Как мало мы знаем…

Тварь медленно подплывала к сидящей в песочнице девчушке лет четырех, которая, сосредоточенно сопя, разравнивала совком «свежеиспеченный» кулич. Черная, ощетинившаяся иглами, она вытягивала щупальца к светловолосой головке ничего не подозревающего ребенка.

«Пожиратели счастья» - так он окрестил их для себя.

«Нет!» - метнувшись к песочнице, он вытянул руки над головой девчушки, и крепко ухватил мерзкое создание. Тут же в мозг разъяренными шершнями впилась тысяча раскаленных лезвий, сердце стиснули колючие тиски. В глаза хлынула темнота.

«Больно… мама… как больно…».

Тварь яростно извивалась, и дергалась, пытаясь высвободиться.

«Терпеть… только терпеть… больно…»

Боль казалась невыносимой.

Но и монстр стал слабеть – попытки вырваться стали более вялыми, темное создание начало терять форму, щупальца и иголки отваливались, и растворялись в воздухе.

Девчушка громко заревела.

Сидящая на скамейке мать девочки оторвалась от книжки, взглянула на дочь, и ахнула.
Над дочерью стоял толстый парень – в спортивных рейтузах, натянутых до самой груди, клетчатой рубашке, и нелепой ярко-желтой панамке. Раскосые глаза, маленькая голова с редкими волосами, скошенный затылок, толстые губы – люди поневоле узнают тех, кто болен синдромом Дауна. Парень стоял, протянув руки над девчушкой, и что-то мычал.

- Эй! – девушка подскочила к умственно отсталому, и вцепилась в рукав. – Ну-ка! Ты чего!

Даун стоял как вкопанный. Лицо перекошено, подрагивающие веки прикрыты, с уголка губ стекает слюна.

«Сейчас… немного… пожалуйста… пожалуйста…»

Тварь конвульсивно забилась, и окончательно рассыпалась.

- Ты, идиот! – истерически заверещала мать. – Оставь ее в покое!

Вокруг стали собираться люди.

- Что случилось?

- Да вот, дебил этот, пристал к девчушке!

В толпе раздались гневные выкрики. Вперед протиснулся крепко сбитый мужчина. Схватив парня за шиворот, он дернул его на себя и с силой ударил по уху:

- Так понятнее, неразумный?

Толпа одобрительно загудела:

- Вот так!

- Хрен их поймешь, идиотов этих!

- В психушках своих пусть сидят, кто им вообще по улицам ходить разрешает!

Парень поднял глаза, и медленно оглядел окруживших его людей. Потом тихонько промычал что-то, развернулся, и, сгорбившись, стал уходить, слегка подволакивая ноги.

Через некоторое время он обернулся. Толпа расходилась. Светловолосая девчушка счастливо смеялась – мама, что-то приговаривая, подкидывала ее руками в воздух. Он улыбнулся, и пошаркал дальше. Рука непроизвольно прижалась к сердцу.

«Больно… как-же, все-таки, больно… ничего… потерпеть…просто немного потерпеть…»

© Kamsky

Навел на это крео один случай из жизни, свидетелем которого я был в детстве, и помню до сих пор.
Мне лет восемь – я ехал в автобусе, с мамой и сестренкой. Сестричка – трехлетнее чудесное создание, с двумя русыми косичками.
Напротив нас сидит парень, лет шестнадцати. Умственно отсталый. И видно, что ему так искренне моя сестренка нравится – улыбается до ушей, что-то неразборчивое мычит ласково.
Рядом с парнем сидел мужик, видимо недовольный всем на свете. Ну, и он грубо говорит у/о-му – типа, чего здесь размычался, сиди тихо, б****.
Парень сразу ощерился на мужика (мужик - в два раза крупнее), и вытащил из-за пазухи детский пластмассовый кинжал. Нелепый пластмассовый кинжал, с какими бегают дети 4-5 лет, когда играют в рыцарей.
Мужик в ответ на это взбеленился, схватил несчастного, и на остановке вышвырнул в дверь. Да так, что тот кубарем покатился.
И многие пассажиры автобуса одобрительно отнеслись к этому.
А у меня перед глазами стоит картинка – автобус отъезжает, и в окно видно, как встает с земли этот парень – весь грязный, всеми отвергнутый, брошенный, одинокий, ни кем не любимый.
И мне его было очень, очень жалко…