Падение Империи

Продолжение жизненного пути Глотова Евстратия Николаевича

Глава I Грозовая осень

Евстратий Николаевич стоял у окна своего особняка и смотрел на улицу, по которой хлестал октябрьский дождь страшного 1917-го года. Капли бились в стекло с такой силой, какая бывает только перед первыми заморозками. Хотя истопник уже растопил изразцовую печь, утренняя прохлада уходила с неохотой, так и норовя задержаться в углах просторной комнаты.
Правое бедро привычно заныло к непогоде. Глотов вспомнил тонкие, нежные пальцы Софьи и глубоко вздохнул. Тогда, в Омске, он даже не успел с ней попрощаться, а уже здесь, в Тобольске, решил, что судьба и Господь Бог навсегда лишили его счастья.
Но два года назад почтальон неожиданно принёс конверт с письмом, который Мария сразу же подала к завтраку.
«Милейший Евстратий Николаевич, пишу вам эти строки, сгорая от стыда. Но кабы вы знали, как же я была рада узнать о вас хоть какие-то новости, вы бы, верно, поняли меня сразу. После вашего визита к нам в лазарет в том странном августе нашего главврача с позором отдали под следствие за растрату, а на замену ему прислали Николая Михайловича Арбузова — человека исключительной порядочности, чести и благородства. И каково же было моё изумление, когда оказалось, что вы с ним давние знакомые».
Письмо тогда обожгло Глотову пальцы. Оно словно прибыло из другого мира — того, в котором война должна была закончиться к осени, и никто еще не знал, что она затянется на три кровавых, долгих года.
Они начали переписку, и с каждым разом письма Софьи становились всё мрачнее и страшнее. Она писала про то, что лазареты так переполнены страждущими, что больных устраивают в бараках и конюшнях; про сыпной тиф, что косит всех – и пациентов, и персонал.
«Каждое утро, - писала Софья, - из бараков выносят по два десятка тел, а хоронить некому – могильщики бунтуют».
Она писала про то, что склады полностью опустели, а бинты кипятят по нескольку раз, отчего они становятся серыми и жесткими. Хлороформ и морфий выдают по каплям только для самых страшных ампутаций.
«Кабы вы слышали, дорогой Евстратий Николаевич, как кричат эти несчастные от боли, а помочь им нет никакой возможности. Но как же я уеду, дорогой вы мой, хоть и просили вы меня об этом неоднократно, кто же здесь останется? Кто поможет этим людям, если не я? Николай Михайлович сам спит по три часа в сутки прямо в операционной».

Но самое страшное она начала писать пару месяцев назад.
«Вчера дезертиры, что сказались больными, а сами будут здоровее многих, напали на сестру милосердия. Николай Михайлович защитил несчастную, отогнав мерзавцев револьвером, но, боюсь, это ненадолго. Мы совсем не отдыхаем на дежурствах, которые теперь длятся сутками напролёт, мы боимся даже глаза прикрыть хоть на миг».

В тот же день, прочитав письмо, Глотов прямо потребовал, чтобы она бросала всё и выезжала в Тобольск – последний островок спокойствия в мире, окончательно сошедшем с ума.
И вот вчера он получил долгожданный ответ из Омска
«Я согласна, Евстратий Николаевич, - писала Софья, - доктор Арбузов сам настойчиво отсылает меня, поскольку в лазарете стало очень опасно. Выздоравливающие солдаты создали свой Комитет и совсем перестали слушаться докторов, а смотрят волками и обещают всем нам скорую смерть. Лишь только мне найдут замену, я получу расчет и последним пароходом прибуду к вам».

Глотов изучил почтовый штемпель, прикинул дни на расчет и дорогу через Тюмень. Всё сходилось. Последний в эту навигацию товаропассажирский пароход «Россия» должен был пришвартоваться к Тобольской пристани завтра утром.
- Мария, - выкрикнул он в коридор, - немедленно готовь гостевую комнату для барышни.
- Сделаю тотчас же, - экономка показалась в дверях кабинета, - однако вам только что принесли депешу из суда. Вас там спешно ожидает господин Серебряный – товарищ прокурора.
За время омского расследования Глотова у Марии с приходящим истопником случился бурный и страстный роман, после которого молодая девица перестала рассматривать хозяина как завидную партию.
А вот Серебряного – давнего приятеля по довоенным ресторанным забавам бывшего частного поверенного Глотова – понизили до товарища прокурора за то самое суконное дело.

Глотов надел свой мундир зауряд-чиновника со споротыми с плеч погонами –рожками, как их презрительно называли кадровые офицеры, на поседевшую голову натянул фуражку с отпоротой кокардой и вышел из дома в промозглый, дождливый день.
Напротив высился каменный массив дома купца Корнилова, где заседал Окружной суд. Только сейчас у ворот суда стояли не судейские компании в изысканных костюмах дорогого шитья, а хмурые и промокшие солдаты Гвардейского полка с неизменными мосинками. Они угрюмо курили, пряча папиросы в кулак, и исподлобья поглядывали на Глотова.
На втором этаже суда, в помещениях, где бывший частный поверенный когда-то защищал переселенцев-столыпинцев от произвола старожилов, сейчас разместилась свита опального Императора Николая II.
Двери соседнего с судом дома распахнулись, и на улицу вышел человек в сопровождении Гвардейских конвойных. Человек был одет в защитную гимнастёрку с полковничьими погонами 4-го стрелкового Императорской фамилии полка с малиновыми просветами, кантом и срезанными вензелями. Простой офицерский кожаный ремень был застегнут на одношпеньковую пряжку, а высокие хромовые сапоги оказались забрызганы тобольской грязью. Николай II, отрёкшийся Император России, прозванный когда-то Кровавым, тоскливо взглянул на неприветливое небо своей тюрьмы и поправил фуражку с защитным козырьком и кокардой.
Стоявший у ворот разводящий — молодой младший унтер с вызывающе крупным, кустарно вырезанным красным бантом на шинели — демонстративно не повернул головы в сторону бывшего самодержца. Вместо положенного по уставу отдания воинского приветствия он нагло выбросил дымящийся окурок прямо под ноги Романову и небрежно бросил конвойным стрелкам:
— Шевелись, хлопцы. Пошёл гражданин полковник на свой утренний променад.
Николай Александрович никак не отреагировал на эту новую революционную фамильярность, а лишь незаметно, горько вздохнул и покорно двинулся по раскисшей от дождей улице, привычно заложив руки за спину.
А Глотов остался стоять у забора, печально глядя вслед этому хрупкому осколку ушедшего имперского времени, пока назойливый октябрьский дождь окончательно не промочил его поношенный судейский мундир и капли не начали затекать за жёсткий воротник.
Евстратий Николаевич поёжился от сырости, плотнее надвинул фуражку на лоб и пересёк грязную улицу, отделявшую его от здания Окружного суда.
В скромном, тесном кабинете, где в былые годы сидели лишь мелкие писари и канцеляристы, его встретил Олег Макарович Серебряный. Не было у него более роскошного стола тёмного ореха, а стоял простой дощатый писарский стол, накрытый выцветшим, местами прожжённым зелёным сукном.
— Заходите, голубчик, — привычно обрадовался бывший прокурор, - кофе ныне не обещаю, но чай нам пока ещё пить разрешено. К сожалению, только морковный.
Глотов аккуратно снял промокшую фуражку и с наслаждением протянул озябшие руки к небольшой угловой печурке-чугунке, пылающей уютным огнём.

— Кто бы мог подумать, — приглушённо продолжил Олег Макарович, подливая кипятка, — что время изменится с такой страшной скоростью. Вы знаете, Евстратий Николаевич, я уже сотни раз проклинал себя за ту свою минутную слабость в деле с сукном, когда пошёл на поводу у адъютанта генерала Сокольского и отозвал вас экстренной депешей из Омска. А сейчас представляете, где находится всемогущий генерал Сухомлинов — бывший покровитель того самого генерала? В Трубецком бастионе Петропавловской крепости, ждёт этапа на каторгу! Кто бы мог подумать…
Глотов угрюмо молчал. Он молчал, потому что именно из-за тайной молоденькой содержанки Серебряного, о существовании которой прознали штабные чины, грозившие полным крахом всей прокурорской карьере, он, Глотов, и получил в далёком августе четырнадцатого года то внезапное запрещающее предписание. И лишь чрезвычайный мандат Ковригина позволил тогда довести суконное дело до конца, но сам Ковригин за это ушёл простым ратником в окопы.
Серебряный тяжело вздохнул, ставя чайник на чугунку, и вдруг совсем понизил голос:
— Но вызвал я вас, голубчик, не только ради воспоминаний. Ночью на Нижнем посаде, неподалёку от Пятницкой церкви, ограбили и зарезали молодого провизора, что служит помощником аптекаря Земского. Да-да, того самого, что готовит порошки для всей царской семьи. Обычное дело по нынешним безумным временам: вывернули карманы, забрали недорогие серебряные часы да дешёвый перстенёк. Местная народная милиция нашла тело под утро.
Серебряный сделал паузу, отхлебнул чаю и подался вперед:
— Парнишка-то, судя по всему, полез ночью в запертый хозяйский шкапчик — чистейшего медицинского спирта захотел раздобыть, дефицит ведь страшный. А вместо ректификата наткнулся на потайное дно, где старик-аптекарь прятал тайные бумаги, одна из которых оказалась подпольной директивой. Провизор с перепугу схватил бумагу и бросился прямиком в милицию, да в темноте на уличную шпану нарвался. Грабители в спешке вытряхнули из его карманов аптекарские бланки прямо в грязь. А среди них оказалась одна неприметная бумажка, адресованная хозяину аптеки. Комиссар народной милиции, слава Богу, парень смышлёный, принёс её мне. Взгляните, Евстратий Николаевич, тут упоминается Абалак.
Глотов аккуратно развернул пожелтевший листок. Бумага была шероховатой, с грубыми ворсинками — на такой обычно печатали армейские приказы.

«Секретно. Боевой Организации С.Р. Максималистов. Тобольский район.
Товарищу Алхимику.
Время компромиссов с буржуазией и соглашателями истекло. Час окончательного расчета близок. Настоящим извещаю, что Центральный Комитет утвердил план «Абалак-2». Наша главная цель — окончательное решение вопроса с Николаем Романовым. Бывший тиран не должен достаться контрреволюции.
Микстура, о которой мы говорили, должна быть готова к исходу недели. Когда экс-царь потребует привычные порошки, состав должен быть заменен. Никакого явного насилия на первом этапе — Романов должен угаснуть «естественным образом» от скоротечной болезни. Это поднимет ярость солдат гарнизона, а мы обвиним верные ему остатки контрразведки.
Главная опасность для плана устранена. Наш старый знакомый по Абалаку, этот бывший синодал, возомнивший себя великим стратегом разведки и примазавшийся ныне к армейским эсерам, слишком поздно встал на наш след здесь, на Западном фронте. Силами преданных нам членов Полкового Комитета он изолирован под Молодечно. Ему предъявлено фальшивое обвинение в шпионаже и попытке организации побега Романова. Его ждет скорый военно-полевой суд и революционная пуля. Оправдаться он не успеет, его дни истекают, он травлен газом.
Второй враг - эта унылая петроградская ищейка - заперт в столице и потерял всякую власть над сыскным отделением. Остался последний узел в Тобольске. Избавившись от них, мы обрубим концы. Этого тусклого судейского заурядника, если начнет проявлять излишнее любопытство, ликвидировать силами вашей боевой дружины без лишнего шума.
Смерть тиранам и соглашателям!
Вулкан»

Глотова обдало волной леденящего ужаса, а Серебряный пристально смотрел на него.
- Это заговор, - произнес Евстратий Николаевич, - прямо здесь, в Тобольске.
— Если письмо дойдет до прокурора Корякина, — подтвердил Серебряный, — он немедленно сообщит об этом Керенскому, ну а тот уже пришлет сюда толпы своих карателей, и Тобольск захлебнётся в крови.
После оглушительного дела юной фрейлины Маргариты Хитрово Тобольскому прокурору было не позавидовать. Керенский забрасывал его пачками панических писем, требуя немедленно усилить императорскую охрану. Сам Корякин, как юрист старой школы, министра-председателя Временного правительства, мягко говоря, недолюбливал, считая выскочкой, но страх перед надвигающейся анархией парализовал его волю и мог заставить пойти на столь необдуманный шаг.
Глотов глубоко задумался. Филиппов ушел из сыска еще два года назад, в феврале пятнадцатого, оставив Евстратию Николаевичу горькую обиду за Ковригина. Но три месяца назад он сам написал Глотову длинное покаянное письмо, где просил прощения за свой омский поступок. Ведь тогда, как писал Владимир Гаврилович, он сам не понимал, сколь долго затянется эта проклятая война, и искренне верил, что тем спасает Андрея Ипатьевича от трибунала и неизбежной каторги. Мол, послужит мятежный правнук декабриста пару месяцев, остудит свою горячую головушку на фронте, да и вернется обратно в Петроград, где его личные связи при императорском дворе помогут получить непыльную чиновничью должность.
Да что говорить, никто из них тогда не понимал, в какую кровавую мясорубку их всех затянуло в августе четырнадцатого.
Упоминал Филиппов и своего однокурсника по Петербургскому университету Сергея Васильевича Голованова, который ныне, во всей этой революционной кутерьме, занимает пост помощника начальника столичной милиции и всеми силами старается удержать больное государство от пучины полного беззакония.

- Мне нужно немедленно связаться с Петроградом, - сказал Глотов. – И… Олег Макарович, раз уж случилось так, что мы с вами посвящены в одну тайну, нам придётся действовать сообща.

Серебряный кивнул. Понимая, что после омского дела, где он проявил себя не с лучшей стороны, Глотову было трудно ему доверять, но сейчас они стояли по одну сторону баррикад. Никто из них не хотел, чтобы родной город утонул в революционном хаосе, который устроят здесь ударные отряды Керенского. Те не будут разбираться, кто виновен, а пройдутся штыками по хрупкому сибирскому покою, учиняя кровавый самосуд.
— Пойдемте, — предложил он Глотову, открывая дверь кабинета, — воспользуемся моим личным прокурорским шифром.
Спустя полчаса, в холодном телеграфном зале Окружного суда, аппарат Морзе сухо застрекотал, отправляя в бурлящую столицу зашифрованные точки и тире. Глотов стоял над душой телеграфиста, сжимая в руке текст срочной депеши.
Ответ из Петрограда пришел через час. Аппарат выплюнул узкую бумажную ленту, которую Серебряный спешно расшифровал по собственной книге кодов.
Голованов сообщал: предводитель тобольской ячейки эсеров-максималистов, Виталий Осмоловский, арестованный Ковригиным в сентябре 1913 года, был амнистирован в марте семнадцатого и освобожден из Шлиссельбургской тюрьмы по общему постановлению Керенского. Ныне он на Западном фронте под Молодечно в должности политкомиссара.
— Я был уверен, что его расстреляли, — недоуменно проговорил Глотов.
— Император наш частенько миловал смертников, — хмыкнул Серебряный, — заменяя расстрел бессрочной каторгой, а в марте Керенский амнистировал всех, без разбора, глупец.

Они вернулись в кабинет, где Олег Макарович сразу поставил на печь чайник, а сам полез в нижний ящик писарского стола. Оттуда на зеленое сукно перекочевала жестяная банка с помятыми боками, половина серой липкой буханки хлеба и завернутый в промасленную бумагу хвост соленого иртышского муксуна. От рыбины пахло укропом и крупной солью.
- Откуда такая роскошь? – искренне удивился Глотов.
- Ох, по случаю раздобыл, - тут же отозвался Серебряный, - дальний родственник из рыбацкой деревушки останавливался проездом в Тюмень.

Глотов усмехнулся, вспоминая роскошный обед в вагоне-ресторане литерного экспресса и колбасу, что готовила Лукерья по собственному рецепту. А ныне и морковный чай с солёной рыбой в радость. Про Лукерью ему тоже писала Софья. Николай Михайлович привез её с собой из Тобольска, устроив на лазаретную кухню, но год назад верная кухарка скончалась от тифа. Мария, узнав об этом, проплакала у себя в комнате всю ночь до рассвета, а утром вышла к столу, не скрывая опухших глаз. Оба они тогда почувствовали себя словно враз осиротевшими.
- Давайте перекусим чем Бог послал, - предложил Серебряный.
— Мне нужно предписание на фронт, Олег Макарович, — твердо сказал Глотов. — Этот безумец Осмоловский не остановится, пока не уничтожит всех нас. Это личная месть нам за Абалак.
Серебряный со вздохом отставил кружку.
— Милейший Евстратий Николаевич, увы, но мои полномочия не безграничны. Боюсь, что наш перепуганный прокурор Корякин не поймет, отправь я вас сразу на фронт. Но вот до Москвы предписание я вам дать смогу. Мне как раз необходимо передать секретные архивы прокурорского надзора в Московский окружной суд. А уж оттуда вам придётся добираться самому. Вот только стоит ли оно того?
Глотов прикрыл глаза, и перед внутренним его взором предстало тонкое, злое лицо Ковригина — отчаянного бунтаря, готового на многое, если не на всё, ради правды и справедливости. Евстратий Николаевич вспомнил ту пронзительную речь контрразведчика на Омском вокзале, которая пробрала Глотова до самого сердца.
«Но помяни моё слово, Владимир Гаврилович, — сказал тогда Ковригин, — придет день, и этот парень вернется из окопов со своей трёхлинейкой, обязательно вернётся — злой и сытый по горло густой, чужой кровью. И вот тогда он припомнит всё: и этот перрон, и свою мать на коленях, и упавшего отца, и наши золотые погоны! Но бежать нам будет уже некуда, корона нас не спасёт».
Насколько та речь оказалась пророческой, они могли наблюдать сейчас — в слякотном октябре семнадцатого.

Дверь кабинета распахнулась настежь. На пороге появился телеграфист с новой шифровкой и тут же передал её Серебряному. Олег Макарович взял обломок фаберовского простого карандаша, аккуратно заточил кончик перочинным ножом и оторвал чистый край от революционной газеты «Народная свобода», на которой они разместили свою нехитрую трапезу. Несколькими уверенными движениями он записал расшифрованный текст, ухмыльнулся и передал листок Глотову.
Филиппов В. Г. с открытым предписанием будет ожидать Глотова Е. Н. в Москве на Николаевском вокзале через четыре дня.
— Ну, Евстратий Николаевич, видать, это судьба, — произнес Серебряный.
Он решительно выдвинул верхний ящик стола и достал плотный лист веленевой бумаги — старый прокурорский бланк, где имперский орел в углу был стыдливо зачеркнут фиолетовым чернильным крестом, а рядом красовался неровно вырезанный штамп «Временное Правительство».
Товарищ прокурора обмакнул стальное перо в чернильницу и размашисто, с чиновничьими завитушками, вывел: «Предписание. Дано сие зауряд-чиновнику Тобольского Окружного Суда Е. Н. Глотову в том, что он командируется в г. Москву по делам Прокурорского надзора».
Дописав, Серебряный взял с печки жестяную ложку с плавящимся, пахнущим смолой коричневым сургучом, аккуратно плеснул густую каплю на нижний край листа и с тяжелым стуком припечатал её массивной латунной печатью, откуда тобольские мастера еще весной наскоро соскоблили царские короны. В кабинете остро запахло гарью.
— Вот вам официальное предписание до первопрестольной, за моей личной подписью и печатью прокурорского надзора, — Серебряный протянул подсыхающий, жесткий лист. — На пристани вас будет ждать служебный паровой катер Окружного суда. Пойдете вверх по Тоболу во всю прыть и к завтрашней ночи будете в Тюмени, а уже оттуда с этим сургучом начальник станции мигом прицепит вас к первому же скорому поезду на Москву. Торопитесь, Евстратий Николаевич, катер отходит через час.

Глотов с благодарностью принял предписание и аккуратно сложил его, стараясь не повредить драгоценную сургучную печать.

- Аптеку Земского я возьму под наблюдение, - сказал Олег Макарович, - благо в милиции еще сохранились думающие кадры, не подверженные всеобщему революционному безумию.

- Да, - согласился Глотов, - аптекаря ни в коем случае нельзя подпускать к его же препаратам. Императорскую семью надобно бы перевести на другую аптеку, пока я не разберусь с Осмоловским, боюсь, в Тобольске у него не один Алхимик. Был бы жив мой Григорий, дело бы выеденного яйца не стоило.

Серебряный грустно кивнул, вспоминая талантливого и юркого филёра Григория, который мог раздобыть любые сведения.
У Глотова оставалось одно важное дело, о котором он пока не осмеливался просить своего нечаянного соратника. Но время шло, поэтому Глотов глубоко вздохнул и начал говорить.
- Голубчик мой, - ошарашенно произнес Серебряный, выслушав исповедь Евстратия Николаевича, - не извольте даже волноваться по этому поводу. Я клянусь вам, что лично встречу вашу драгоценную Софью Александровну и со всем почтением препровожу в ваш особняк. Более того, я могу приставить к вашему дому да хоть того же Птицына – бывшего напарника покойного Григория. Он парень хоть и невзрачный, но предан мне до дрожи за одно старое дело.
На сердце у Глотова немного полегчало. Ведь он обещал Софье островок тобольского спокойствия после ада омского лазарета, а она едет в город, который могут наводнить разнузданные орды птенцов Керенского.


Ледяной туман полз над серой, неприветливой гладью Иртыша. Навигация умирала.
Служебный паровой катер, на который Глотов едва успел сесть после спешных сборов дома, тяжело бил плицами гребных колес, преодолевая встречное течение речного потока. Глотов стоял на узкой открытой палубе, подняв воротник мундира и чувствуя, как мокрый ветер бьет в лицо.
Вдруг из тумана, навстречу им, со стороны Тюмени, бесшумно выплыл огромный силуэт. Это была двухпалубная «Россия» — последний пассажирский пароход навигации, шедший к Тобольской пристани.
Суда сближались посреди широкого Иртыша. Глотов жадно вглядывался в чужую палубу через пелену мороси, и вдруг сердце его пропустило удар. У деревянного поручня «России», плотно закутавшись в серую шерстяную шаль, стояла Софья. На мгновение туман разошелся, и она печально и устало посмотрела на проплывающий мимо катер, еще не зная, что в этот самый миг человек, к которому она стремилась три долгих года, уплывает в самую бездну разваливающегося фронта.
— Софья! — рванулся к борту Глотов, но крик его потонул в оглушительном, хриплом реве пароходного гудка, что прощался с рекой до весны.
Расстояние стремительно увеличивалось, серые колеса «России» вспенили воду, унося её к городу-тюрьме. Глотов остался на корме, глядя, как дорогая ему фигурка растворяется в сибирском тумане. Впереди его ждали вокзалы Тюмени и Москва, окопы под Молодечно, предательство, эсер Ковригин и безумный призрак из прошлого — Виталий Осмоловский.