"Осколок" - рассказ

Чуть-чуть про воспоминания, чуть-чуть про детство, чуть-чуть про одиночество.

Память – странная штука.

Случись что примечательное, и тебе кажется, что это событие уж точно останется в голове навсегда, не потухнет и не померкнет. Но проходит день, неделя, месяц – и где тот яркий образ, где то ощущение целостности воспоминания? Нет его, всё размылось, стало блеклым и неважным, обыденным, как и тысячу раз до этого. А что-то мелочное, пустое запросто поселится в памяти навсегда, и сколько не пытайся забыть, сколько не пытайся изгнать его, – не выйдет.

Но бывает и по-другому.

Я смотрю в окно. Скоро вечер, над городом тяжело висят тучи, грузные и неповоротливые. Кажется, только тронь их, и улицы тут же запорошит белым пухом, как из разошедшейся по шву подушки. Каких-нибудь полчаса и стемнеет, зажгутся фонари и подсветятся окна стоящих рядом панельных домов. В некоторых из них зажгутся гирлянды, где-то суетливо мигая, а где-то неторопливо перетекая из одного цвета в другой. Каждое окно – отдельный мир, пусть и населяют его всего лишь несколько людей, со своими радостями и бедами, мыслями, воспоминаниями и надеждами.

Пластиковое окно приоткрыто. Я жадно глотаю обжигающий зимний воздух, и тут же долго выдыхаю его, приблизив голову к створке. Облачко пара вырывается на улицу, и я понимаю, что похож на бросающего курильщика, что тайком от семьи добивает очередную последнюю сигарету.

– Матвей! Сгоняй в магазин, купи хлеба на вечер! – это соседка ниже этажом орёт сыну на улице. Я нахожу взглядом тёмную фигурку. Матвей задирает голову вверх, лицо – белое пятно, не разглядеть.

– А деньги? – вместо ответа во двор летит черный пакет, звякает об асфальт. Или ключи, или мелочь для весу.

– И банку кукурузы ещё, я салат сделаю! Только быстрее давай!

А я уже не здесь. Память услужливо подсовывает спрятанное сокровище, яркий алмаз среди тусклых осколков воспоминаний.

Середина лета. Мне десять лет или около того, и я, как обычно на каникулах, живу на даче, с бабушкой.

Машка живет тут же, через две улицы. Родители её сейчас в отпуске, и мы почти всё время проводим вместе, то у неё, то у меня на участке. Либо у озера – мелкого искусственного водоема на окраине садоводческого товарищества. Либо на стихийно возникшей мусорке, неподалеку, в подлеске, где попадается так много интересных вещей. Либо… да мало ли замечательных мест, что в десять лет так и манят двух любопытных детей?

А ещё рядом есть колхозные поля, бесконечные по сравнению с крошечными дачными участками. В этом году они засеяны кормовой кукурузой, она вымахала здоровая, высокая, уж точно больше нашего роста. И если зайти на пару десятков метров вглубь поля, то ты словно оказываешься в волшебном кукурузном лесу, окруженный со всех сторон шепчущими на ветру стеблями. Ходить сюда запрещено, но когда и кого это останавливало?

У нас есть здесь своё тайное место. От угла поля нужно отсчитать ровно сто рядов, нырнуть в зелёное море и идти вдоль шеренги стеблей, пока не встретишь небольшой белый камень. Оттуда повернуть направо, и двигаясь строго под прямым углом к рядам кукурузы, ты наконец-то попадаешь на крохотную полянку. Её мы сделали с Машкой, безжалостно вырвав стебли в небольшом радиусе и побросав их тут же, где они, подсохнув, превратились в импровизированную подстилку. В углу есть маленький шалашик, опять же из кукурузных стеблей – мы даже не стали вырывать их, просто согнули и связали сверху, как вигвам.

А ещё посередине этой полянки есть место для костра. Кривой очаг из нескольких булыжников – предмет моей гордости, я натаскал камней и сложил его сам, втайне от Машки, чтобы потом небрежно показать ей. Там мы варим кукурузу, в небольшой старой алюминиевой кастрюльке, что я стащил из бабушкиного сарая. Початки ещё не вызрели, зерна мягкие, белые, только-только сформировавшиеся, но почему-то всё равно удивительно вкусные.

Но сегодня не до кукурузы. Сегодня Машка варит суп.

«Запоминай», – говорит она, делая строгое лицо, – «две куриные ножки кидаем в холодную воду и ждём, пока закипит».

Ножки сегодня – две кукурузные кочерыжки. Воду мы храним в шалаше, натаскав и заполнив с десяток водочных бутылок с закручивающимися крышками.

Мы ждём. Костер потрескивает, пламя облизывает закопченную кастрюльку. Машка время от времени снимает крышку и сосредоточенно смотрит на воду, забавно шевелит губами, словно проговаривая что-то про себя. Крышка хоть и горячая, но в ручку для удобства вставлена почерневшая винная пробка.

«Только закипело – обязательно надо снять пенку, чтобы бульон был чистый», – Машка хмурит брови и сосредоточенно орудует здоровой ложкой из нержавейки, в которой мы ещё на прошлой неделе отливали расплавленный свинец. Не для рыбалки –просто так, чтобы получились блестящие тяжелые кругляши, что так ловко ложатся в ладонь.

«И варим минуток двадцать на небольшом огне».

Огонь у нас хм… одинаковый, не тушить же костер в самом деле. Машка недовольно смотрит на меня, я пожимаю плечами. Она отворачивается, поджимает губы и начинает раздражённо постукивать ложкой по краю кастрюльки.

Я понимаю, что Машка пытается копировать свою мать, строгую тётю Любу. Получается это у неё плохо, её мать – женщина дородная, а Машка худая, длинная, да и голос совсем не похож. Но я подхватываю игру, сажусь и достаю воображаемую газету, отодвигая её от глаз на длину вытянутой руку. Время от времени я перевожу взгляд на Машку, встряхиваю газету и неодобрительно откашливаюсь, смотря на ту поверх несуществующих очков.

Я – дядя Витя, Машкин отец.

Машка пытается сохранить серьёзный вид, но не справляется, прыскает и начинает смеяться. Я упорно держусь, и от этого ее разбирает ещё больше.

«Теперь закидываем мелко порезанную морковку и картошку и варим до готовности, пока овощи не станут мягкими», – Машка, пытаясь успокоиться, продолжает проговаривать свои действия. Стараясь не улыбаться, она смешно морщит нос, и тут не выдерживаю уже я.

Картошка и морковка у нас настоящие, прямо с грядки. Я упорно кромсал их до «мелко порезанного» состояния тупым перочинным ножиком, пока закипала вода.

«Солим, перчим по вкусу», – перца у нас нет, а соль для варёной кукурузы мы храним тут же, в коричневой баночке из-под детских витаминок.

«И наконец – вермишелька!», – Машка очень смешно говорит это слово, буква «ш» выходит у нее мягкая, округлая, почти скатываясь в «с».

«Вермисэлька», – повторяю я непохоже и Машка снова хохочет.

В качестве «вермисэльки» идут сухие сосновые иголки, Машка запаслась заранее.

«Пять минут и готово, добавить зелень – мелко покрошить петрушку и укроп, закрыть крышкой, снять с огня и дать настояться», – быстро тараторит она заученную фразу.

Наш суп остывает рядом с костром, а мы лежим на спине и смотрим в небо. Солнце слепит глаза, не слышно ничего, кроме потрескивающих угольков, редкие белые облака видны отчётливо, резко. Внезапно меня накрывает приступ беспричинной радости, я тону в ощущении счастья и безмятежности, когда весь мир сужается до крохотного «здесь и сейчас», а впереди – вся жизнь и обязательно что-то хорошее.

Этот миг безумно хочется продлить, сохранить навсегда в памяти в мельчайших подробностях.

Я моргаю.

На улице где-то совсем рядом бахает петарда, и припаркованные во дворе машины начинают однообразно вторить ей звуками сработавшей сигнализации. Я протираю запотевшее окно, закрываю его и иду в комнату.

После того лета Машка вместе с родителями переехала в другой город. В следующий раз я встречу её, уже будучи на последнем курсе института, и узнаю, только когда она засмеётся, смешно сморщив нос.

Точь-в-точь как в детстве.

Оказалось, она вернулась с семьей в наш город ещё пять лет назад. Мы одногодки, учились в одном институте, но почему-то встретились только в самом конце.

Через год она станет моей женой.

Конечно же, я рассказывал ей про тот день из нашего детства. Машка смеялась и утверждала, что ничего такого не помнит и вообще, я фантазёр и этого никогда не было.

Но я помню. Я помню, Маш.

В комнате я подхожу к шкафу и беру с пыльной полки твою фотографию в тонкой деревянной рамочке. На ней сквозь черты постаревшей женщины на меня глядит всё та же Машка, молоденькая студентка, что заливисто хохотала над моими глупыми шутками.

В правом углу фотографии – черная полоска с неуместной позолотой. Зачем её вообще добавляют? Хуже этого только затасканное «помним-скорбим».

Фотография стоит уже полтора года, я так и не нашёл в себе сил убрать ее. Вроде бы, есть какое-то поверье о том, что нельзя хранить прощальные фотографии. Но мне всё равно.

Рамочка тоже пыльная, я пытаюсь протереть ее второй рукой, но неуклюжие замерзшие пальцы подводят. Портрет выскальзывает, громко падает плашмя на ламинат, и осколки стекла резво разлетаются по всей комнате.

Я вздыхаю, поднимаю фотографию, отряхиваю её, кладу на стол и иду на кухню за веником.

Главное – собрать все осколки. А за новой рамочкой я схожу сразу после праздников, когда город очнётся от новогодней спячки. Будет повод выйти за пределы привычного круга дом-магазин-дом.

На Новый год звонила дочь, поздравляла с праздником, переживала, как я тут один. Они давно уехали в столицу. Сколько же я не видел внука? Я начинаю перебирать даты в голове, и тут же останавливаюсь. Вот я дурень, правильно, как раз полтора года и прошло.

Уже полтора года.

Я прихожу на кухню. Снова забыл, зачем. Приходится возвращаться в комнату.

Точно. Осколки, веник. Желания возиться с уборкой никакого. Машка смотрит со стола укоризненно.

Я потом все уберу, Маш. Обещаю.

Опять иду на кухню. Время ужина, нужно поесть; соседский Матвей где-то внизу наверняка уже доедает свою порцию салата с кукурузой. В холодильнике есть баночка холодца. Магазинный, он вроде и ничего так, но как будто какой-то ненастоящий.

На кухне тускло. Надо бы заменить лампочку, в лампе всего две, одна давно сгорела. Пытаюсь вспомнить, когда это произошло, но память подводит.

Я решительно открываю морозилку и достаю замороженную подложку куриной голени.

«Запоминай – две куриные ножки кидаем в холодную воду и ждём, пока закипит».

Я помню, Маш. Я всё отлично помню.

Не переживай. Я справлюсь.