32
Суета суётВырубился свет.
Компьютер не просто выдохнул — он издал предсмертный хрип астматика, дёрнулся в последний раз и затих. В мониторе погасло отражение Артёма, и мир сузился до размеров клетушки, пропахшей засохшей лапшой и гниющими идеями.
— Вот чёрт, — сказал Артём пустоте.
Пустота понимающе промолчала. Она тут давно жила, эта пустота. В холодильнике, в кошельке, в пачке сигарет, где осталась одна-единственная, сломанная пополам. В душе.
Он пошёл к щитку. Все рычажки торчали кверху, как пальцы утопленника. Значит, проблема снаружи. Хорошо хоть компиляция закончилась. «Дарило» было готово. Сорок месяцев работы — и вот оно, лежит в железке, ждёт своего часа. Ждёт, когда Артём нажмёт на кнопку и станет Богом.
Или идиотом.
Он оглядел поле боя.
Стол давно перестал быть столом. Это был археологический раскоп. Нижний слой — окаменевшие останки пельменей «Три богатыря» (эпоха раннего нищенства). Выше — пласты книг: Библия, Коран, Веды, Пополь-Вух, Египетская книга мёртвых. Священные тексты всех мастей, наваленные друг на друга, как пьяные пророки в общаге. На самом верху — свежие отложения пепла, крошек и засохшей слизи от разлитого энергетика. В этих альпийских лугах паслись мухи.
Клавиатура утонула в мусоре по самый Esc. Когда Артём попытался смахнуть крошку, палец провалился в липкое месиво и издал звук, с которым болотная тварь засасывает цаплю.
— Красота, — сказал Артём.
Хотелось есть. Но есть было нечего. Пустой чайник, чёрствая булка и чувство, что жизнь удалась, только если считать удачей возможность сдохнуть с голоду в окружении пятидесяти килограммов религиозной литературы.
Он вспомнил Грошева. Бывший начальник, бывший друг, бывший человек. Толстый, как три резиновые бабы, злобный, как такса, у которой отняли кость. Три года назад Артём уволился — из-за Люськи, из-за дурацкого случая на корпоративе — и Грошев поклялся его добить. И добивал. Заказы уводил, репутацию мочил, клиентов перекупал. Заявлял, что Артём приползёт и будет пахать в ошейнике. Работал, как искусный мясник, только вместо туши была Артёмова жизнь.
— Ничего, — сказал Артём пыльным книгам. — Я вам всем покажу.
Системный блок зарычал как голодный пёс, учуявший мясо, и подмигнул лампочкой.
«Да будет свет», — подумал Артём и взял с подоконника шлем. Обычный мотоциклетный шлем, только нашпигованный проводами, датчиками и надеждами на лучшую жизнь. Сорок месяцев он вдалбливал в код то, что вычитал в этих книгах. Сорок месяцев он искал Бога в алгоритмах. И кажется, нашёл.
Или сбрендил.
Тут уж как посмотреть.
Он протёр пыль со шлема — в последний момент его заколотило от важности момента, и он решил, что перед встречей с Вечностью надо бы прибраться. Губка почернела мгновенно. Артём подумал, что из этой пыли можно было бы слепить второго Адама, но поленился.
Сел. Надел шлем. Вставил кабель в USB.
На экране загорелась иконка. Артём подвёл курсор. Рука дрожала так, что курсор плясал по экрану, как пьяная блоха.
«Чего изволите?» — высветилось в окошечке.
Золотая пропорция, машинально отметил Артём. Сто семьдесят на двести семьдесят пять пикселов. Красота.
Он закрыл глаза и подумал: «Кофе. Гамбургер. Из той забегаловки напротив».
Открыл глаза.
На столе стоял кофе. Рядом лежал гамбургер. В коробке. Ещё горячий.
Артём медленно встал. Шлем съехал набок. Он подошёл к столу, понюхал кофе. Пахло кофе. Настоящим. Таким, какой он пил три года назад, когда ещё был человеком.
Он откусил гамбургер.
Во рту взорвался вкус нормальной жизни.
Артём засмеялся. Потом заплакал. Потом засмеялся и заплакал одновременно, потому что сорок месяцев унижений, голода и веры только что окупились одной булкой с котлетой.
— На́ тебе, Грошев, — сказал он вслух. — Получи ошейник.
Он открыл ящик стола. Там лежали деньги. Пять миллионов. Упаковками, ровными стопками, перетянутыми банковскими лентами. Артём потрогал их пальцем. Купюры были настоящими. Шуршали, как осенние листья, только пахли не гнилью, а типографской краской и сбывшейся мечтой.
Он закрыл ящик. Открыл снова. Деньги были на месте. Закрыл. Открыл. На месте.
— Господи, — сказал Артём. — Я богат.
Телефон заиграл Россини.
Артём посмотрел на экран. Люська.
— Алё, — сказал он голосом, в котором плескалось презрение.
— Артёмчик! — проворковала трубка голосом, от которого у кормящих матерей скисало молоко. — Соскучился? А я вот мимо проходила, дай, думаю, зайду. Ты как вообще? Я так переживала!
«Ты даже не знаешь, по ком переживаешь», — подумал Артём.
— Заходи, — разрешил он. — Через час.
Он нажал отбой и оглядел комнату. И тут его посетила идея. Идея — это мягко сказано. На него снизошло озарение, сравнимое с ударом молнии.
Он подумал о ремонте.
Комната закружилась.
Старый диван вздохнул, крякнул и превратился в кровать таких размеров, что на ней можно было принимать парады. Книжные полки выросли из стен, как грибы после дождя, и стали дубовыми. На них книги выстроились по струнке, в алфавитном порядке. Линолеум сдох, и вместо него из пола попёр паркет — дорогой, блестящий, уложенный ёлочкой, которая, кажется, ещё росла.
На стене появилась картина. Брюллов. «Вирсавия». Грустная такая, голая. Артём кивнул ей как старой знакомой.
На окнах возникли гардины. Тяжёлые, бархатные, с кистями. Кисти шевелились, будто живые.
Из угла вылез торшер. Стильный, под старину. Он кашлянул и зажёгся.
Плазменная панель заняла полстены и сразу включилась на каком-то канале, где показывали природу. Жирафы жевали листья и смотрели на Артёма с укоризной.
— Это хорошо, — сказал Артём.
Потом подумал и добавил:
— Мало.
Но остальное потом. Сначала — Люська.
Он пошёл в ванную бриться. Взял старый станок, посмотрел на него с отвращением, подумал: «Хочу как в рекламе!» — и в руке оказалась бритва, которой можно было бриться раз в месяц и всё равно быть гладким, как младенец.
Он поднял глаза к зеркалу и обмер.
Шлема на голове не было.
Артём медленно повернулся. Шлем лежал на стиральной машине. Провод из него торчал, но не был никуда воткнут.
— Ах ты ж, — сказал Артём.
Он посмотрел на мыло в мыльнице. Дешёвое, серое, похожее на кусок застывшего сала.
— Хочу нормальное, — сказал он вслух.
Мыло исчезло. В мыльнице возник прозрачный флакон с жидкостью цвета утреннего неба и надписью золотыми буквами: «Средиземноморский бриз. Для истинных джентльменов».
Артём потрогал флакон. Тот был холодным и влажным, как будто его только что вынули из моря.
Он выдохнул.
— Я — Бог, — сказал он своему отражению.
Отражение кивнуло. У него не было выбора.
— Настоящий Бог.
Отражение снова кивнуло.
— Я могу всё.
Отражение закивало, как болванчик.
Бреясь, Артём размышлял. Мысли текли жирные, довольные, как тараканы после дезинсекции.
Вот он, Артём, три года назад был никем. А теперь — всем. И деньги есть, и бабы будут, и Грошев... О, Грошев! Он представил, как войдёт в офис, и Грошев, толстый, красный, выкатится из кабинета и упадёт на колени. А Артём поставит ногу ему на загривок и скажет: «Голос!» И Грошев залает. А вокруг будут стоять сотрудники и аплодировать. А Люська будет сидеть в углу и кусать локти.
Он улыбнулся. Бритва скользнула по коже, не оставляя ни царапины.
Из ванной он вышел другим человеком. Нет, не человеком. Демиургом.
В коридоре уже трезвонил домофон.
— Люська, — сказал Артём и нажал кнопку.
Вернулся в комнату, сел в кресло. Кресло было мягкое, кожаное, пахло дорогим табаком и большими деньгами. Артём откинулся и продолжил думать.
Мысли текли легко. Как река. Как Ниагарский водопад.
Он думал о том, что, в сущности, Библия — это инструкция. И Коран — инструкция. И Веды. Все эти книги — просто руководства для пользователей, которые забыли пароль. А он, Артём, пароль вспомнил. Он залез в систему и теперь может править мир, как хочет.
Хочет — создаст рай на земле. Хочет — всех козлов накажет. Хочет — сделает так, чтобы бабы сами вешались на шею.
Но главное — убрать зло.
Вот в чём штука. В мире слишком много зла. Войны там, убийства, подлости. Грошевы всякие. Люськи, которые только ждут, когда ты разбогатеешь. Это надо исправить.
— Если бы я создавал мир, — сказал Артём вслух, — я бы сделал его лучше.
За дверью послышались шаги. Люська уже шла по лестнице, цокала каблуками, как копытами маленького, но очень вредного беса.
— Я бы убрал всё зло, — продолжал Артём. — Чтобы люди жили счастливо. Чтобы никто никого не обижал. Чтобы...
Он задумался.
Шаги за дверью затихли.
— Чтобы вообще никакого зла не было. Чтоб с нуля всё, — закончил Артём.
И тут же…
Он хотел крикнуть: «Нет, стоп, Ctrl+C!» — но было поздно.
Комната начала таять.
Сначала исчезла Вирсавия. Она грустно вздохнула и стекла со стены, как акварель под дождём. Потом растворилась плазменная панель — жирафы ушли в небытие, даже не попрощавшись. Паркет заскрипел, провалился, и вместо него разверзлась пустота. Чёрная, холодная, бесконечная.
Книги одна за другой срывались с полок и улетали в никуда, шелестя страницами, как подстреленные птицы.
Артём закричал. Крика не было. Звук умер раньше, чем вырвался из горла.
Он попытался вскочить, но кресло исчезло, и он повис в пустоте. Тело ещё было, но он чувствовал, как оно расползается, теряет границы, превращается в мысль.
В последнюю секунду он увидел дверь. Она висела в пустоте, совершенно целая, с табличкой «21». И за ней, совсем рядом, стояла Люська. Она уже поднесла руку к звонку. Лицо у неё было обиженное, капризное, злое. Она хотела позвонить и войти, войти и получить подарки, войти и снова сделать его дураком.
Но двери не было. Был только Артём и тьма.
— Чёрт, — подумал Артём. — Опять свет вырубили.
Тьма была полной. Тягучей. Она давила на глаза, на уши, на душу.
Артём вспомнил первую строчку. Самую первую. Ту, с которой всё началось. Он пошарил рукой в пустоте — пустота была пустой. Он пошарил ещё раз и нашёл то, что раньше было стеной, а теперь было Ничем.
— Да будет свет! — рявкнул он, как старый брюзга на жилконтору.
И стал свет.
Алексей Черкасов ©
Это сообщение отредактировал АПЧеркасов - 15.02.2026 - 18:39
yaplakal.com