"Больничные сказки. Гвыль" - рассказ

Из серии Больничные сказки

По коридорам медленно ковыляет Гвыль.

Кто услышит её? Да никто – Гвыль передвигается тихо, подолгу отдыхая перед каждым шагом.

Она грузна; ей тяжело тащить своё раздутое бугристое тело – каждое движение отдаётся болью, и Гвыль рада бы застонать, но всякий раз сдерживается. Да и что та боль? Гвыль привыкла; привыкаешь ко всему, даже к такому, что на первый взгляд кажется невыносимым.

Кто увидит её? Никто не увидит: ведь Гвыль просто не хочет, чтобы на неё смотрели.

Она живет в большом человечьем доме. Люди упорно строят дома с лестницами, будто стремятся куда-то вверх – а по лестницам взбираться ох как тяжко, но Гвыль справляется – притерпелась и к этому.

Дом особенный: он полон человечьими детёнышами – шумными и бестолковыми. Но они все слабы – не чета тем, что живут снаружи.

Раньше Гвыль тоже жила снаружи. Но там стало суетно – там мир двигается всё быстрей и быстрей с каждой новой луной. Мир принадлежит людям, а люди торопятся, спешат, и мир ускоряется вместе с ними. Но то и не удивительно: человечий век короток, человечья жизнь – как огненный всполох, родился, выстрелил в небо и погас тут же, только дымок и остался.

Гвыль понятия не имеет, откуда взялась она сама. Она была и есть, и этого вполне достаточно.

Она ещё помнит то время, когда здесь люди боялись темноты и жались друг к дружке в смрадных пещерах. Гвыль и тогда жила с ними: там было славно и не было лестниц. Правда, сгорали тогда люди гораздо быстрее, чем сейчас – окутыши иногда даже не успевали вызревать.

У Гвыли на руках пальцы короткие и распухшие, только указательный чуть побольше и совсем тонкий. Он заканчивается большим изогнутым пожелтевшим когтем.

Удобно – таким когтем до любого места в человеке достанешь, до любой укроминки – а там особенно любят прорастать окутыши.

Окутыши – единственное хорошее, что есть в людях. Когда Гвыль плачет от нестерпимой боли, она собирает в рот мутные слёзы – ведь то дочери её, уверена Гвыль. А человек с проросшим окутышем – как колыбель, слезу – на коготь, коготь – в окутыш человечий и пускай слеза там подрастает, зреет, сил набирается. Окутыш – часть человека, что познала бессмертие, и тем бессмертием слезу заразить проще простого.

Созреет слеза: возрадуется тело человечье – пойдут по всему телу расти звёздочки из плоти – такие же, какими с ног до головы покрыта сама Гвыль. И тогда выпьет Гвыль слезу – а как же: дочь должна быть с матерью, поделиться своим бессмертием.

А человек… Человек такой уже ни к чему. Догорит, одни угольки останутся.

У животных окутыши тоже есть – но там не то, совсем не то, слёзы там не растут, чахнут только.

Молча тащится Гвыль по лестницам. Дом большой, люди в нём суетятся, всё время бегут куда-то. Но Гвыли до того дела нет – они её не видят, и пускай торопятся сквозь, ей-то что.

На четвёртом этаже у Гвыли пригревень – место, где собраны человечьи детёныши с уже проросшими окутышами. Гвыль любит бывать там, среди рядов железных гнёзд с мягкими белыми тряпками – и особенно ночью, когда человечьи детеныши тихо спят в этих гнёздах, а внутри них, в окутышах, словно в коконах, зреют слёзы Гвыли.

Хорошее место – не надо искать место для дочерей, люди сами всё сделали, сами детёнышей своих собрали. Каждый на этом этаже с окутышем – и в таких слёзы растут быстро, сильные и наполненные.

Точнее, место было хорошим. Но людям не нравится, когда в них прорастают окутыши – видно, завидуют их бессмертию со своими короткими жизнями. Они ищут их – и с каждой луной находят всё быстрее. Глаза человечьи слабы неимоверно, но ум человечий, напротив – изворотлив и упорен; в их головах рождаются столь затейливые прилады, что позволяют видеть сквозь тело – и от этого взора никуда не деться, не спрятаться. Те прилады пугают Гвыль – ей кажется, что они способны разглядеть даже её, как ни скрывайся, как ни кутайся в окружающее.

Гвыль только слезу внутрь положит – а люди окутыш вырежут. Но бывает и хуже; она знает – если начали точки рисовать на теле над окутышем – значит, жечь будут особой хищной приладой: и окутыш сгорит, и слеза в нём будет корчиться, медленно умирать.

А когда умирает слеза-дочь, Гвыли становится тягостно, словно частички своей лишилась.

Вон идёт по лестнице злой человек, снова спешит куда-то вверх. Гвыль поневоле отступает в сторону, она знает его – этот человек убил уже не один десяток её дочерей. Его рука тверда; он безжалостно отсекает окутыши острым блестящим ножом.

Гвыль злорадно скалится в спину человеку – тот не знает, что у него в требухе родился маленький окутыш. Он ещё совсем крохотный, но Гвыль подождёт, а отчего ж не подождать – окутыш увеличится и она спрячет туда слезу. Эта мысль неожиданно приносит ей какое-то особое удовлетворение.

Человек убегает, и она тут же забывает о нём.



Гвыль ковыляет по коридорам. Ночью пусто, нет дневной суеты.

Она устала, и поэтому останавливается отдохнуть перед очередной ненавистной лестницей. Вдалеке коридор моет ночная уборщица – она одна из немногих, кто может видеть Гвыль, но ей нет никакого дела до Гвыли.

Гвыль громко вздыхает, не таясь – ведь никого нет, и можно не прятать звуки. Она стоит и тупо смотрит под ноги.

Надо уходить отсюда, менять место. Здесь становится плохо.

Гвыль плачет часто, но слёз уже стало меньше. На мгновение она задумывается – а что будет, если их не останется вовсе?

Наверное, тогда, без новых крох бессмертия, она умрёт.

Но эта мысль не тревожит. Люди боятся смерти, городят лестницы и отчаянно ползут вверх, пытаясь отыскать хоть какую-то причину своим страданиям. Гвыли проще – пускай её существование бессмысленно, но она твёрдо знает – сам мир смысла тоже не имеет. Гвыль – плоть от плоти его: была и есть.

А будет ли – то не её забота.