Смертельный апрель

Продолжение жизнеописания Глотова Евстратия Николаевича

Предыдущие части

https://www.yaplakal.com/findpost/151892241...pic3104191.html

https://www.yaplakal.com/findpost/152441628...pic3113546.html

Глава I Испуганная весна

Евстратий Николаевич Глотов стоял у окна маленькой комнаты, в которой до революции проживала его верная кухарка Лукерья, и печально смотрел в маленькое окно, находящееся у самой земли. Большая Пятницкая улица тонула в весенней сибирской распутице, а тяжелые, громыхающие по лужам, солдатские сапоги выбивали каблуками комья грязи, что летели прямо на стекло. Софье Александровне приходилось ежедневно протирать его тряпкой, согнувшись для этого в три погибели, словно кланяясь новым хозяевам мира.

А ровно напротив, подпирая неприветливое апрельское небо, высилась громада Тобольского Окружного Суда, где Глотов ныне трудился мелким писарем, без устали, с утра до вечера, записывая за разными комиссарами бесконечные указы. И ходил он на службу не в шевиотовом черном костюме, а в старом сюртуке с засаленными рукавами, что выменял на рынке у неопрятной бабки на отцовскую ручку Паркер с золотым пером.
За погнутыми коваными воротами суда в жидкой грязи стояли костлявые клячи, небрежно запряженные в телеги с конфискованным у крестьян овсом, а рядом, вместо щегольских пролеток присяжных поверенных, гарцевали ладные жеребцы под красногвардейскими сёдлами.

Дверь за спиной Евстратия Николаевича тихонько приоткрылась, и в комнату мягко вошла Софья. Подошла сзади и прижалась щекой к жёсткой ткани сюртука.
- Устала? – заботливо спросил Глотов, хотя ответ был ему давно известен.
Он мог даже не оборачиваясь, увидеть спиной и плечами, как наливаются прозрачными, хрустальными слезами огромные серые глаза, покорившие его в далёком Омске четырнадцатого года.
Весь этот месяц супруга приходила домой и тихо плакала на плече мужа, смывая этим нечеловеческое напряжение своих сил.
- Господи, Евстратий, - шептала она, - да за что ж ему такое наказание? Ведь это ж дитя совсем, ребёнок невинный. Кабы ты слышал, дорогой, как он кричит! Душа рвётся на части.

Уже месяц как Софья исправно, каждый день, без выходных, ходила в бывший дом Тобольского губернатора, ныне переименованный в Дом свободы, чтобы ухаживать за цесаревичем Алексеем, страдающим от гемофилии.
Штатный врач Императорской семьи – лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин – буквально сбивался с ног, пытаясь разорваться между вечно простуженными царевнами и изнывающим от бесконечной боли, прикованным к постели цесаревичем.
Пока однажды ему на глаза не попалась случайно анкета самого Глотова, где в графе «супруга» была указана Софья Александровна – сестра милосердия Омского лазарета.
- Голубчик, - старомодно воскликнул тогда обрадованный врач, - да вы же моё спасение, право слово.
И на следующий же день Софья достала из сундука свой старый сестринский апостольник и вышла на службу.
Первые дни Евстратий Николаевич ещё пытался утешать супругу, заваривая к её приходу морковный чай и стараясь чуткими уговорами осушить любимые глаза, но вскоре понял, что слёзы — это некий щит Софьи от того горя, что она видит ежедневно.
И поэтому сейчас он просто обернулся, с глубокой нежностью прижал к себе её хрупкое тело, обнял за тонкие, вздрагивающие плечи и принялся ласково поглаживать по голове, ожидая, когда она выплачется, и они сядут ужинать.
О жуткой трагедии в Императорской семье Глотов узнал тоже от Софьи, хотя Боткин — непосредственный её начальник — строго-настрого приказал не распространять информацию о состоянии цесаревича. Полтора месяца назад, уже на излёте жестокой сибирской зимы, Алексей, скатившись с ледяной горки, залитой охранниками во дворе его тюрьмы, ушиб внутреннюю сторону бедра.
— Это невозможно наблюдать без содрогания, Евстратий, — шепотом рассказывала ему Софья после первого рабочего дня, — у бедного мальчика образовался жуткий синяк, а кровь пошла в суставы. И её невозможно остановить, она расползается и заливает его изнутри. У него ножки отнялись, и он постоянно кричит. Несчастная его матушка, она совсем перестала спать по ночам от горя, а сестрицы его от слёз и вовсе почернели. Это когда-нибудь закончится?
Глотову от всей своей любящей души хотелось успокоить свою супругу, но он отчетливо понимал, что это время потрясений не закончится никогда. Комиссары пришли навечно, сломав привычную жизнь и заняв фамильный особняк, выселив хозяев в комнатку прислуги.
Вернувшись в конце ноября семнадцатого года из Белоруссии, Евстратий Николаевич застал родной особняк на Пятничной ещё не тронутым. Комнаты стояли просторные и высокие, но в них уже поселился тот особый, зябкий страх, что выползал на сибирские улицы вместе с первыми заморозками. Софья встретила его бледная и исхудавшая от неизвестности и полуголодного прозябания. Пока в столицах гремели выстрелы, а Евстратий пробивался сквозь взбунтовавшуюся Россию, Софье помогал Серебряный. Помощник прокурора до последнего держал над ней щит своего судебного авторитета, но едва в Тобольск пришла весть, что старый суд упразднён, Серебряный, не дожидаясь, пока затрещит сибирский лед, продал всё, что мог, выправил какие-то фальшивые мандаты и спешно отбыл на восток.
На прошлой неделе бабки шептались, будто кто-то видел его в Харбине — живого, сытого, при часах и в белом костюме. Значит, сбежал в Маньчжурию и устроился там под крылом у генерала Хорвата. А экономку Марию её новоиспечённый супруг, работавший у Глотова истопником, увёз во Владивосток к своей дальней родне.
Особняк Глотовых остался беззащитным перед новой эпохой. Софья, чтобы не умереть от голода, начала продавать своё нехитрое приданое, ведь деньги, полученные ею в Омском лазарете, в одночасье превратились в кучку никому не нужных бумажек. Золотые серьги с крохотными изумрудами она обменяла на буханку ржаного хлеба и десяток грязных картофелин. Мамино колечко с рубином ушло хмурому извозчику, отсыпавшему за него небольшой холщовый мешочек сырой, серой пшёнки. А после пришло время хозяйского столового серебра, именно оно позволило Софье дождаться Глотова.

С уходом истопника огромный особняк словно умер. До покойного отца Евстратия, новая власть дотянуться уже не могла, он тихо лежал под тяжелым гранитным крестом на Завальном кладбище. Но дом его, прежде такой надежный, с теплыми изразцовыми печами и сытым запахом сдобных пирогов, в один миг превратился для Софьи в гулкую, ледяную ловушку. Стылый ноябрьский ветер завывал в опустевших дымоходах, а по ночам, когда ударяли первые настоящие сибирские морозы, толстые бревна стен начинали страшно, с пушечным треском трещать.
В эти бесконечные, черные ночи Софья Александровна почти не смыкала глаз. Она сидела в бывшей отцовской библиотеке — единственной комнате, которую еще можно было хоть как-то согреть маленькой спиртовой лампой, — куталась там в тяжелую серую шаль и слушала. Слушала, как затихает Большая Пятницкая, а на смену привычному городскому шуму приходит пугающий, разбойный шепоток новой эпохи.
Тобольск бурлил. С фронта тянулись озлобленные и оборванные толпы дезертиров с винтовками за плечами; из тюремного замка по амнистии выходили те, кого еще вчера судил Окружной суд, а повсюду шептались о грабежах и «экспроприациях».
Софье казалось, что весь этот огромный, враждебный мир теперь стоит у ее порога. Каждый случайный шаг по деревянному тротуару под окном заставлял сердце замирать. Ей мерещилось, что тяжелые кованые ворота, которые больше некому было запереть на верхний засов, распахиваются под ударами прикладов. Софья до боли в суставах сжимала в кармане фартука маленькие швейные ножницы — единственное ее оружие, — и беззвучно молилась, глядя на темный лик Казанской иконы, чтобы старая дубовая дверь выдержала, если в нее начнут ломиться.
Именно тогда она поняла, что в Тобольске больше нет Закона, а есть только глухая, опасная тишина, готовая в любой миг взорваться пьяным криком или выстрелом. В таком полубезумном оцепенении, вздрагивая от каждого скрипа половиц, Софья Александровна прожила долгие три недели, пока на пороге, наконец, не появился измученный Евстратий.

Трость его сломалась ещё в Тюмени, когда какой-то дезертир толкнул Глотова в спину, заставляя упасть на булыжную мостовую. Евстратий Николаевич испугался тогда даже не за себя, а за золото, припрятанное по карманам и за подкладом. Если николаевские червонцы вывалятся на землю, его самого затопчет озверевшая толпа.
Все эти триста верст от Тюменского вокзала до родного порога тянулись для него сплошным кошмаром. Под Покровским их дровни перехватил летучий отряд матросов — искали «контру». Глотов сидел на соломе, затаив дыхание, пока черный от махорки балтиец пинал его мешок с сухарями. Тяжелые золотые монеты, которые Глотов зашил в подкладку мундира ещё в купе поезда Москва — Тюмень, казалось, звенели на весь тракт при каждом ударе его испуганного сердца. Но матрос лишь сплюнул под ноги, буркнув: «Калека убогий», и махнул рукой — проезжай.
А на переправе через Тобол лед под ногами прогибался и страшно, со стоном лопался — ноябрьская стужа еще не успела сковать реку намертво. Евстратий Николаевич шел пешком, волоча раненую ногу и опираясь на суковатую березовую палку вместо сломанной трости. Он отчетливо понимал: провались он сейчас в черную полынью, и зашитый в сукно николаевский чекан утянет его на дно, словно мельничный жернов.
И вот теперь всё это осталось позади. Он дома.

Из последних сил Глотов постучал в родную дверь из тёмного дуба, а сам сполз спиной по стене и просто сел на крыльце, дожидаясь, пока ему откроют.
Дверь приоткрылась маленькой щёлкой, откуда выглянула испуганная Софья, которая тут же вскрикнула, зажимая рот руками.
— Господи, — запричитала она, с трудом поднимая обессиленного хозяина дома, — добрался! Живой! Добрался! Потерпи, миленький, я сейчас, сейчас.
Напрягая все свои хрупкие силы, черпая их из ежедневно таявшей надежды на встречу, она подхватила Глотова подмышки и втащила через порог. И пока он лежал на полу, приходя в себя и всё ещё не веря сам в то, что дома, Софья тихо гладила его по заросшему седой бородой лицу и глотала слёзы облегчения. Весь ужас, что она пережила до этого, отошел далеко в прошлое, потому что здесь, на полу перед ней, лежал человек, встречи с которым она ждала три долгих года. И пусть он поседел, постарел и совсем обессилел, она поднимет его на ноги, она сделает всё для того, чтобы уже не расставаться.
Глотов пошевелился и застонал от адской боли в бедре. Софья охнула и метнулась в спальню, где в жестяной коробке хранились тщательно упакованные и перевязанные шнурком пакетики с порошком аспирина, которые ей отдал доктор Арбузов из госпитальных запасов.
— Сейчас, сейчас, — успокаивающе шептала Софья, разворачивая пакет, приподнимая голову Евстратия и высыпая порошок ему на язык, — сейчас полегчает, миленький.
Из кружки влила ему в рот холодную воду и заставила проглотить кислое, невкусное лекарство. А потом сама села рядом на пол, положила его голову себе на колени и принялась баюкать, как маленького ребенка.
— Всё будет хорошо, — негромко уговаривала она их обоих, — всё наладится.


Но, как и предчувствовала Софья, организм Евстратия Николаевича, державшийся всю дорогу на одном упрямстве, рухнул на третий день. Сказались и ледяная ноябрьская сырость тракта, и промокший под холодным дождем тонкий суконный мундирчик. Глотова скрутила жестокая пневмония. Три недели он метался в беспамятстве по огромной кровати, а Софья Александровна, снова превратившись в строгую сестру милосердия из Омского лазарета, вела свою безмолвную войну со смертью.
Из особняка один за другим начали уплывать фамильные приборы. За редкие ампулы масляной камфоры и порошки салицилового натра старый тобольский провизор Земетс без зазрения совести забирал тяжёлые серебряные солонки и подстаканники.
Кризис наступил в ледяную декабрьскую ночь, когда за окнами выла глухая сибирская вьюга. Евстратий Николаевич дышал тяжело, с хриплым, свистящим клёкотом в груди, а губы его посинели от нехватки воздуха. Он бредил. В его воспалённом сознании всё смешалось в один кошмарный узел: ему чудился удушливый, зеленоватый туман фосгена под Молодечно, мёртвые глаза солдат, и звенящие, рассыпающиеся по булыжникам золотые червонцы, которые с хохотом топтали сапоги дезертиров.
Он рвался куда-то, пытался бежать на своей перебитой ноге и хрипел: «Соня, золото... держи вора, шпион ушёл...»
Софья Александровна, сама уже полуживая от бессонных ночей, действовала быстро и точно, как учили в лазарете. В маленькой кастрюльке на железной печурке уже кипел шприц. Обожжёнными пальцами она выловила стеклянный цилиндр, набрала густую, пахнущую резким пихтовым духом камфору и, перекрестившись, вогнала иглу Глотову под лопатку — спасать угасающее, едва стучащее сердце.
А после, наплакавшись втихомолку у изголовья, принялась зажигать одну за другой медицинские банки. Тёмные стёклышки послушно хватали огонь от фитиля, и Софья бережно, ряд за рядом, покрывала ими горячую спину Глотова, надеясь прилить кровь к погибающим лёгким.
К рассвету, когда вьюга за окном поутихла, Евстратий Николаевич вдруг глубоко вздохнул, и лоб его покрылся крупными каплями обильного, спасительного пота. Жаропонижающий натр и камфора сделали своё дело, лихорадка отступила. Он открыл осмысленные глаза, слабо улыбнулся и тихонько сжал пальцы Софьи, дремавшей в кресле у постели, а та, сразу встрепенувшись, улыбнулась ему сквозь застывшие слёзы, понимая, что вымолила, выходила.
Но к январю восемнадцатого от прежнего семейного богатства в доме не осталось почти ничего, кроме запрятанного в подполе смоленского золота, к которому они не смели прикоснуться.
В конце января, выбрав тихий, безветренный день, Софья впервые вывела Глотова на прогулку, поддерживая под руку, чтобы не поскользнуться на заледеневших тобольских улицах. В руке он держал чудом сохранившуюся трость поверенного с набалдашником в виде орлиной головы и с удовольствием вдыхал чистый, морозный воздух родного города.
— Евстратий Николаевич, — окликнул его кто-то из-за спины, — неужто вы? Живой и здоровый, как я посмотрю.
Глотов обернулся и не поверил собственным глазам: перед ним стоял тот самый столыпинец-переселенец, которого он так громко защитил в суде, в сентябре далёкого тринадцатого года. Только ныне бывший каторжанин вовсе не походил на малограмотного крестьянина, которому сосед-чалдон травил скот и жёг посевы. Сейчас он был одет в ладную бекешу с высоким каракулевым воротником, подбитую изнутри добротной овчиной, и высокую, чёрную папаху. А на широком солдатском ремне висела тяжёлая деревянная кобура-колодка «Маузера».

Глотов, помнивший убитого горем отца семейства сидящим за решёткой в зале суда, сейчас изумлённо наблюдал, как тот гордо движется к нему по улице, подметая снег полами бекеши.
— Софья, — наконец справившись с удивлением, произнёс Глотов, — позволь представить Порфирия Антоновича — моего подзащитного из прошлой жизни.
Столыпинец схватил руку Евстратия Николаевича и начал радостно её трясти.
— Кабы не ваш муженёк, так мне бы век оставшийся пришлось на каторге гнить! Ох и силён ваш супруг в своё время был. Мы, столыпинцы, его дюже уважали. А куда путь держите? На службу, видать?
Узнав, что никакой службы у Евстратия сейчас нет, потому что нет пока никакого закона, Порфирий на минуту задумался, наморщив лоб.
— Дык, нам в управу как раз нужен писарь. Сами понимаете, при царизме мы едва считать-писать умели, вот сейчас пока и маемся от своей темноты. Всё сами, сами, а работать надобно. Давайте к нам, у нас паёк дают. Не Бог весть какой, но продержаться можно.

На следующий день Софья взяла последнюю памятную вещь, оставшуюся от отца — ручку «Паркер», сходила на рынок и принесла оттуда чёрный, безликий сюртук какого-то погибшего писаря с истёртыми рукавами. Старый мундир зауряд-чиновника пришлось безжалостно выкинуть после того, как она распорола его по швам, выуживая из подкладки николаевские червонцы.
Благодаря тому же Порфирию паёк Глотову выдали в первый же рабочий день, и домой Евстратий вернулся, гордо неся в руках грубый кулёк из рогожи, небрежно перевязанный мочалом. В столовой Софья поочередно выложила на скатерть буханку тяжелого, почти чёрного хлеба из мучного смета, кусок жёсткой черемуховской солонины, холщовый мешочек сечки, перемешанной с песком и мышиным помётом, бутылочку конопляного масла, фунт свекловичного сахара и брикет травяного чая.
Разложив всё это добро, Софья села рядом на плетёный венский стул и расплакалась от счастья, вспомнив, как голодала осенью. А Евстратий Николаевич, наоборот, старался не вспоминать, как всего четыре с небольшим года назад на этом же столе Лукерья накрывала роскошные обеды.
— Прости, родная, — проговорил Глотов, — я обещал тебе спокойную жизнь, а получается, что ты приехала из безумия в безумие.
— Если уж сходить с ума, — ответила Софья, — то лучше вместе.

И каждый день Глотов теперь ходил на работу в бывший Коронный зал, где когда-то заседал Председатель в шитом золотом мундире. Поднимался Евстратий Николаевич по парадной лестнице — ныне заплеванной тягучей махорочной слюной и истоптанной грязными сапогами. Проходил мимо расколотого бюста Александра II, чья гипсовая голова так и валялась в углу, заваленная конфискованными тюфяками. Мимо закопчённых печек-буржуек с выведенными в варварски разбитые витражные окна дымоходами. Повсюду валялись обрезки газетной бумаги для самокруток, а в вазонах торчали нахальные хвосты окурков.
В коридорах пахло смесью сырого сукна, конского пота, сургуча и дешёвой ваксы для сапог. Глотов старался не замечать всего этого ужаса, чтобы не сойти с ума окончательно, видя, во что превратился величественный некогда Дворец Закона.
— Вот, — с нескрываемой гордостью сказал Порфирий Антонович в первый рабочий день Глотова, заводя его в кабинет, — тута, значит, и будет ваше рабочее место, Евстратий Николаевич. Будем новую, значит, жизнь строить.
В кабинете Серебряного, где сейчас определили Глотову его рабочее место, царила полная неразбериха. Огромный стол тёмно-орехового дерева был разрублен на отопление ещё гвардейцами Керенского, и сейчас вместо него размещался неуклюжий, сколоченный наспех из неструганых досок монстр, покрытый грязной скатертью с пятнами чая и жирного сала и заваленный стреляными гильзами, что использовали вместо папье-маше.
На одном углу стола примостилась реквизированная машинка «Ундервуд», на которой медленно, одним пальцем какой-то парень в хрустящей кожанке печатал очередной приказ об очередном изъятии. А за спиной у него, вместо величественного когда-то портрета Императора в полный рост, алел кусок материи с криво намалёванной надписью: «Да здравствуетъ революціонный судъ пролетаріата!».
При виде Порфирия с Глотовым красногвардеец вскочил с массивного стула, чудом сохранившегося от прошлого хозяина, и бросился к бывшему столыпинцу.
— Никак писаря нашёл! — обрадовался он. — А то я уж совсем измаялся с этой грамотой, не идёт она у меня вовсе.

И жизнь Глотова с Софьей потекла размеренно, хоть и бедно. На странную зарплату Евстратия, которую он получал в кассе суда свёрнутой в рулоны, и которую Софья аккуратно резала маленькими ножницами, они ежемесячно покупали одну худую курицу, полмешка картошки и дрова для двух изразцовых печей: в спальне и библиотеке.
А в середине февраля Порфирий Антонович сделал Глотову настоящий подарок.
— Что ж вы, Евстратий Николаевич, доселе Софью Александровну в девках держите? — удивленно спросил он, узнав, что Глотов с Софьей до сих пор не женаты. — Непорядок. Закон-то нынче простой: пришли ко мне в Исполком, черкните бумагу — я вам вмиг мандат законный выправлю, что вы муж и жена. А ежели вам, господам, всенепременно попы требуются для совести — так я отцу Михаилу из Пятницкой церкви лично записку черкну. Моим словом прикроется и обвенчает вас в лучшем виде.
Бумагу он выправил им на следующий же день, а испуганный отец Михаил назначил венчание на поздний вечер ближайшей пятницы, чтобы не привлекать внимание красногвардейских патрулей, которые могли и погром устроить.
Внутри церкви стоял такой леденящий холод, что изо ртов всех присутствующих вырывались морозные облачка пара. Венчалась Софья в своём сестринском платье и теплой шали, завязанной крестом на спине, а Глотов достал из старых запасов тот самый шевиотовый пиджак поверенного, поеденный молью.

Старый священник, пряча в карман рясы спасительную записку от Порфирия, читал положенные молитвы торопливо, негромким, глуховатым голосом. Старинный, величественный ранее церковный хор заменяли две робкие певчие на клиросе, которые пели почти шепотом, чтобы звуки не вылетали на пустынную Пятницкую улицу сквозь промерзшие стекла.

Они обменялись обручальными кольцами, оставшимися от родителей, и отец Михаил сделал в метрической книге запись о венчании. Глотов расписывался, чувствуя, что совершает в своей жизни едва ли не последний чистый и законный поступок.


Спокойствие кончилось в один из мартовских вечеров, когда иртышский лед уже потемнел и налился весенней влагой, а по Пятницкой побежали первые мутные ручьи. Глотов и Софья сидели в библиотеке. В печурке лениво потрескивали последние березовые поленья, пахло травяным чаем и лавандовыми духами Софьи, которые она использовала по каплям для таких вот семейных посиделок.
Глотов читал вслух Достоевского, его «Братьев Карамазовых», как вдруг с улицы, прямо сквозь толстые стены донесся зловещий гул. Громыхнули тяжелые кованые ворота, которые Евстратий Николаевич запер всего час назад.
На крыльце раздался оглушительный, бесцеремонный топот десятка сапог, подкованных железом. Дубовая входная дверь не просто открылась — её выбили ударом приклада трехлинейки с такой силой, что в прихожей жалобно звякнуло и раскололось старое зеркало в резной раме.
Софья Александровна вскрикнула, вскакивая со стула и прижимая руки к груди. Глотов схватился за свою трость с орлиной головой, но подняться не успел — дверь в комнату распахнулась настежь.

На пороге стояли трое. Впереди — рослый стрелок в глухой, забрызганной грязью шинели без погон и с примкнутым штыком на винтовке. На голове его косо сидело суконное кепи с облупившимся козырьком, а из-под него смотрели абсолютно чужие, холодные, как озерный лед, глаза.
Следом за ним ввалился низкорослый матрос в черном бушлате, с натянутыми на груди крест-накрест пулеметными лентами. В руке он держал помятый жестяной чайник и буханку хлеба.
Стрелок даже не посмотрел на Глотова. Он обвел комнату равнодушным, хозяйским взглядом, задержался на книжных шкафах и сундуке, а затем глухо, с сильным прибалтийским акцентом, отрывисто произнес:
— Тут будэт штапной постой трэтьей роты. Жильцы — вниз, в подвал. Давай, давай, быстрэе шевелись.
— Позвольте, граждане! — Глотов выпрямился, опершись на трость, и постарался придать своему голосу прежнюю, судейскую твердость, хотя сердце его бешено колотилось от страха за Софью. — Я служащий Окружного Народного Суда! У меня есть поручительство члена Исполкома Порфирия Антоновича! Вы не имеете юридического права!
Матрос в бушлате нагло загоготал, обнажив желтые прокуренные зубы, и бесцеремонно пихнул кованым сапогом стул, отчего тот с треском отлетел к стене.
— Слышь, Кондратьич, — крикнул он латышу, сплевывая на паркет прямо под ноги Софье, — буржуй нам про права тут лает! Бумага твоя, бывший господин, ноне только на самокрутки годится. Нам плевать, кто твой Порфирий, нам взвод расселять надобно, приказ товарища Хохрякова. Бери свою бабу, барахлишко и марш в каморку внизу, пока мы вас в камеру не определили за саботаж. Две комнаты ваши, остальные — наши. Шевелитесь, калеки буржуйские!
Латыш молча сделал шаг вперед, качнув штыком перед грудью Евстратия Николаевича. Спорить с этим граненым железом было нечем. Софья Александровна, бледная как полотно, цепко схватила мужа за рукав сюртука:
— Пойдем, Евстратий, ради бога, пойдем вниз. Не надо.
С этого самого дня их жизнь окончательно сжалась до размеров полуподвальной каморки бывшей кухарки, а над их головами, по лакированному дубовому паркету залы, круглые сутки гремели сапоги, звенели шпоры, и чужие голоса допоздна орали непонятные, гортанные латышские песни.


Это сообщение отредактировал Ятаган - 7 сен 2026 в 00:13