Староста

Владимир Григорьевич знал, что, ударь он этого мерзавца Хотина, — всё, прощай, карьера. Прощай, любимый кабинет физики с окнами на стадион. Химичка Верочка, прощай — с ее безумно вкусной шарлоткой, мягким диванчиком в лаборантской и родинкой над пухлыми губками. Всего секунда радости — и прощай, двадцать лет стажа. Прощай, репутация.

Но как не врезать этому и другим засранцам? Как не поднять руку на того, кто, прикрываясь мамами, папами и обществом, посреди урока посылает тебя в такие мрачные вселенные, о которых даже древние боги не слыхивали? А общество не простит, если учитель ударит ребенка. Пусть даже ребенок выше учителя на голову и шире в плечах. Общество пережует учителя и выплюнет как кусок недоваренного мяса, а ученику всё простят.

Владимир Григорьевич знал, что проще перевестись. Может, где-то в мире есть такой класс, где дети готовы учиться, а не испытывать терпение преподавателя. Наверняка есть. Он зашел в кабинет директора, полный решимости, но не успел произнести и слова.

— Володь, тут такое дело… — опередил его директор. — Завтра новенькая ученица придет к тебе в класс.

— И? — не понял физик. Он сжимал в руках заявление и собирался сказать, что ему плевать.

— Ох-ох-ох, Владимир Григорич… Тут полный абзац, — директор протер очки и от волнения хлебнул воды из цветочной вазы, — девиантное поведение, неоправданная агрессия, разряд по рукопашному бою…

— Опять хулиганье подсовываете? Вам Хотина с дружками мало? Пожалейте учителей.

— Хотин… Да что там Хотин! — нервно хихикнул директор. — Нет, это другой уровень, Вова. Девочка в прошлом году выбила выпускнику сразу три зуба перед главной фотосессией. А она тогда, на минуточку, в седьмом классе была. Держала в страхе всех. Авторитетом давит так, что в предыдущей школе дополнительного охранника нанимали для нее. Крупная, удар поставленный, точный. Это тебе не наша клоунада — с телефонами и жалобами мамам и папам, а настоящий, прожженный хулиган.

— А семья?

— Да в том-то и дело. Многодетные. Отец лежачий. Мать то с детьми и мужем возится, то на работе пропадает. Девочка в роли мужика дома. Сама документы принесла. Так просто ее не выгонишь… Ну почему именно в наш зверинец, а? —директор жалобно посмотрел на Владимира Григорьевича. — А ты что принес?

— Да так, ничего, — физик скомкал листок. — Авторитетом, говоришь, давит?

— Еще как. Сейчас в кресле моего секретаря сидит, а ту отправила в магазин за сигаретами.

— Так это новая ученица? — вспомнил физик «секретаршу» мимо которой прошел в кабинет. — А я подумал, ты телохранителя нанял.

— Прости меня, Володь, руки связаны.

— Должен будешь… В принципе, у меня только что родилась одна идея.

— Хорошая? — просиял директор.

— Пока не знаю, — нахмурился физик. — Надо срочно созвать педсовет.

— Как срочно?

— Прямо сейчас.

***

Катю Чернову нельзя было не уважать. Владимир Григорьевич это почувствовал, когда девочка протянула ему руку вместо приветствия и сжала так, что физик на месяц стал левшой. Но вместо того чтобы окончательно упасть духом, преподаватель пошел иным путем.

— Будешь старостой класса, — сказал он сразу после знакомства, — вторым человеком после меня. Дисциплина в классе, все собрания, любая организация — на тебе.

— С какого перепугу? Оно мне надо?

— Указ директора школы.

— Да плевать мне на вашего директора. Я новенькая, — напомнила Чернова.

— Да. Это такой специальный указ. Для новеньких, — физик чувствовал, что врет плохо, но продолжал: — У старосты множество преимуществ: свободный доступ в спортзал — сможешь в любой момент прийти и выпустить пар: грушу поколотить, козлами пошвыряться, канат порвать, если настроения не будет. В столовой — усиленное бесплатное питание, можно даже часть еды домой забирать.

Тут физик заметил, что в пустом взгляде девочки блеснул огонек любопытства.

— Мне это неинтересно, — брякнула Чернова.

— А что же тебе интересно?

— Мать хочет, чтобы я школу закончила. А работать не разрешает, хотя я иногда все равно хожу на склад машины разгружать.

— За это не переживай, — тут физик начал импровизировать, — старосте открыт неограниченный доступ к дополнительным занятиям. Учителя бесплатно будут с тобой заниматься по проблемным предметам. Закончишь и даже, может, поступишь в колледж. Если ты, конечно, готова следить за порядком и при этом сама не будешь нарушать дисциплину.

Девочка задумалась. А может просто ей стало скучно.

— Я смогу сразу тройную порцию на обеде брать? — спросила она наконец.

— Сможешь, — пообещал физик, решив, что готов жертвовать хоть собственной порцией.

***

Чернову можно было не представлять. Когда она зашла, класс машинально встал. Следом зашел физик, и класс тут же сел.

— Это, случайно, не ваш муженек? — ехидно прошипел кто-то с задних рядов, когда физик все же представил новенькую. По классу покатилась сдержанная, но довольная волна смешков.

— Вот такой у нас юморной класс, — робко улыбнулся физик, глядя в немигающие глаза Кати, и с облегчением подумал, что Хотин, слава богу, на больничном. — А Катя, между прочим, будет нашим новым старостой.

— Чего-о-о? — класс взревел. — Эта Квазиморда?

— По-слу-шай-те! — Владимир Григорьевич безуспешно пытался перекричать шум, но ничего не выходило, и он начал сдаваться. — Катя, садись вот...

Но Катя уже садилась. Рядом с тем самым остряком, мягко придвинув его к батарее. Бóльшая часть ее веса пришлась на соседа по парте — того, кто смеялся громче всех. Она приземлилась ему на колени, и пацан теперь лишь судорожно хватал ртом воздух. А Катя перевела взгляд на его друга-шутника.

— Чего смотришь? — буркнул тот с натужной бравадой, но Катя не ответила. Просто смотрела. — Отвали, Квазиморда!

Катя не двигалась. Только ее ноздри раздувались как паруса бригантины. Наконец шутник отвернулся и замолк. Под аккомпанемент перешептываний начался урок.

Тонкий слух, идеальное периферическое зрение, острый нюх — в прошлой жизни Катя определенно жила среди волков, а может, и в этой несколько лет провела в стае. Через сорок минут она уже четко видела психологический портрет всего класса. Она знала, кто неформальный лидер, кто подражатель, изгой и приспособленец. В целом Кате это было неважно. Ей не надо было, чтобы коллектив ее принял. Важно было, чтобы Катя приняла коллектив, и дети это усвоили быстро.

Первым делом Катя нашла главный кружок хулиганов и распустила его, зайдя в мужской туалет, где те курили, пили энергетики и громко матерились. Только потом она узнала, что это были трудовик, физрук и завхоз, но на настоящих хулиганов это подействовало как нужно.

Было несколько попыток среди девочек высмеять Катину внешность и задавить ее морально.

— На такого крокодила даже слепой не поведется, — шутили они в спину однокласснице.

Но Чернова не переживала. Все главные красавцы школы теперь носили ее портфель по очереди и ждали после уроков, выстроившись в ряд. Катя умела давить на разные точки, в том числе болевые.

Звонок отныне звучал не для учителя, а для Кати. Если Катя не понимала задачу, ее тут же объясняли все: от учителя до последнего двоечника, лишь бы девочка позволила им уйти на перемену или домой. На уроках отныне царила тишина, пропали выкрики с места. Иногда Катя приходила в школу после ночной смены на складе и спала на первых занятиях. Учителя в такие дни вели занятия шепотом. Вечерами с ней занимались лучшие педагоги. Порядок Катя навела быстро, но выпустить ее хотели еще быстрее. Уж больно всех напрягало, что Катин авторитет распространялся как грипп, а вакцины не было. Она уже ходила пить кофе в учительскую и стреляла сигареты у замдиректора.

А потом с больничного вернулся главный скандалист Сережа Хотин — сын судьи. Никаких нововведений и изменений он не признавал, учителей по-прежнему считал отбросами, а на любые угрозы в свой адрес доставал телефон и начинал снимать, грозясь увольнениями и судами.

Катя в этот день задержалась. Утром ей предложили подработку на фасовке щебня, и она не могла отказаться. Пришла староста лишь к середине третьего урока. Это была физика, и Хотин уже вовсю изгалялся, посылая Владимира Григорьевича на три буквы.

— А вы че такие тухлые? — оглянулся он на одноклассников после очередной «шутки» и не услышал смеха. — Пока меня не было, все ссыкливыми стали?

Но на него никто не смотрел. Все внимание класса было приковано к Кате, появившейся в дверях. Она молча вошла, села на первое попавшееся место, которое ей тут же освободили и, достав свой собственный журнал, начала заполнять.

— Это чё за чупакабра? — хохотнул Хотин.

Его толкнули локтем и предложили заткнуться, но парень и не думал молчать. За время больничного он жутко соскучился по веселью.

— Бронтозавр, ты кабинетом не ошиблась? Швабры в другом месте хранят, — школьник громко засмеялся, но его снова никто не поддержал.

Закончив писать, Катя встала и пошла к Хотину, который сидел в дальнем углу класса. Парты на ее пути раздвинулись.

— После уроков один на один в спортзале, — сказала она, наклонившись к Хотину и обдав его своим крепким дыханием, а затем вернулась на место. Парты сдвинулись обратно, урок продолжился уже в тишине.

Ошеломленный Хотин не знал, что сказать. Это не учитель — ей не пригрозишь увольнением. И это не парень. Против девчонки не пойдешь толпой — засмеют, начнут снимать на телефоны, станешь звездой интернета. Оставалось только одно: прийти и надавать подзатыльников этой дурочке, чтобы знала свое место. Тем более вызов был публичным. Хотин уже представлял, как она будет умолять о пощаде перед всей школой.

К концу дня слух о встрече в спортзале облетел все этажи. Первое, что удивило Хотина, — Катя открыла зал собственным ключом. Второе — она была в спортивной форме. Третье — у старосты имелся свой секундант, главный красавец школы, одиннадцатиклассник Тимофеев. Когда все трое зашли в зал, балкон был уже забит зрителями: там были все — от первоклашек, свисавших с перил, до старшеклассников.

— Куда тебя бить? — громко и смело крикнул Хотин, когда они с Катей прошли в центр зала. Его неокрепший голосок эхом разлетелся по помещению.

— Бить? Ты что, бьешь девочек? — пробасила Катя так, что у Хотина вспотел затылок. — Давай на пол, играем в «лесенку». Проигравший извиняется перед всей школой, — не дожидаясь ответа, Катя опустилась на пол и сделала отжимание. — Твоя очередь.

Хотин думал, что это шутка, и заливисто рассмеялся, но никто его не поддержал. Вся школа наблюдала за парнем и ждала, пока тот примет вызов.

— Прикалываешься, что ли? Не буду я отжиматься!

Катя молча ждала. Весь спортзал ждал.

— Да хрен с вами! — его голос дрогнул. — Я на дзюдо ходил, мы там по двести раз на разминке отжимались!

Он плюхнулся на пол и, пыхтя, сделал два быстрых небрежных отжимания.

Катя, не торопясь, сделала три.

Хотин — четыре.

Катя — пять.

Хотин — три, его руки дрогнули.

Катя — шесть.

Хотин, кряхтя, выдавил из себя два. Затем встал на ноги и, издав рев бешеной обезьяны, попытался ударить Катю, но та увернулась, и парень промахнулся. Запутавшись в собственных ногах, он полетел на пол. Толпа начала было смеяться, но Катя подняла голову и обвела взглядом зал. Смех стих как по команде.

Матерясь и обещая отчислить всю школу, Хотин в слезах побежал прочь.

Через пару дней родители забрали документы и перевели Сережу в другое учреждение, где тот начал снова чувствовать себя вольготно. Правда, недолго. Опыт со старостами быстро подхватили другие школы города. Резко стали расти в цене трудные подростки и настоящие хулиганы — ну те, что за словом в карман не лезут и за телефоном тоже.

Катя доучилась до девятого класса и хотела уйти в строительный колледж, но ей предложили остаться еще на два года и попробовать поступить в институт. В конце концов, Кате Черновой нужно было найти подходящую замену или хотя бы подождать, пока подрастет ее сестренка Оля, что училась в третьем классе и ходила на бокс.

Александр Райн
p.s. всегда очень приятно видеть читателей с ЯП на мои литературных концертах Надеюсь, что будем видеться чаще!