«Семён Семёныч!» — эту фразу знает каждый. А то, что он вытворял на Ил-2, не знал почти никто

4 фото via

Июль 1944 года. Шестёрка наших штурмовиков выходит из атаки. Рядом — несколько истребителей прикрытия. И тут сверху, из облаков, на них сваливаются тридцать две вражеские машины. Тридцать две против шестерых.

Бортстрелок Вася Виниченко кричит: «Фоккеры заходят в хвост!» Командир экипажа уводит штурмовик к самым макушкам сосен — пять метров над лесом, не больше. Рыскает, крутится, не даёт зайти в хвост.

И вдруг в шлемофоне — радостный крик Виниченко: «Ура! Подбил гада! Смотри, командир, вон пошёл вперёд!»


Через минуту их машина врежется в чащу. Пилот очнётся среди искореженного металла, проведёт ладонью по лицу — кровь, выбитые зубы. Но живой. И стрелок цел. И вражеский истребитель чадит за деревьями.

Пилота этого звали Владимир Гуляев. Спустя много лет вся огромная страна будет знать его как милиционера Володю из гайдаевской комедии. «Семён Семёныч!» — эту фразу до сих пор помнят миллионы. И почти никто из этих миллионов не догадывался, что перед ними — лётчик-штурмовик, прошедший такое, что в сценарий не впишешь.

Откуда он взялся

Свердловск, семья военного. Папа — подполковник, замполит авиашколы. Мальчик бредил небом с пелёнок. В десять уже кропал стихи про самолёты. В пятнадцать попал в аэроклуб. В шестнадцать, когда началась большая война, пошёл слесарем в мастерскую при аэродроме. А весной сорок второго стал учлётом той самой школы, где служил отец. Выпустился с отличием.

В действующей армии попал в 826-й полк 335-й штурмовой дивизии. Его рабочей лошадкой стал Ил-2 — тяжёлый, угловатый, собранный вокруг бронекоробки. Пули и осколки ему были нипочём, а вот прямое попадание снаряда — смерть. Штурмовики работали с бреющего, под плотным зенитным огнём. Статистика тех лет: почти восемь тысяч пилотов этих машин не вернулись с заданий. Гуляев поднимался в воздух шесть десятков раз.

В документах о нём говорили коротко и весомо: «Смел, решителен, умел. Каждый вылет расходует боекомплект полностью, сея смерть среди оккупантов».

Та схватка

В том бою наши потеряли четыре штурмовика и три истребителя. Один экипаж выбрался к своим только через сутки. Немцы недосчитались восьми машин.

Гуляев сумел посадить подбитый Ил-2 с заглохшим мотором на кроны деревьев — они смягчили удар. Когда очнулся, вокруг были обломки. Лицо разбито, выбито несколько зубов.

Из полевого лазарета его отправили в Москву. Столичные врачи осмотрели и выписали документ: «Разрешены полёты исключительно на лёгких типах». Для двадцатилетнего парня это означало одно — с Ил-2 покончено.

Он вернулся в часть и убрал справку подальше. Но на очередной медкомиссии всё вскрылось. Гуляева перевели на По-2 — маленький связной биплан. Тихий, беззащитный, не для атаки.

Он забрасывал начальство рапортами. Обивал пороги врачебных кабинетов. Упрашивал, доказывал, требовал новой комиссии. И в марте 1945-го добился. Ему позволили сесть в кабину штурмовика. В свои неполные двадцать один он уже считался «дедом» — таких лётчиков ценили и понимали: если уж так рвётся обратно — значит, без неба не может.


«Молодец! Давай ещё заходик!»

Уже над Восточной Пруссией, весной победного года, приключился эпизод, который Гуляев позже описал в своей повести «В воздухе "илы"».

Во время штурмовки вражеской колонны он заметил в поле замаскированную зенитную батарею крупного калибра. Не размышляя, направил машину вниз. Ударил из пушек и пулемётов, сбросил бомбовый запас. Из крутого пике вышел над самой землёй — перегрузки были такие, что машина захрустела.

И тут в наушниках раздался чей-то голос с земли, со станции наведения: «Молодец! Молодец! Сделай ещё заход!»

Он развернулся и снова пошёл в атаку. Шестнадцать бомб легли прямо в цель. Орудийные стволы зарылись в землю. У уцелевших пушек — никакого движения.

Когда он приземлился на своём аэродроме, его встретил майор-инспектор из штаба. И заявил, что ни в какую батарею не верит, а младший лейтенант, по его мнению, просто струсил, бросил строй и потерял ориентировку. Гуляеву влепили выговор и посулили трибунал.

За своего пилота вступился комэск Фёдор Садчиков. Сказал: «Может, батарея и не наша цель была. Но он оттянул её огонь на себя и прикрыл группу. Я сам слышал, как какая-то станция без позывных просила сделать ещё заход».

Через час пришли наземные данные: батарея разбита полностью. Выговор остался в приказе, но Гуляев не переживал: «Да шут с ним, с этим выговором. Целая батарея крупного калибра того стоила».

Завершающая


День Победы и после

Войну он закончил с двумя орденами Красного Знамени и орденом Отечественной войны первой степени. Прошёл по Красной площади на Параде Победы. А в ноябре его уволили из армии — подвело здоровье. Двадцать три года.

Дальше — ВГИК, кино, десятки ролей. Тот самый шофёр Юра из «Весны на Заречной улице». Тот самый милиционер Володя из «Бриллиантовой руки». Зрители улыбались, глядя на него, — такой простой, обаятельный, с юмором. А он никогда не рассказывал, что было до кино. Не хвастался. Война осталась внутри.

Девятого мая он каждый год доставал награды, брал гитару и уходил к тем, с кем летал в одном строю. К тем, кто понимал без слов. Там он снова был лётчиком. Тем самым, что шестьдесят раз уходил в огонь и возвращался. Тем самым, что падал в лес с заглохшим двигателем. Тем самым, что спрятал врачебную справку и снова влез в кабину Ил-2.

Его не стало 3 ноября 1997 года. Ему было семьдесят три.

Остались фильмы. Осталась повесть. Осталась память.

И когда в следующий раз по телевизору покажут «Бриллиантовую руку» и милиционер Володя скажет своё знаменитое «Семён Семёныч!» — пожалуйста, вспомните на секунду, что этот улыбчивый человек прошёл ад. И он один из тех, кому мы сегодня обязаны всем.


Вот такая история...