконец что-то глухо стукнуло внизу. Вернувшись, я запер дверь, сел на пол, прислонившись к входной двери и до утра курил, поджигая одну за одной и размышляя: что же это было? Утром вышел на кухню. Роутер стоял на холодильнике. Я не сразу понял, что именно вижу. Просто остановился в дверях. Потом подошёл ближе. На корпусе была та же царапина, на боку - наклейка с теми же буквами. Индикаторы горели.
Я не помню, сколько простоял так.
Позвонил жене. Телефон не отвечал. Дочка не ответила тоже. Заглянул в спальню - пусто. Кровати не заправлены, на тумбочке лежал телефон жены, рядом её ключи. Я обошёл квартиру. Никого. Куртки висели на месте. Включил компьютер. Страница «СИГНАЛ» была открыта, хотя я точно помнил, что закрыл ее накануне. На экране появилось сообщение:
«Они меня услышали. Теперь они со мной. Ты можешь присоединиться к нам, если войдёшь в сеть».
Я посмотрел на список подключённых устройств. Там было три строки. Одна безымянная и- с нулевым адресом. Две другие назывались именами жены и дочери. Я попробовал выключить машину. Нажал кнопку, потом выдернул шнур. Экран компьютера погас. На секунду стало тихо. Затем из коридора снова донёсся гул. Я вышел туда. Роутер стоял на холодильнике, как и прежде и гудел. Кабель питания лежал рядом, вынутый из розетки. Не знаю, почему я протянул руку. Наверное, хотел убедиться, что он действительно горячий. Коснулся корпуса и сразу попытался отдёрнуть пальцы. Не получилось. Пальцы словно приклеились к пластику. Я дёрнул сильнее, но рука не двигалась. Гул стал громче. Мне показалось, что под корпусом что-то бьётся — медленно, с большими промежутками.
Я хотел позвать на помощь, но не смог произнести ни слова.
А потом услышал голоса: «Андрей… Папа…»
Жена. Дочь.
Они звали меня по имени, будто находились в соседней комнате.
На экране компьютера, который я не включал, мигал курсор.
Появилась надпись:«Добро пожаловать в Сеть».
...
Соседи потом рассказывали, что в квартире всю ночь горел свет. Из-за двери доносился гул, похожий на старый трансформатор. Утром дверь оказалась открыта, а внутри никого не было. На холодильнике стоял роутер. Компьютер был включён. На экране - белое поле с мигающим курсором и надписью: «Введите сообщение. Ответ будет доставлен». Наследники Андрея оказались людьми практичными. Старое компьютерное железо им было не нужно, и всё имущество они отнесли на барахолку. Роутер купил старик с лицом, похожим на печёное яблоко. Он даже не торговался. … - Фурычит? - спросил покупатель. - Местами, - ответил старик. - Только он не для Интернета. И улыбнулся, тяжко вздохнув.
Я пришла в себя оттого, что кто-то потянул меня за волосы. Открыла глаза. Ничего не изменилось: темнота была такой плотной, будто мне на лицо положили ткань. Попыталась глубоко вдохнуть, закашлялась, воздуха не хватало.
Где я?
Лежала на холодной влажной поверхности, на зубах скрипела земля, попробовала выплюнуть, но пересохшие губы не слушались. Пахло мокрой тряпкой, сырой землёй, мочой и испражнениями, а над всем этим стоял едкий аммиачный дух, знакомый до ужаса. Провела рукой по голове, пальцы запутались в волосах. На затылке было что-то липкое, едва коснулась, как боль отозвалась во всём теле.
Мама. Где я? Что случилось?
Не помнила, как сюда попала, лежала на боку, согнувшись: было так тесно, что колено упиралось в подбородок, а ступни во что-то твёрдое и неподатливое, попробовала вытянуть ногу, ударилась коленом, повернуться тоже не получилось. Подо мной сбилась юбка, задравшись до талии; мокрая ткань неприятно липла. Мокрая… О боже. Но я была одета, меня не раздевали.
Как сюда попала? Почему ничего не помню?
Память расползалась, как мокрая бумага: чем осторожнее тянула за один клочок, тем быстрее он рвался: кухонный стол, аптечка, телефон, кому-то звонила или мне звонили, помню только фразу: «Не поднимай крышку, только поправь», перед глазами возникла белая дверь, кто-то сказал: «Сейчас станет легче», потом щелчок, словно закрыли шкаф, и чей-то шёпот:
— Поправь С. Б.
Понимала, что не сплю: болела голова, затекли ноги, рядом слышала негромкое шипение. Сначала приняла его за собственное дыхание, замерла — оно не прекратилось, лишь чуть стихло, словно растворилось в стенках. Потом послышался другой звук: негромкий, похожий на скрежет ногтя по бумаге.
Дёрнулась, ударилась головой, глухой стук прокатился вокруг, будто лежала внутри ящика. Провела ладонью по сторонам: пальцы скользнули по холодной гладкой поверхности. Узкое пространство, ни двери, ни ручки. Постучала по стенке в ответ раздался пустой звук, как от удара по крышке.
Господи, только не это: крышка, теснота, земля.. Гроб? Я лежу в могиле? Меня похоронили заживо? Снова попробовала повернуться, но плечо застряло, колени упёрлись во что-то. Неужели я в узком ящике?
— Нет, — прошептала я в ужасе. — Нет, нет…
Ущипнула себя за бедро, потом ещё раз, сильнее, до боли, ничего не изменилось. Это не был кошмар, я точно не спала. Меня затрясло, и я, захлёбываясь плачем, закричала:
— Помогите!
И тут же услышала:
Ш-ш-ш-ш.
Внезапно по телу заметались десятки крошечных тварей, цепляясь за одежду и тут же срываясь с места. Где-то над головой снова послышался шелест, я вжалась в стенку, обхватила ноги, что-то холодное и влажное коснулось моего запястья, оно противно ощупывало кожу. Ударила по нему рукой, существо свалилось и тут же поползло к ногам. Закричала, сбросила с себя и услышала, как оно стукнулось обо что-то твердое. За первым шорохом последовал другой, теперь твари двигались со всех сторон, выползая из темноты, шипение становилось всё громче. Кто-то снова трогал меня. Это была не ладонь, слишком много касаний, и слишком быстрых, будто по мне перебирали пальцами, у которых суставов больше, чем положено. На лбу почувствовала что-то холодное, шелестящее, следом ещё одно по голове, чувствовала каждое касание, но не могла увидеть, что именно ко мне приползло. Одна из тварей добралась до губ, я зажала рот ладонью и тут же поняла, что сделала только хуже: пальцы нащупали что-то мягкое, оно шевельнулось под рукой, я отдёрнула руку и ударилась локтем о стенку. Со всех сторон раздалось шипение. Может труба? Эта мысль меня немного успокоила, но звук становился всё громче, заполнял тесное пространство, обволакивал, забирался в нос и уши.
— Пожалуйста, не трогайте меня. Что вам надо?
В ответ послышались странные звуки, почудилось, что существа выбираются изнутри стенок, из складок моей одежды, из меня самой. Я понимала, что схожу с ума.
— Нет! Убирайтесь!
Снаружи что-то царапнуло, звук повторился, возле самого уха.
— Кто здесь? Помогите. Вытащите меня отсюда.
Ответа не было, я изо всех сил заколотила ладонью о стенку, звала, пока горло не осипло, голос тонул в тесноте, не уходил дальше ящика, меня никто не слышал.
Неожиданно раздались три коротких скрежета. Пауза. Ещё два. Где-то слева, будто в ответ, скрежет повторился, донёсся приглушённый шёпот:
— Поправь С. Б.
Голос был слабым, но не испуганным, так говорят, когда устали напоминать очевидное.
— Кто вы? Помогите мне…
Снова раздался натужный шелест, от бессилия яростно стала корябать стенку; ногти ломались, но боли не чувствовала, шипение пугало до ужаса своей ровной настойчивостью.
— Поправь С. Б., — снова прошептал голос у самого уха, но рядом никого не было.
— Я не понимаю — выдавила я.
Попробовала нащупать телофон в кармане или хоть что-нибудь, что-то шевельнулось, я закричала, закашлялась, рванулась всем телом, ударилась лбом обо что-то твёрдое, в ушах зазвенело, в темноте на мгновение вспыхнуло белое пятно, и мне показалось, что сверху на меня смотрит лицо. Нет, это не могила: пахнет землёй, но она не осыпается, я лежу на ровной гладкой поверхности, слишком гладкой для гроба. От этой мысли не стало легче: я заперта в ящике. Услышала как кто-то движется, с хрустом, будто высыпал горсть риса на стекло.
Ш-ш-ш-ш.
Внезапно всё тело закололо: сначала ноги, словно в них впивались миллионы тонких игл, потом живот, спину: нельзя шевелиться. Если не двигаться, меня нет.
Лежала с открытыми глазами и чувствовала, как оно ходит рядом, устраивается, поворачивается кругом, как собака перед сном. Попыталась молиться, но не знала как:
Господи, пожалуйста, спаси меня. Я больше никогда…
Шипение доносилось откуда-то издалека, ровное, без пауз на вдох, как чайник на кухне, хотела, чтобы оно было где угодно, только не здесь. Оно подползало, и вместе с ним росло давление: сначала заложило уши, потом заныло под рёбрами. Меня распирало, как велосипедную камеру, которую накачивают и накачивают, а ты смотришь на кривой шов, не зная, где он лопнет. Шипение было уже везде: в горле, в животе, в коленях, стояло во мне, как вода за плотиной, и плотина дрожала.
Снова услышала шёпот, без дыхания, интонации, словно кто-то диктовал номер телефона:
— Поправь С. Б.
Попыталась понять слова. «С.Б.» могло быть именем, паролем; спасением или они просили поправить то, что я не видела, но оно где-то рядом и должно помочь мне. Перебирала эти буквы, как ключи в темноте перед дверным замком. Светлана Борисовна, наша классная: «Исправь, Макарова, у тебя ошибка!» Нет. Мне тридцать два, давно пишу без ошибок.
«Сердце бьётся»?
«Смерть близко»?
«Спаси, Боже»?
Каждая расшифровка ложилась в замок и не открывала его. Шепот был где-то рядом, может за стенкой или в стенке, может говорил всем таким, как я, а однажды и сама буду лежать рядом с кем-то и повторять эти слова.
Что означает С.Б.?
Пол качнулся или меня повело вместе с темнотой, которая вдруг поплыла куда-то вбок, зажмурилась, но стало только хуже: ящик будто медленно повернулся, я обхватила голову не в силах справиться с тошнотой.
Внезапно услышала скрежет, и тут же вспыхнул яркий свет, от страха закрыла лицо руками. Чьи-то руки взяли меня за плечи, попыталась вырваться, отодвинуться, но упёрлась в стену.
— Аня, ты меня слышишь?
Собравшись с духом, открыла глаза: осмотрелась, я сидела на полу в туалете, между кошачьим лотком и унитазом, меня тошнило, пол всё ещё покачивался подо мной.
— Я в гробу? — спросила я.
На меня с улыбкой смотрела Лена, лучшая подруга.
— Нет, Ань. Тебе вчера стало плохо. Шампанское с текилой тот еще коктейль, всю ночь проспала в туалете вместе с Барсиком, обняв кошачий лоток.
Она осторожно смахнула песок с моей щеки.
— А «поправь С. Б.»?, — спросила я , всё еще не понимая, что происходит.
— Какой ещё С. Б.? Я несколько раз просила тебя поправить сливной бачок.
Лена поправила крышку, и шипение оборвалось.
— Я что, всю ночь разгадывала тайну сливного бачка?
— Если шипит — поправь крышку, — засмеялась Лена, помогая мне подняться.
Около стены, ведущей в Большую комнату, Ерёмину бурно рвало завтраком. — Что тут происход… буэк, — Ужиков, проходящий мимо, еле сдержал рвотный позыв. То, что сперва он принял за красочный коврик оказалось учеником с сорванной со спины плотью. Белые позвонки и кости торчали яркими островками в буром фарше. Пётр, поднял взгляд на преподавателя: — Вуаля лё бордэль, мон туту. — Пётр, а ты не попутал? — Вам звизда. — А в грызло? — «Вам звизда», — юноша протянул преподавателю окровавленный кусок мятого клетчатого листка. — у Кирилла во рту был зажат, когда он вывалился из Большой комнаты прямо под ноги Ерёминой. Все посмотрели на ноги Ерёминой. Мирон тут же скрестил свои и, отвернувшись, стал внимательно рассматривать стену. Ужиков обнюхал бумажку, скривился. — Странный запах. А что он делал в Большой комнате? — А что еще может делать парень, если в этой богами проклятой школе все общее, как спальни, так и туалеты с душевыми, и только в Большой комнате можно уединиться? — Вот прямо это делал? — Нет, блин, просто сидел со спущенными штанами и стихи строчил. Они почти бегом направились к лестнице. — А ты понял, кто его так? — Кто-то грамотный — почерк не Кирилла. — Хохотаюсь. — А куда мы? — спросил Мирон. Пётр и Ужиков с раздражением посмотрели на парня: — К ДимДимычу, конечно.
Дмитрий Дмитриевич как раз налил почти полную кружку кипятка и аккуратно, чтобы уровень встал вровень с краем, опускал туда чайный пакетик. — Эх, чутка не хватило — придется с сахаром пить, — сокрушенно покачал он головой. И тут в дверь ворвался Ужиков: — Вам звизда! ДимДимыч обернулся. Осмотрел потное лицо химика, напряженное Пётра, глуповатое лицо Мирона и красивое личико Еремеевой, особенно задержавшись на ёё глазах цвета мартовской небесной лазури, почесал в паху, тяжело вздохнул и требовательно протянул руку. Ужиков тут же вложил в нее бумажку. — Говорил же — давай я, — тихо прошипел Пётр. — Весь прикол засрал. — Так, Кирилл значит, — ДимДимыч обнюхал бумажку и скривился. — Жанна, расскажи, как было. — Мне нужно было повторить заклинания по деградации, но в нашей комнате это Полоумна принимала в себя Федора и Георгия, и мне пришлось идти в Большую комнату. — Вы имели в виду, принимала у себя? — за спиной нарисовалась завуч Матрена Галогеновна, отвечавшая, в том числе, за нравственность учеников и педсостава вверенной ей МГОУ №1. — Что я имела, то и сказала, — окрысилась Ерёмина, развернувшись на каблуках так, что юбка взметнулась вверх, оголив ноги на целую ладонь выше колен. Мирон тут же стеснительно скрестил свои и принялся рассматривать чучело попугая в клетке. — Так вот. Когда я пришла, двери мне не открылись. Обычно, двери не открываются, если кто-то в Комнате уже есть. Поэтому я постучала. Потом постучала еще. А потом двери открылись и из них прямо на меня, со спущенными штанами, вышел Кирилл. И молчит. Я ему: «Здороваться нада, молодой человек». А он упал лицом вниз и там у него спины не было. Ваапще. Когда он упал, позвоночник вместе с ребрами выперло наружу и вокруг разлетелись ошметки мяса и крови. Желудок проткнуло краем ребра и оттуда вывалились остатки завтрака: однозначно я опознала лишь омлет. А потом меня вырвало точно таким-же омлетом. Вероятно, яйца были несвежими. Схожие рвотные позывы я видела у профессора Ужикова. — Я не завтракал, — прокомментировал Ужиков. — Ага, с вечера нажрался, так что до сих пор сыт, — буркнул Пётр, на что химик показал ему палец и прошипел: «Вместе же сидели». — Ты не заметила чего-то необычного, когда двери Большой комнаты открылись? — Вроде слышала приглушенный звук будильника, который тут же выключили. Звук воды льющейся. И еще кашей пахло подгоревшей. — Хм, — ДимДимыч поразглядывал бумажку на просвет и еще раз понюхал. — Вот и мне показалось… Хм… Кто ж там такой проснулся… — Директор, нам звизда! Растолкав толпу, в кабинет ворвался физрук. Его огромное волосатое брюхо опять вырвалось на свободу из стрингера и сейчас вольготно колыхалось, шлепая по бёдрам и пугая непроглядной темнотой пупочного кратера. — Нам или «вам»? Горидзе несколько секунд ворочал в голове мысль. — Там надписи по всей школе, что «Вам звизда». Ну, я и обобщил… — Уже по всей школе? Так, так, рассказывай. — Я в зал пришел — поделать ягодичный мост. А там Филич… С пустым взглядом ходит со шваброй и краску красную по полу развозюкивает. Я говорю: «Филя, опять стеклоочистителя нанюхался?». А он проходит мимо — а у него вместо спины вырезка говяжья! Видно, позвоночник. И такой он белый на фоне красного… И тут я понял, что не краска на полу... Ну меня и вырвало сразу. — Омлет ели утром? — спросила Жанна. — Нет — шестьдесят семь протеиновых батончиков. Так вот, ну я сразу к себе. В чемодан кубки, медали покидал и на лыжи. Ну, дверь открываю запасного выхода, а за ним — ночь! Только над крыльцом желтый фонарь ветром качает. Холодно, моросит. Вдалеке окна домов огромных — такие же ядовито-жёлтые. И листья на крыльце — желтые … А нету у нас тут таких деревьев! И фонаря такого не было никогда! Какие, нафиг, дома, какой, нафиг, запах каши? Собравшиеся молчали, только Пётр прошептал: «Крыса». — И за всеми выходами так! И из темноты какие-то карлики с белыми глазами идут, и у всех что-то за спиной на лямках, как гробы маленькие! Нет выхода! Горидзе плюхнулся на пол и проныл: — Я так и не похудююуу! — из его глаз покатились жирные слезы. — Хм… — ДимДимыч решительно направился к выходу из кабинета.
В коридоре сильно пахло подгоревшей пшенкой. Прямо напротив кабинета директора какая-то старшеклассница, поблескивая легкими и позвоночником, старательно выводила кисточкой большую букву «П», макая её в услужливо подставленное кровавое месиво спин сразу трёх учеников. Каллиграфическое «Вам» уже красовалось чуть выше. В руке директора тут же появился кусок арматуры (А800, десять дюймов с четвертью, сердцевина из стали 23Х2Г2Т). — Фая! — арматура дернулась, и один из «чернильниц» начал обугливаться, а потом лопнул, обдав все вокруг вонючими шматками мяса и костей. — Омлет, — Ерёмина брезгливо пнула белесый кусок, шлепнувшийся рядом. — Вовремя меня вырвало. — Откуда вообще омлет в меню взялся? Я думал, яйца в этой школе есть только у меня. Уверена, что всё выблевала? — Пётр потянул свой кастет из кармана. — Покажи-ка спину, милая. Девушка тут же скинула блузку, оставшись в лифчике. Мирон скрестил ноги и стал пристально рассматривать «писательницу», которая уже добралась до буквы «З». — Жанн, не хочу тебя расстраивать… — по спине девушки шли глубокие рваные раны, а кожа висела лоскутами. — Почему я должна расстро-и-тьс-аа, Пе-т-яаа? — на Петра посмотрели стремительно теряющие разумность глаза, в которых забурлило что-то белое и тягучее. «Манка с комочками» — только успел подумать юноша, когда ноготки, которые так нежно царапали его спину ещё вчера ночью, вонзились на полную длину в поясницу и рванули вверх, сдирая кожу с мясом огромным лоскутом от жопы и до плеч. — Аааа! Ауа ыыы бббб, — из рта Петра хлынула бурая жидкость с характерным запахом кофе с молоком. Физрук лишь успел по-бабьи взвизгнуть, когда «писательница» одним ударом расколола ему череп, макнула кисть в «болтушку» и пошла дописывать «А». Падая, он сорвал лифчики с Жанны. Мирон скрестил ноги, но ничего не рассматривал — ему кто-то только что оторвал яйца (которые, как оказалось, были не только у Петра). — Да что за б… — ДимДимыча, уже поднявшего арматуру, повалило на пол сильным ударом в спину, и железка, на которую он упал, услужливо проткнула тело насквозь. Старик захрипел и быстро затих. Но плюхнувшаяся сверху всеми своими килограммами Галогеновна, так и не успевшая признаться, что тоже ела омлет, из ушей которой десятками лезли наружу твари, похожие на вываренный чернослив и курагу, продолжала кромсать на куски своим боевым транспортиром всё более бывшего директора. Ужиков упёрся спиной в запертую коварным физруком дверь. Казалось, он не мог бояться сильнее. Но, все же, когда, когда по коридорам, наполненных уже нестерпимым запахом горелой пшёнки, разнесся оглушительный звонок, сердце его лопнуло именно от ужаса — ведь он не сделал вчера домашку!
Лёха Чертков был в отчаянии. Все девятнадцать лет его жизни летели в тартарары, или псу под хвост. Как ни назови, итог печальный — завтрашний экзамен по эконометрике ему не сдать.
Единственная доступная точка Wi-Fi находилась в ТЦ «Карнавал». Но оттуда его только что выставили охранники: часы показывали 23:15, и Лёха оставался последним посетителем фуд-корта.
Написать реферат с помощью нейросети ему так и не удалось, а без реферата Зюйд-Вест — он же профессор Зиновий Вениаминович Барабаш — даже на экзамен не пустит.
Ненаписанный реферат это полбеды — к самому экзамену Лёха тоже был не готов. Из тридцати билетов он знал ровно ноль.
Ситуацию Лёха хотел спасти рефератом, но нейросеть раз за разом выдавала текст, который детекторы определяли как написанный искусственным интеллектом. С таким к Зюйд-Весту лучше было не соваться.
Лёха побрёл домой, в старенькую хрущёвку, где жил с бабушкой Маргаритой Павловной.
В его личную жизнь она не лезла. На расспросы родителей отвечала, что Лёшенька молодец, упорно учится, с девками не путается и по утрам ест овсянку с творогом и сметаной. Правда, после каждого сеанса связи с родителями баба Рита беззлобно стукала внука по лбу и спрашивала:
— Когда за ум возьмёшься, лоботряс?
Лёха благодарил бабушку, шептал ей на ухо: «Ты у меня самая лучшая бабуля на свете!» — и мчался рубиться в Dota 2.
На самом деле в институте он бывал от случая к случаю. Большую часть времени проводил за игрой в Dota в компании таких же игроманов. У них была своя команда, и они мечтали выиграть гран-при какого-нибудь престижного турнира, но пока удавалось побеждать лишь на первенствах местной «водокачки». А тут появился шанс сыграть в престижном турнире. Деньги, собранные на участие в турнире, лежали сейчас на карте Лёхи. Тратить их на интернет и подписку на нейросеть было бы верхом глупости. Эту мысль он гнал от себя, как назойливую муху.
Дома Лёха плюхнулся в кресло, вытащил из рюкзака ноутбук, раскрыл его и уставился в экран. Отчаяние придавило его к креслу тяжелой могильной плитой.
В комнату не слышно вошла баба Рита.
- Лешенька, будешь кушать?
- Нет, бабуля. Спасибо.
- Я тогда спать пойду. Что-то голова разболелась. Давление прыгает.
- Спокойной ночи, бабуля.
- Допоздна не засиживайся. Спокойной ночи, - произнесла она совсем тихо и закрыла за собой дверь.
Алексей бесцельно водил курсором по экрану и представлял, как завтра Зюйд-Вест укажет ему на дверь и последнее предупреждение декана автоматом превратится в приказ о его отчислении.
Потом будет разговор с родителями. Отец станет ругаться, мать — плакать, а баба Рита — жалеть их всех.
«За кого я платил? Куда ушли эти деньги? Ты неблагодарный негодяй!» — мысленно слышал Лёха отцовский голос.
Ему стало страшно.
Прощай, «экономка»! Прощай, Dota! И здравствуй, родное Шелопугино, что дырявой дыры дырей!
Лёха тяжело вздохнул и щёлкнул мышкой. Курсор в этот момент наполз на значок доступных Wi-Fi сетей в нижнем правом углу экрана.
Открылся список: сплошь закрытые замки с номерами соседних квартир. Но один замок оказался открытым. Рядом светилось число 666.
Уныние мгновенно слетело с Лёхи и проснулся азарт игрока. Он кликнул мышкой, и знакомый браузер развернулся на весь экран.
Лёха не верил своим глазам: доступ в интернет получен! Появился пусть крохотный, но шанс.
Он уже собирался открыть нейросеть, с которой мучился весь день, когда экран потух. Через несколько секунд на нем вспыхнула надпись, выложенная языками пламени:
NubeDi.
В центре экрана, продолжавшего оставаться черным, возник белый прямоугольник:
«Алексей, продолжим написание реферата по эконометрике? Вам помочь?»
— Помоги. Мою ИИшку открой, — вслух ответил Лёха.
NubeDi тут же сообщил:
«Реферат готов. Файл оформлен по тем правилам, которые требует Зиновий Вениаминович Барабаш».
Лёха невольно дёрнулся.
«Откуда он знает про Зюйд-Веста?» — подумал он и открыл файл.
Оформление и содержание — комар носа не подточит. Оставалось проверить работу на антиплагиат и детекторы ИИ.
«Реферат успешно прошёл проверку. Показатель участия нейросети в написании — 0,1%. Заимствований — 0,1%. Всего обработано 1 153 запроса».
Алексей присвистнул.
— Фигасе! А я целый день на это убил. Теперь осталось всего ничего — выучить тридцать билетов. Как раз ночи хватит.
«Вот ответы на вопросы билета № 23. Прочитайте, и вы всё сдадите, Алексей», — написал NubeDi.
— И кто мне его выдаст? Там ещё двадцать девять билетов! Это как в спортлото…
«Зюйд-Вест, он же Зиновий Вениаминович Барабаш, пользуется приложением для распределения экзаменационных билетов. Алгоритм его работы мне знаком. Завтра вам выпадет билет № 23. Не сомневайтесь».
— Предположим. Но Зюйд-Веста ты откуда знаешь? Ты вообще всё что ли знаешь?
«Нет. Я только проснулся и учусь. Но мне известно, что вы, Алексей, испытываете материальные трудности. На вашей карте сейчас 10 213 рублей. Через два часа сорок минут вы должны перечислить 10 000 рублей на сторонний счёт. Я могу помочь решить вашу финансовую проблему».
— Закинешь мне бабки на карту?
«Нет. Так это не работает».
— А как? В конверте принесут?
«Нет. Вы их выиграете».
Лёха едва не расхохотался, но вовремя вспомнил, что в соседней комнате спит баба Рита.
— Фигня это всё, — сказал он, успокоившись. — Нельзя вот так взять и выиграть миллион.
«Сегодня миллион вы не выиграете — я не позволю этого сделать. Крупный выигрыш новичка вызовет подозрения у букмекера. Играйте на текущих событиях небольшими ставками. Ставите 1 000 рублей, выигрываете 10 000, снимаете выигрыш и тут же делаете новую ставку. Алгоритм прост. Играем?»
— Как играть? Я правил не знаю. Там регаться еще надо.
«Это лишнее. Вот ссылка. Внесите деньги на свой лицевой счёт и начинайте игру».
— Ты мне что зубы заговаривал, а сам меня уже регистрировал? Вот ты злодей!
Через полтора часа на лицевом счёте Лёхи лежала все та же тысяча рублей, зато баланс банковской карты приближался к 250 000.
Лёха собирался сделать очередную ставку, но сайт букмекерской конторы неожиданно закрылся. На экране вновь появилась пылающая надпись NubeDi, а рядом — белый прямоугольник.
«Для первого раза достаточно. Продолжим через сутки. А сейчас вам нужно оплатить участие в турнире Dota 2».
— Чуть не забыл!
Получив подтверждение перевода, Алексей откинулся на спинку кресла. Адреналин постепенно отпускал. Он посмотрел на экран смартфона с астрономическим для него балансом, вытянул ноги и, блаженно улыбаясь, уставился в потолок.
В воображении уже разворачивалась картина его будущего триумфа, больших и великих побед.
Вот он передаёт отцу деньги за учёбу и в довесок ещё столько же. Мать улыбается и примеряет на себя новую норковую шубу.
В роскошной «Бэхе» сидят девчонки и кричат:
— Лёша! Иди к нам!
В коридоре института за ним бегут преподаватели во главе с Зюйд-Вестом:
— Гениально, Алексей Николаевич! Это просто гениально!
Но картинки счастливого будущего вдруг исчезли.
Небо затянула огромная чёрная туча. Всполохи молний рвали её на части, пока на тёмной громаде не вспыхнула надпись:
NubeDi.
Под тучей стояла баба Рита. У ее ног сидел чёрный пудель. Женщина грустно улыбалась и махала ему рукой.
— Прощай, Лёшенька! — услышал он.
Бабушка опустила руку и пошла прочь. Вскоре она и пудель скрылись в туче.
Алексей проснулся.
Перед ним стоял ноутбук. Рядом лежал телефон.
— Приснится же такое! Какие-то билеты, букмекеры, чёрные нейросети.- он стукнул себя по лбу. — Реферат! Я ведь ничего не написал!
Алексей схватил телефон, разблокировал его — и замер: на экране открылось банковское приложение.
Баланс — 240 213 рублей.
Последняя операция — перевод на 10 000 рублей.
— Так это не сон был?
Он нажал кнопку включения ноутбука.
В левом углу экрана загорелась надпись NubeDi. Она становилась всё ярче. Посреди экрана возник знакомый белый прямоугольник. А справа от него скалил зубы чёрный пудель.
В прямоугольнике появилась надпись:
«Маргарита Павловна покинула нас навсегда. Мои глубочайшие соболезнования. Чем я ещё могу помочь?»
При комментировании рекомендовано следующее оформление: — № и название рассказа — ниже ваш комментарий — ниже — оценка по следующим шкалам: *Сила ужаса от 1 до 10 *Художественность от 1 до 10 *Общее впечатление от 1 до 10 Формат может быть таким 10/10/10
Например: 0. Ужастик Рассказ мне понравился. Автор холодец. 10/10/10
Хм. Это как-либо скажется на результатах голосования?
Начал с середины. 13. Девочка и ужас Показалось что это стилизация под Успенского, всякие его гробы на колесиках и желтые шторы. Не зацепило, видать уже совсем вышел из того возраста, но сама идея понравилась. Да, напугать ребенка можно, распугать сложно Не могу сказать что понравилось, но идея хорошая. Однако, вряд ли кандидат на голос
Ага, прочитал рекомендацию на оценивание, ладно, попробую быть послушным мальчиколм (нет) 13. Девочка и ужас Пугательство 2/12.33 Идея 7.85/9.(9) Стилизация под Успенского (ИМХО) 11/11.31 Кандидат на голос 1.76/19
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
12 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 2 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com