Сонный отпуск

Июль должен был стать месяцем нескончаемой лени, холодных напитков и вылёживания. Я планировала достичь состояния дзеноподобной спячки, чтобы самым напряжённым занятием стал выбор, в какую сторону на диване повернуться, и не забыть перевернуть страницу книги до того, как на неё капнет слюна; вставать не по тревоге, а по настроению, пить кофе горячим и общаться с живой природой исключительно через окно — желательно плотно закрытое.
Но судьба выкинула совсем другой номер: превратила июль в буффонаду, поставленную девятилетней дочерью моей сестры.

Звали племянницу Лера, это была маленькая, веснушчатая девочка, с лицом ангела, характером пожарной сирены и сердцем, будто Господь делал его отдельно, с особой нежностью и без всякой инструкции по эксплуатации. Уровень энергии наводил на мысль о встроенном в ней ядерном реакторе, а главной её жизненной миссией было не допустить, чтобы хоть один взрослый в радиусе пяти километров когда-либо снова испытал покой.

В первый же день она устроилась у меня так, словно родилась на этом диване; через час знала, где лежат ложки, через два — где у меня терпение, а к вечеру — где его пределы. Она была из тех детей, которые задают вопросы, не имеющие права на существование после обеда. Почему у взрослых в холодильнике всегда грустная еда. Зачем люди заводят кошек, если кошки не любят никого. Почему «потом» — это почти никогда.

И ещё у неё было одно отвратительное качество: она не проходила мимо беды. Ни мимо сломанной куклы. Ни мимо мокрого котёнка. Ни мимо старика с тяжёлой сумкой. Ни, как выяснилось, мимо птицы.

Звонок домофона раздался около полудня, когда я, как всякая уважающая себя женщина в отпуске, уже почти успела устать от жары, себя и новостей. Голос был такой, каким обычно говорит герой фильма, когда висит над пропастью во ржи.

— Я нашла воронёнка, — сказала она. — Он погибнет. Надо его спасать.

В этой фразе всё было ужасно. Во-первых, слово «воронёнок», потому что оно сразу тянуло за собой ответственность, эпос, мрак, мифологию, чёрные крылья, мудрость, Каркушу и расходы. Во-вторых, «он погибнет», после такого порядочный человек уже не может продолжать жить как прежде. И, в-третьих, это её железное «надо», с которым спорить было так же бессмысленно, как с бронепоездом.

Через пятнадцать минут мы уже стояли посреди двора над существом, которое выглядело так, будто кто-то в темноте и дрожащими руками попытался собрать птицу. У него был клюв и взгляд глубоко оскорбленного прокурора и тело, покрытое чем-то промежуточным между пухом, пылью и угрозой. Он одиноко сидел на асфальте широко расставив свои ноги, и смотрел на нас так, словно это мы во всем виноваты, включая климат.

— Это же малыш, — прошептала племянница так, будто мы стояли у колыбели наследного принца.

Я подняла голову в надежде увидеть где-нибудь в деревьях гнездо, мать, отца, бабушку, профсоюз птиц — хоть кого-нибудь, кто возьмёт это дело на себя. Но небо, как всегда в важных вопросах, молчало. На деревьях сидели взрослые птицы, но с тем выражением, с каким дальние родственники сидят на свадьбе: присутствуют, но вмешиваться не собираются.

— Может, он не воронёнок, — сказала я неуверенно, потому что в птицах понимала примерно столько же, сколько в прикладной математике.
— А кто?

Птица тоже посмотрела на меня с интересом. Мол, ну давай, специалист, удиви.

И вот тут и началась наша общая катастрофа под кодовым названием «Спасательная операция». Лера, разумеется, назвала его «Пикачу», потому что сейчас дети, по всей видимости, обладают монополией на очаровательную бессмыслицу. Я попыталась объяснить биологические и философские различия между жёлтой электрической мышью из «Покемона» и тем, что выглядело как раздражённый птенец вороны, но она уже заворачивала его в свою панамку. Доставить птицу домой означало, что я гналась за племянницей по тротуару, пока она прижимала свёрток, а птенец при этом издавал звук, похожий на пищащую игрушку, когда на неё наступают. Наш пожилой сосед выглянул из окна поверх живой изгороди, посмотрел на меня — взрослую женщину в шёлковой пижаме и тапочках, несущуюся по улице за ребёнком, — и медленно, очень осознанно опустил жалюзи.

Дома Пикачу стал безоговорочным тираном моей минималистичной квартиры. Его резиденцией назначили коробку из-под дизайнерской обуви, что придавало ему вид свергнутого монарха в изгнании.

Домашняя экосистема — и без того хрупкий договор между мной и котом, считавшим меня своим персоналом, — рухнула моментально. Кот, Председатель Мяу, увидев коробку, подошёл ближе, заглянул внутрь и мгновенно понял две вещи: во-первых, в доме завёлся кто-то хуже него, а во-вторых — это временно, но будет очень неприятно. Его пришлось отселить в дальнюю комнату, где он сел лицом к стене, как оскорблённый жених, и весь вечер молчал так укоризненно, что мне захотелось написать ему объяснительную.

Интернет в вопросах спасения живого существа, разумеется не помог и разделился на три лагеря. Одни писали: «Немедленно верните птенца туда, где взяли, его родители рядом». Другие: «Если тронете — всё, родители не примут». Третьи: «Срочно кормите каждые два часа белковой пищей, поддерживайте температуру, следите за стулом, не поите, поите, не давайте хлеб, давайте насекомых, не трогайте крылья, массируйте зоб, звоните реабилитологу, и дышите на него правильно». Через двадцать минут я поняла только одно: если у Пикачу есть шанс выжить, то исключительно вопреки всем советам человечества. Но одну фразу усвоила железно: кормить каждые два часа.

Это уничтожило остатки моей прежней жизни. Будильник в телефоне поставила на каждые два часа. И днем, и ночью. Он звонил в два, в четыре, в шесть, в восемь, и всякий раз я поднималась с постели с лицом человека, которому снится уже не сон, а предварительное следствие, племянница тоже вскакивала, волосы торчком, в пижаме с какими-то счастливыми зайцами и бежала к коробке, где Пикачу открывал клюв так, как будто ему должны не еду, а репарации. Мы сначала кормили его из пипетки, потому что я наивно полагала, что все маленькие существа хотят достойно и деликатно принимать помощь. Но он оказался не деликатным: орал, требовал, тряс головой, плевался, втягивал еду с такой страстью, с какой взрослые люди втягиваются в ипотеку, один раз и уже навсегда. Где-то к третьей ночи я начала понимать птицу-мать, а к пятой, ее решение зауважала больше, чем любую государственную программу материнского капитала. Утром сидела на кухне, смотрела в кружку, и думала, что вырастить птицу — это мучение.

— А детей? — серьёзно спросила племянница.
— Давай не будем про детей, — сказала я. — Я с птицей не справляюсь.

Но проблема была не только в частоте кормления, но и в том, чем кормить. Как требовал панический форум интернета, который, судя по всему, вела женщина, живущая с семнадцатью кошками, всё должно состоять из «белка». Однако, судя по выражению лица подопечного, к белку требовался ещё и диплом орнитолога. Всё, что мы приносили из зоомагазина, Пикачу отвергал с таким презрением, что продавец в какой-то момент начал смотреть на меня как на человека, который сознательно выбрал себе сложную судьбу.
Это привело к «Великой охоте». Вечером я выходила во двор в максимально оголённом виде, насколько позволяли совесть и местное законодательство, и стояла под сиренью, раскинув руки, как памятник отчаянию, позволяя комарам садиться на меня с благодарностью, с какой обычно садятся на гранты, пока племянница с сосредоточенностью юного биотехнолога снимала их и складывала в баночку, выбирая самых «жирных» и рассуждая о качестве корма. В этот момент я думала о любви. Нет, она не в красивых словах, а в том, что ты раздеваешься и даёшь себя кусать.

Но комарами дело не ограничилось, потому что очень быстро выяснилось, что наш подопечный обладает тонким вкусом и требует разнообразия. И тогда в нашу жизнь вошли мухи. А мухи — это уже не стоять. Стратегия, реакция и лёгкий спорт. Мы перемещались по квартире, как скоординированный спецотряд. Лера, с сосредоточенностью снайпера, выслеживала их пластиковым стаканом, пока я стояла на страже, отгоняя Председателя Мяу, который видел в птице не пациента, а пушистый куриный наггетс с крыльями и по его мнению, абсолютно незаслуженно охраняемый.

Во время видеозвонка с сестрой, окончательно всё пошло не туда. Пока я с жаром рассказывала о наших успехах, мимо пролетела муха. Лера рванула за ней с такой скоростью, что я испугалась за её позвоночник, она бросилась через всю комнату, опрокинула фикус и вынырнула победительницей, держа насекомое, как трофей.

— Тётя, белок! — завопила она, запихивая добычу в банку.
Сестра рассмеялась и сказала:
— Вижу, методы воспитания становятся всё более прикладными.

Кульминацией «Великой охоты» стал вечер в ресторане, куда я по глупости решила выбраться, чтобы доказать себе, что у меня всё ещё есть жизнь вне коробки из-под обуви.
Мы сидели за столиком у окна, нам принесли воду, я расслабилась — и тут на стекло села большая, чёрная, уверенная в себе муха. Та самая, про которую нам сразу стало понятно: не жилец. Племянница посмотрела сначала на неё, потом на меня. И в её тихом «тётя» уже было всё: просьба, приказ и приговор мухе. Я спокойно встала, взяла салфетку и начала ловить муху на глазах у людей, которые перестали жевать и наблюдали за мной с тем вниманием, которое обычно достаётся только редким явлениям природы или публичным нервным срывам.

Я её поймала. Собрала с подоконника давно почивших, аккуратно завернула, положила на стол и сказала «приятного аппетита» тем голосом, которым обычно подают десерт.

Официант подошёл и вопросительно произнёс:
— У вас всё в порядке?
— Да, у нас дома ребёнок, — ответила я.
Он посмотрел на нас, подумал секунду и решил, что уточнять не стоит.

Птенец рос, требовал, жрал и самое странное, это вовсе не хронический недосып, а понимание того, что он уже знает, что ты есть, проснёшься, встанешь, ведь я уже не июльская отпускница, я звено в системе обеспечения пернатых.
В момент, когда я окончательно смирились со своей судьбой, выяснилось, что это не воронёнок.

— Галчонок, — сказал сосед.

Мне стало как-то обидно, потому что ворон — это почти философия, а галка — это как будто тебя слегка понизили в звании.

Ситуация окончательно перешла из комедии в фарс, когда Пикачу обнаружил, что он птица. Учиться летать в помещении — процесс вовсе не изящный и чреват серией неконтролируемых столкновений. Первый полёт был из коробки прямо мне на голову, он вцепился изо всех сил, дёргая меня за волосы так, будто это шнур от парашюта. Второй — прямым курсом в тарелку с авокадо-тостом, оставив его зелёным и морально травмированным. Третий, и самый запоминающийся, — приземление точно на спину Председателя Мяу. На одну секунду они стали мифическим существом — пушистокрылым котом апокалипсиса. Затем Председатель Мяу осознал происходящее и рванул в сторону, стряхнул птицу, как мокрое полотенце, и скрылся за диваном, где провёл следующие шесть часов, вероятно, составляя официальную жалобу. А галчонок в это время расхаживал по гостиной, прихорашиваясь так, будто только что завоевал небольшую страну.

Я сидела на полу, отпуск подходил к концу, квартира была разгромлена, а Председателю Мяу требовалась кототерапия. Но Лера смеялась так, что у неё из носа вылетали кусочки авокадо-тоста. Глядя на её счастливое лицо, я вынуждена была признать, что наше с ней приключение было намного интереснее, чем сонный отпуск.
Это сообщение отредактировал Нену - 28 июн 2026 в 10:01