"Самая обычная история" - рассказ

Действительно, самая обычная история...

– Сатана вернулся!

Дети, игравшие на улице, гурьбой пронеслись в сторону причала. Детский крик застаёт развешивающую белье на улице Настю врасплох. Почему сегодня? Сегодня же только воскресенье?

Ее муж, Вадик, ходил матросом на речном буксире «Салтанов». Буксир был старый, пережил не один ремонт, поэтому нагло демонстрировал окружающим ржавые борта с отдельными участками сохранившейся старой краски неопределенного тёмного цвета. Название его на борту, множество раз подкрашенное, читалось плохо: букву «л» закрывало большое пятно ржавчины, последние две буквы вообще были практически не различимы, поэтому в поселке его называли исключительно «Сатана». Голос-гудок «Сатана» имел неожиданно басовитый, и, швартуясь, заполнял улицы тяжёлым и густым звуком.

Настя машинально продолжает вешать бельё. Да как же так, ведь Вадик должен был вернуться только во вторник! Ослабевшие пальцы плохо слушаются, и почерневшие деревянные прищепки так и норовят выскользнуть из рук.

Настя знает, что Вадик, как только окажется на берегу, обязательно напьётся со своими давними дружками. А потом заявится домой, разбудит их трёхлетнюю дочь, Маришку, снова закатит с пьяных глаз скандал, и, дай бог, просто успокоится и заснет. И тогда Насте не придётся следующую неделю стыдливо прикрывать синяки на лице, как это уже не раз случалось. И, отводя взгляд, придумывать неуклюжие оправдания о коварных дверных косяках, лишь бы не видеть неодобрительно поджатые губы соседки, тети Шуры.

Почти так всё и случилось.

Уже поздний вечер, Настя стоит на кухне, режет капусту. Нужно сварить обед на завтра, борщ, на который пойдёт последний тощий кусок мяса на косточке, как-то задобрить Вадика и выманить у него деньги за рейс: так, чтобы хватило на следующий месяц. И отложить хоть что-то на всякий случай.

В углу на пределе слышимости бубнит маленький старый телевизор – слов не разобрать, опять идёт какой-то фильм про красивых женщин, дорогие машины и просторные дома. Настя с детства воспринимала их как сказку, как что-то нереальное, существующее где-то там, далеко.

Она подносит руку ко рту. Нижняя губа сильно распухла, во рту солоноватый привкус, один из зубов немного шатается. Вадик ударил даже не кулаком – так, отмахнулся открытой ладонью – но Настя от удара неудачно отлетела на полуоткрытую дверь. Что ж, хоть врать тёте Шуре не придётся в этот раз.

Это неожиданно смешит ее. Настя улыбается и тут же охает от боли в разбитой губе. Капля крови из подсохшей было ранки падает на стол, и Настя тупо смотрит, как она растворяется в небольшой лужице воды, что натекла с вымытого капустного вилка. Красное плоское облачко неторопливо увеличивается, на глазах светлея и теряя чёткие границы.

Почему-то это зрелище завораживает Настю.

Из комнаты доносится невнятный шум. Выпивший Вадик всегда спит беспокойно, разговаривает, а иногда и отбивается от кого-то в пьяном сне.

Настя вздрагивает и испуганно замирает, прислушиваясь. Проходит пара минут. Тишина.

Она стоит, вцепившись в край стола. С трудом заставляет себя разжать руки, побелевшие пальцы слушаются неохотно. Так же внезапно накатывает чёрная тоска, хоть волком вой.

И Настя воет, но про себя, тихонько, зная, что сейчас брызнут колючие слезы и станет полегче. Главное, перетерпеть. Шуметь нельзя, нельзя разбудить ни Маришку в спальне, ни уж тем более Вадика.

«Поплачь, доча, и увидишь, как легче станет» – так говорила всегда ее мать, и гладила по голове. Она ушла год назад, умерла тихо и спокойно в стационаре, в райцентре.

Но слёзы почему-то в этот раз не приходят. Настя берёт нож и продолжает нарезать капусту, чтобы отвлечься, хоть чем-то занять руки.

Из комнаты опять доносится звук. Настя снова замирает ненадолго и потом медленно идёт, почти крадётся в комнату, аккуратно переставляя босые ноги. Она уже давно выучила, как пройти так, чтобы не скрипнула ни одна доска в старом полу.

Вадик спит на диване. Голова запрокинута, правая рука свисает до пола. Рот приоткрыт во сне, лицо опухшее, красное, словно незнакомая маска. На шее у Вадика толстая вена, видно, как она быстро пульсирует. Настя замечает, что она сокращается в такт с ударами ее собственного сердца, которые гулко отдаются в ушах. Она неожиданно для себя протягивает к шее Вадика руку и непонимающе смотрит на нож, все ещё зажатый в ладони.

Один удар и всё. Не надо будет судорожно считать дни до возвращения «Сатаны», не нужно будет спать вполглаза, вздрагивая от страха за себя и Маришку. И этот чужой человек, лицом так похожий на старого Вадика, навсегда исчезнет из ее жизни.

Настя почти касается кончиком ножа кожи на шее. Её сердце уже не просто стучит, а словно грохочет, да так, что уши закладывает. Настя сглатывает тягучую слюну и скалится.

И тут же боль в разбитой губе отрезвляет её. Она отдёргивает нож, и испуганно приседает рядом с диваном, стараясь не задеть свисающую руку Вадика.

Ладонь у него здоровая, кожа грубая, шершавая, пятна машинного масла, кажется, въелись в неё на всю жизнь. Настя смотрит на руку целую минуту, а то и две, пытается успокоиться. Отчаянно не хватает воздуха, но дыхание всё никак не восстанавливается.

Она всхлипывает без слез, и тут ей в голову приходит ясная и очень простая мысль.

Небольшой порез себе, вложить нож Вадику в ладонь и всё – это серьёзно, не отвертится. Их уже посещал участковый – тётя Шура как-то не вытерпела. Участковый тогда, что называется, провёл беседу с Вадиком, а Вадик после весьма горячо побеседовал с Настей.
А сейчас – один порез, и вот она – свобода.

Настя неожиданно для самой себя успокаивается. Она встает и задирает свою застиранную домашнюю футболку. Живот подрагивает, кожа слегка влажная от пота.

Где сделать порез? Наверное, сбоку, будет выглядеть естественно. Как будто муж махнул ножом, а она в самый последний момент сумела отстраниться. Где-то внутри Насти зарождаются сомнения, но она отмахивается от них, как от чего-то несущественного – у нее есть план, в кои-то веки ясный и понятный план.

Настя оттягивает кожу на боку левой рукой и, задержав дыхание, резким движением проводит по ней ножом.

Ножи в доме тупые. Даже овощи не столько режут, сколько мнут. В руке у Насти самый острый из всех, старый, лезвие от постоянных заточек уже уменьшилось по всей длине почти наполовину. Но мягкую кожу и он резать не хочет.

Настя морщится от досады, она чувствует себя обманутой, словно ее в одночасье лишили чего-то важного. Суетливыми движениями она вертит нож в руках.

Кончик у ножа острый, Настя при разделке курицы легко протыкает им всю тушку. Не порезать, а аккуратно загнать лезвие под кожу? Так будет выглядеть даже ещё натуральнее.

Настя решительно прокалывает кожу, видит выступившую кровь и тут же руку как будто сковывает невидимыми тисками. Нужно аккуратно, потихоньку, не усердствуя, завести нож хотя бы на несколько сантиметров, рядом с поверхностью, не углубляясь. Как с курицей, ничего сложного.

Но рука не слушается. Настя снова начинает задыхаться, ненавидя себя за трусость. Она вытирает вспотевший лоб.

Вадик неожиданно громко всхрапывает на диване, и мысли в голове начинают метаться потревоженными птицами. Насте кажется, что время на исходе, если не сделать что-нибудь прямо сейчас, немедленно, то всё так и останется. Навсегда.

Она бросается к шкафу, уже не обращая внимания на шум, упирает ручку ножа в стенку, придерживая его рукой, и изо всех сил, пока не ушла решимость, налегает правым боком на лезвие.

Настя стоит, замерев на несколько долгих секунд, прислушивается к себе. Но боли нет. Она отстраняется от шкафа.

Ручка ножа торчит под углом. Лезвие ушло почти на всю длину чуть ниже ребра, а нож совсем не короткий. Настя подрагивающей рукой инстинктивно тянет нож из раны, он идёт сначала с трудом, словно зажатый чем-то, а потом внезапно легко сдаётся и выскальзывает из живота. Ранка небольшая, аккуратная, но из неё, прямо на глазах у Насти сильными толчками начинает пробиваться кровь.

Настя роняет нож на пол, он откатывается почти под руку Вадику. Она как-то мимолётно вспоминает, что надо бы сжать ручку ладонью мужа, оставить отпечатки, но тут же забывает об этом.

Нужно зажать рану. Она стаскивает футболку, сворачивает её и прижимает к животу. В голове почему-то становится очень жарко, так, словно пахнуло перегретым воздухом из открытой духовки.

Такой же жар зарождается и в животе. Настя пытается сделать шаг, но ноги неожиданно подводят её, становятся ватными, непослушными, и она мягко оседает на пол.

Футболка вся в крови, ткань промокла почти полностью. Но Настя этого уже не видит. Она закрывает глаза, в голове шумит.

Перед ней знакомое мамино лицо. «Поплачь, доча» – шепчет она, и слёзы наконец-то прорываются у Насти из глаз – горячие, но такие желанные.

Сейчас станет легче. Нужно только немного потерпеть – как обычно. И Настя тихо соскальзывает в темноту.

Поселок уже спит. Лишь на пристани, рядом с разгружающейся баржей победно ревёт проходящий техобслуживание «Сатана».