Каюта № 4

Новый камерный детектив

Арсений Александрович Ланской – чиновник по особым поручениям при генерал-губернаторе Порт-Артура – стоял на балконе просторного своего кабинета, наслаждаясь утренней чашкой кофе. Сей напиток ему заказывал Кузьмич через знакомого суперкарго, служащего на судах Добровольного флота. Ядреную смесь Мокко-Ява старый слуга лично обжаривал на сухой чугунной сковороде до маслянистого блеска, а затем вручную перемалывал в тяжелой, медной мельнице, чтобы раскрыть этот потрясающий фруктово-винный аромат Красного Моря, смешанный с плотным, сладковатым запахом Явы.
На низком столике китайского дерева лежала обязательная самокрутка из крепкого, капитанского табака, запас с которым стоял рядом в изящной серебряной табакерке.
Первая утренняя затяжка, обжигающее ещё спящее горло, сопровождаемая глотком крепчайшего черного кофе без сахара – это был тот неизменный утренний ритуал, который Арсений Александрович установил в своём доме с первых же дней. И который Кузьмич соблюдал неукоснительно.
А перед взором Ланского раскинулось море. От горизонта до горизонта. Оно сверкало и играло синими бликами под веселящимся майским солнцем, и на зеркальной его глади гордо покачивался огромный двухтрубный «Ярославль» в окружении эскадренных броненосцев.
- Ваше высокоблагородие, - послышался голос Кузьмича, - завтрак в кабинете готов. Извольте выкушать, покуда не остыло.
Ланской отвлёкся от созерцания моря и обернулся вглубь, где его ждала пара сваренных вкрутую яиц и кусочек хлеба, поджаренный на углях.
Этот скупой завтрак каждый раз напоминал Ланскому о том, чего уже никогда не вернуть. Там, в Петербурге всё было иначе. Там утренний стол дышал семейным уютом, который умела создавать только Юлия.
Арсений Александрович невольно зажмурился, и сквозь пляшущее солнце Порт-Артура проступил туманный Невский проспект. А вместе с ним – тонкая, почти прозрачная рука жены, разливающая чай. И тяжелые портьеры цвета крови в их просторной столовой.
Чахотка сжигала Юлию изнутри медленно и неотвратимо, оставляя на её щеках лихорадочный румянец. Последнюю петербургскую зиму она уже не вставала, тихо угасая под стук экипажей за окном. Врачи посоветовали морской воздух, и Ланской, задействовав все свои связи, выбил назначение на Дальний Восток.
Но Юлии не стало за три месяца до отъезда. В Порт-Артур Ланской уезжал уже один, увозя медальон с локоном белокурых волос, овальным портретом жены в серебряной рамке и невыносимым чувством вины.
Арсений глубоко вздохнул, возвращаясь в май 1900 года и вышел к завтраку. Кузьмич уже получил у мальчишки-разносчика свежий номер газеты «Новый край», тщательно выгладил её утюгом, чтобы краска не пачкала пальцы и парусиновые брюки хозяина, и аккуратно положил на стеклянный столик.

Ланской намазал на хлеб сливочное масло и пробежал взглядом по типографским строчкам.
«Вчера на внешнем рейде бросил якорь пароход «Ярославль», прибывший из Нагасаки» - говорилось в передовой статье.
Звук дверного колокольчика отвлёк Ланского от завтрака и газеты, он удивленно обернулся к выходу и увидел, что Кузьмич заводит в кабинет запыхавшегося вестового в бескозырке, на черной ленте которой значилось «Квантунскій флотскій экипажъ». Матросик отчаянно робел перед Арсением и крепко сжимал в руках конверт из плотной бумаги, запечатанный тремя бляхами сургуча с печатями портового управления.
- Ваше высокоблагородие, - доложил вестовой, - срочный пакет.
Арсений поднялся, принял у матроса конверт и квитанцию и подошел к письменному столу. Там обмакнул перьевую ручку в солидную чернильницу из темного стекла и споро подписал:
«Мая 14 дня 1900 года.
Экстренный пакетъ за № 312 отъ канцеляріи Главнаго Начальника Квантунской Области принялъ въ 7 часовъ 40 минутъ утра.
Чиновникъ по особымъ порученіямъ,
Надворный совѣтникъ А. Ланской».
Квитанцию он вернул вестовому, промокнув пресс-папье, а напоследок всунул тому в руку серебряный полтинник со словами:
- Держи, братец, на чаёк за резвость. Кузьмич, дай парню воды, чтобы он не высох от жажды, пока по делам бегает.
- Покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие, - радостно протараторил вестовой, вытягиваясь во фрунт.
Ланской махнул рукой, отпуская посыльного, а сам принялся снимать с донесения сургучные печати, поддевая их костяным ножом.
Вскоре на свет явился плотный лист бумаги, заполненный аккуратным канцелярским рондо личного секретаря Алексеева и заверенный размашистой адмиральской подписью.
«КАНЦЕЛЯРІЯ
Главнаго Начальника Квантунской Области
и Командующаго морскими силами въ Тихомъ океанѣ.
Мая 14 дня 1900 года.
№ 312-Секретно.
Кр. Портъ-Артуръ.
Надворному совѣтнику А. А. Ланскому.
ПРЕДПИСАНІЕ.
Сего мая 14 дня, въ 6 часовъ утра, по прибытіи изъ Нагасаки и постановкѣ на внѣшній рейдъ парохода Добровольнаго флота «Ярославль», въ каютѣ перваго класса обнаруженъ мертвымъ крупный сибирскій золотопромышленникъ Илья Семеновичъ Бобровъ.
По доложенію судоваго врача, смерть послѣдовала отъ насильственнаго удушенія. При этомъ каюта покойнаго оказалась запертою изнутри, а иллюминаторъ — задраеннымъ наглухо, что исключаетъ возможность бѣгства злоумышленника обыкновеннымъ путемъ.
Въ виду чрезвычайной важности события, Предписываю Вамъ немедленно отбыть на бортъ парохода «Ярославль» для производства экстреннаго разслѣдованія. Пассажировъ перваго класса и судовую прислугу съ борта не выпускать до особаго распоряженія.
О первоначальныхъ результатахъ донести мнѣ лично къ 12 часамъ сего дня въ Офицерское собраніе.
Вице-адмиралъ АЛЕКСѢЕВЪ».

Ланской понял, что времени у него в обрез и выкрикнул в коридор:
- Кузьмич, китель! Быстро!
Как старый флотский служака Кузьмич без лишних расспросов, действуя на автоматизме, словно заправский комендор у орудия, метнулся к шкафу, где висел приготовленный с вечера безупречный, хрустящий китель из белого льняного полотна.
Пока хозяин надевал форменные темно-синие шаровары с кантом по бокам, Кузьмич придирчиво осматривал начищенные звездочки на петлицах.
Ланской продел руки в рукава, и верный слуга сноровисто застегнул китель до самой шеи. Последнюю, самую тугую пуговицу на жестком воротнике Арсений затянул сам.
Кузьмич подал сверкающие, начищенные сапоги из шевровой кожи, опустился на одно колено и аккуратно заправил шаровары в голенища. В довершение он протянул хозяину сумку-планшетку, куда Арсений аккуратно сложил адмиральский приказ, белые лайковые перчатки и офицерскую трость с набалдашником из темного нефрита.
- К обеду не жди, - отдал Ланской последние указания, натягивая фуражку.
Арсений щёлкнул крышкой карманных часов, покачал головой, понимая, что время движется слишком быстро, и вышел из дома, оставив Кузьмича за спиной.

Путь его лежал от Перепелиной горы через Пушкинскую улицу к Большой Набережной у Восточного бассейна. Мимо новых каменных построек, по булыжной мостовой, где проносились изящные офицерские пролетки, а встречные китайцы с длинными косами, одетые в неизменные синие халаты, уважительно кланялись статному надворному советнику.

А уже там, у деревянного настила портового управления Ланского ожидал паровой катер, рядом с которым, вытянувшись в струнку, стоял рулевой матрос в летней парусиновой рубахе.
- Катер к отплытию на Ярославль готов, ваше высокоблагородие, - отрапортовал матрос, - пары разведены.

Арсений легко ступил на борт, и корма чуть дрогнула, когда из трубы вырвалось облако белого пара. Катер дал гудок и легко побежал по ясной, бирюзовой глади моря.

Мимо Ланского стремительной стрелой пронесся адмиральский катер под козырьком, навстречу ленивым бегемотом выгреб двенадцативёсельный баркас, на котором под крики унтер-офицера матросы тренировались ходить на вёслах. Вокруг постоянно шныряли юркие джонки с парусами из циновок, похожими на крылья летучих мышей, а прямо по курсу возвышался грозный силуэт эскадренного броненосца «Петропавловск», от чьего величия у Ланского на миг захватило дух. Рулевой ловко обогнул исполина и вышел на внешний рейд, где у трапа огромного «Ярославля» их качающуюся скорлупку уже ждали.

На борту парохода Арсения встретил хмурый старпом. Белый летний мундир сидел на нем щегольски, а на плечах темнели флотские погоны без просветов. Прочитав предписание адмирала, офицер вежливо козырнул и проводил чиновника к капитану.
Пока Ланской шел за молчаливым проводником, его цепкий взгляд выхватил группу недовольных матросов, зыркавших волками на чиновничьи петлицы. Из открытых люков нижних палуб доносилась сочная ругань и яростный стук кружек о столы - на борту морского красавца явно назревал бунт.
Судно шло из Одессы через Суэц, Сингапур и Нагасаки; команда не сходила на берег полгода. В карманах вольных, тертых штормами матросов жгла пальцы честно заработанная плата, а свободный Порт-Артур манил кабаками с дешевой китайской ханшой, притонами и лавками.
Из глубокого кресла навстречу гостю поднялся Иван Петрович Шестаков — капитан «Ярославля». Выглядел он солидно, но растерянно: ночной переход из Нагасаки измотал его, а вместо заслуженного отдыха в порту судоводителя ждали покойник в первом классе и экстренное задержание судна.
Они подошли к широкому письменному столу, намертво прикрученному к полу. Шестаков раздвинул навигационные карты, освобождая место на зеленом сукне, куда Ланской и выложил адмиральский пакет.
Капитан быстро вчитался в строки и облегченно выдохнул:
- Арсений Александрович, вы уж поторопитесь, ради Христа. Команда с ума сходит, парни полгода баб не щупали. Еще немного, и я их не удержу. Судовая роль, пассажирские манифесты - всё в вашем распоряжении. Виталий Сергеевич уже запер жилой коридор, он и проводит вас на место.
Ланской понимающе кивнул и вышел. Старпом повел его вниз по лакированному трапу. С нижних палуб по-прежнему несло кислыми щами и доносился глухой, зловещий ропот.
Виталий Сергеевич уверенно распахнул тяжелую дверь с медной плашкой «I КЛАССЪ», открывая мир дорогих деревянных панелей и беззвучных ковровых дорожек. Прямо у порога, посреди сонной тишины и благородных ароматов дорогого табака, они наткнулись на замурзанного матроса с закопченным чайником:
- Сухов? - удивился старпом. - Ты какого черта здесь трешься? Работы мало?
- Виноват, ваше благородие, — матрос попытался вытянуться во фрунт, что с чайником в руке выглядело комично. - Боцман велел медь у господского буфета надраить. Вот я и того…
- Что «того»? — рассердился офицер. - Надраил? Вон отсюда! А боцману передай, чтоб на палубу тебя выгнал, дурака, и впредь не бездельничай.
- Слушаюсь, ваше благородие! - гаркнул Сухов и со всех ног припустил к выходу.
Дверь в каюту, где покоился убитый золотопромышленник, была уже открыта. Перед тем как приступить к осмотру тела, Ланской задержался на пороге и внимательно изучил медную накладку врезного английского замка. Ни царапин, ни сбитых винтов. Родной ключ покойного мирно лежал на прикроватной тумбочке.
- Любопытно, - негромко произнес чиновник, пробуя пальцем гладкий язычок ригеля. - Дверь цела. Как же вы попали внутрь, господа, если Бобров заперся?
- Своим служебным ключом, Арсений Александрович, - отозвался стоявший за спиной старпом. - У меня имеется отмычка от всех кают на случай пожара или шторма.
- А у кого-то еще на судне есть подобный ключ?
- Исключено, - твердо отрезал Виталий Сергеевич. - Пароход каторжный, сами понимаете. Второй экземпляр запечатан в сейфе у капитана, а доктору и прочим чинам такой инструмент по уставу не положен.
Арсений задумался и на всякий случай положил эту странность в копилку памяти.

Внутри их встретила сдержанная британская роскошь бордовых тонов. На диванчике, обитом темно-красной шагренью, полулежал грузный мужчина в добротной тройке из английской шерсти. Из-под расстегнутого ворота голландской рубахи на складках массивной шеи тускло поблескивала пудовая золотая цепь. Панцирное плетение толщиной в палец бесстыдно выдавало сибирский размах убитого. На этой литой вязи покоился массивный крест червонного золота, глубоко ушедший в ямку между мощных ключиц. Прямо под ним синела уродливая полоса.
Рядом с убитым дежурил судовой врач Андрей Антонович Вернер, знакомый Ланскому еще по Петербургу. При виде Арсения доктор шагнул навстречу и крепко пожал ему руку:
- Очень рад, милейший Арсений Александрович, хотя встреча у нас… - Вернер помрачнел и тише добавил: - Бедная, бедная Юлия Петровна. Какое горе, дорогой мой, какая потеря для всех нас.
Ланской сдержанно кивнул, пряча вспыхнувшую боль:
- Благодарю за соболезнования, господин Вернер. Однако время не ждет. К полудню я должен быть у адмирала.
- Конечно, конечно, - засуетился эскулап, возвращаясь к дивану. - Итак, имеем удушение. Работали тонкой тесьмой или шнуром. Взгляните сами, Арсений Александрович.
Вернер аккуратно приподнял подбородок Боброва, демонстрируя четкий синюшный след.
- Эту петлю злоумышленник, надо полагать, унес с собой. По крайней мере, при беглом осмотре я ничего подходящего здесь не нашел.
Ланской осмотрел убранство роскошного помещения, выкупленного Бобровым полностью. Внимательный взгляд чиновника сразу выхватил рассыпанный на столе набор фишек новомодной азиатской игры - маджонга. Рядом лежали костяные палочки для счета и перевёрнутая чашка тонкого фарфора, под которой расплылась лужица чая.
В каюте стоял одуряющий, приторно-сладкий запах макового настоя. Тяжелый дух лауданума, пролившегося из опрокинутой посуды, неподвижно висел в воздухе, медленно смешиваясь с ароматами жирного жаркого с луком и хорошей водки. Золотопромышленник жил богато и жадно, ни в чем себе не отказывая.
А рядом с головой Боброва, на кожаной спинке дивана, притаилась едва уловимая парфюмерная нить. Словно женщина, скрытая под густой вуалью, прижимала здесь к губам надушенный кружевной платок или опиралась рукой в перчатке об изголовье, оставив после себя кокетливый, едва заметный след.
- Кто разносил чай? - спросил Ланской.
- Стюард Ли, - доложил старпом. - Позвать?
Арсений кивнул и склонился над мертвецом. На первый взгляд перед ним была классическая картина: лицо Боброва налилось багровой одутловатостью, губы посинели, а белки глаз налились кровью от лопнувших капилляров. И в то же время во всём этом крылось нечто неправильное. Крупный мужчина умирал спокойно, без малейших следов борьбы, будто во сне. Пока удавка стягивала бычью шею, его зрачки, вместо того чтобы расшириться от смертного ужаса, замерли суженными, неподвижными точками.
- Что вы об этом думаете, господин Вернер? - обратился Ланской к доктору.
- По всей видимости, наш сибиряк крепко баловался опиумом. Это объясняет, почему он не сопротивлялся. Я бы предположил, что убийца был физически слаб, и ему пришлось довести гиганта до беспамятства.
- Но почему в таком случае злоумышленник просто не отравил его насмерть? - удивился Ланской. - Это же куда проще, чем возиться с петлей.
Вернер пожал плечами:
- Видимо, настойка кончилась. Посмотрите на покойного - ему же ведро нужно, чтобы только глаз задремал. Других объяснений я не нахожу.
Виталий Сергеевич завел в каюту перепуганного до полусмерти стюарда. Китаец стоял перед господами, теребя белоснежный фартук, повязанный поверх халата. Иссиня-черная коса была перекинута через плечо и спускалась почти до самого пояса. В раскосых глазах плавал смертный ужас.
- Чай приносил? - строго спросил Ланской.
- Отвечай господину следователю! - старпом ощутимо толкнул китайца в спину, от чего бедолага чуть не приземлился носом на ковер.
Ли быстро-быстро закивал, сверкая выбритым лбом под светом электрического плафона.
- Опиум в чашку добавлял? - продолжал Арсений.
Стюард несколько раз мелко поклонился, признавая вину.
- Сколько и когда?
- Твоя понимай, начальник! Моя чай неси, большой господин кушай, «ладненько» говори. Моя уходи, господин дверь «чик» - дверь закрывай. Моя слышай! Моя не убивай, боже упаси! Ли не убивай! Ли знать, сколько надо.

Ланской велел запереть стюарда до конца расследования и повернулся к Вернеру:
- Как по-вашему, Андрей Антонович, мог этот человек пойти на убийство?
Доктор задумался, словно прикидывая вес и характер подозреваемого, а затем решительно кивнул:
- Вполне. Особенно если вспомнить, как Бобров с ним обращался. Мог и подносом запустить, ежели суп остыл. «Свинья желтомордая» да «бревно с глазами» - это еще самые мягкие его обзывательства. Купец шпынял несчастного почем зря.
- Значит, имеем веский мотив, - заключил Ланской. - Надо обыскать вещи этого Ли.
Вернувшийся старпом молча выслушал чиновника и повел их через весь пароход. Миновав жилой отсек первого класса, Виталий Сергеевич привычно запер за собой переходную дверь и увлек спутников вниз, где ютилась иноземная прислуга.
Русская команда откровенно недолюбливала нанятых кули, получавших за каторжный труд сущие гроши. Их считали чужаками, брезгливо сторонились и осыпали насмешками. Селить азиатов рядом с матросами устав запрещал: из-за специфических запахов восточной кухни и въедливого дыма опиума на борту то и дело вспыхивали драки. Поэтому обслугу загнали в глухой отсек ниже ватерлинии, где каждое движение волн отзывалось зубодробительной тряской.
Едва старший помощник отпер тяжелый замок, на прибывших обрушилась волна удушливого смрада. От пола до потолка железная коробка была заставлена дощатыми нарами с серыми соломенными тюфяками. На каждом настиле сжимался его хозяин, испуганно глядя на господ в белых кителях. Полтора десятка человек, запертых в тесной яме без единого иллюминатора, породили такую смесь гнилой сырости и пота, что Ланской едва сдержал рвотный позыв, а Вернер моментально прижал к носу надушенный платок.
- Чёрт возьми, Виталий Сергеевич! - возмущённо вскричал медик. - Я же предупреждал, что в такой антисанитарии мы получим вспышку чахотки! Я просил выгонять их наверх, давать людям дышать!
Старпом впервые заметно смутился, но тут же насупился:
- На палубе их бьют, господин судовой врач. Никто не желает с ними знаться. Но вчера после отбоя я честно выводил их на воздух, а кубрик оставлял открытым настежь.
Услышав голос грозного командира, полтора десятка голов с черными косами согласно закивали.
- Вот здесь место вашего Ли, - буркнул старпом, указав на нижнюю полку справа.
Из темноты нар внезапно высунулся старый, высохший как сморчок китаец в засаленном халате. Скрюченные пальцы мертвой хваткой вцепились в расшитый золотом обшлаг Виталия Сергеевича:
- Начальник, твоя слушай! Моя видел, моя знай!
- Пошел вон, чучело! - рявкнул старпом, дернув рукой. Старик отлетел обратно на солому. - Не до твоих сказок сейчас, Чан! Не путайся под ногами.
Ланской, у которого от нехватки кислорода уже плыло перед глазами, лишь досадливо поморщился. Он подцепил носком сапога вытащенный из-под нар оцинкованный сундучок стюарда и сделал знак, что пора уходить. Находиться в этом аду дольше не было сил.
На обратном пути доктор продолжал сердито ворчать:
- Это просто немыслимо, Арсений Александрович, чёрт знает что такое! Я бьюсь за здоровье команды, а они людей в скотских условиях держат.
Ланской резко затормозил, так что Вернер едва не уткнулся ему в спину, и обернулся:
- Постойте. А где все пассажиры? В каютах подозрительно тихо.
- Так их собрали в ресторанном салоне, - пояснил Вернер. - Капитан рассудил, что под замком они поднимут панику. Там сейчас подают закуски, вино, даже музыка играет, чтобы отвлечь публику от дурных мыслей.


Вернувшись в каюту Боброва, Арсений попросил привести подозреваемого обратно: вскрывать чужие вещи в отсутствие хозяина он считал делом зазорным. Пока Виталий Сергеевич ходил в трюм, Ланской бегло просмотрел пассажирский манифест и сразу зацепился взглядом за женское имя в первом классе.
- А кто эта Воробьева Елена Николаевна? - заинтересованно спросил он доктора, вспомнив тонкий шлейф парфюма над диваном.
- Жена штабс-капитана Воробьёва, - охотно отозвался Вернер. - Весьма примечательная особа. Путешествует в одиночестве, с минимумом багажа. Надо сказать, покойный оказывал ей самые недвусмысленные знаки внимания.
На Ли к этому времени было жалко смотреть. Желтая кожа приобрела оттенок старого пергамента, а заплаканные глаза сузились в едва заметные щелочки. Он беспрестанно кланялся и заглядывал старпому в лицо, точно побитая собачонка, ища защиты у единственного человека на корабле, который снисходил до приказов.
Увидев свой оцинкованный ящик на столе, китаец и вовсе рухнул на колени. Он принялся раскачиваться из стороны в сторону, быстро бормоча что-то на своем тарабарском наречии. В его позе сквозил дикий, неподдельный ужас.
- Ключ от сундука, быстро, - приказал Виталий Сергеевич. Ли испуганно замотал головой, так что коса хлестнула офицера по коленям. - Ну? Мне тебя раздевать, что ли? Давай сюда.
Стюард дрожащими пальцами залез в карман фартука, выудил оттуда медное колечко и протянул господину начальнику. После чего замер, уткнувшись лбом в ковер. Он явно хранил какую-то страшную тайну.
Один за другим на сукно начали являться нехитрые пожитки: застиранный халат из синей дабы, сменные широкие штаны, свернутые аккуратным валиком, и пара туфель на толстой войлочной подошве. У самого дна обнаружились костяной гребень, стопка медных монет с квадратными отверстиями, деревянная фигурка богини Гуаньинь и завернутая в чистую тряпицу горсть родной земли.
Ничего криминального Ланской пока не видел, но под тонким листом картона на дне коробки прощупывалась явная пустота. Поддев настил ножом, Арсений извлек плотный брусок контрабандного опиума-сырца с резким травяным запахом, обернутый в промасленную рогожу.
Ли окаменел. Из его взгляда ушли последние остатки жизни, а кожа на скулах натянулась так, словно готова была вот-вот лопнуть.
- Ах ты каторжная морда! - ахнул старпом. - Где взял? В Нагасаки? Отвечай! Ты хоть понимаешь, что с тобой за это сделают?!
Но арестант безмолвствовал, никак не реагируя на тычки.
Ланскому стало неловко от этой сцены, он уже хотел остановить разошедшегося моряка, как вдруг его пальцы наткнулись на еще один предмет. В самом углу сундучка прятался крошечный, свернутый в плотное кольцо непонятный сверток размером с мелкую монету.
Доктор вытянул шею, силясь разглядеть находку. Ланской осторожно потянул за конец и развернул длинный шнур вощеной китайской дратвы, которую нанятые кули используют для починки обуви. Она была густо пропитана темным варом.
- Это может быть орудием убийства? - спросил он Вернера.
Медик отшатнулся, едва скрывая изумление, и медленно кивнул, фактически подписывая слуге приговор:
- Да. Более того, я почти уверен, что перед нами именно та удавка. Глядите, Арсений Александрович, воск липкий - на нем отчетливо видны ворсинки ткани. Наверняка от английской шерсти с костюма Боброва. Да и пахнет от нее... лауданумом.
Старпом стиснул челюсти с отчетливым хрустом и с силой толкнул арестанта в плечо:
- Отвечай, зачем загубил господина? Обокрасть хотел? Не молчи, азиатская харя!
Но Ли оторвался от ковра и застыл каменным истуканом. Он лишь тупо смотрел мимо присутствующих в круглый иллюминатор, словно прощался со свежим морским воздухом и белым светом.
Внезапно дверь распахнулась, и в помещение влетел взволнованный матрос. Запнувшись о порог, он выпалил, обращаясь к Вернеру:
- Ваше благородие, господин доктор! В ресторанном салоне даме из первоклассных худо сделалось! Навзничь упала!
- Простите, господа, - засуетился Вернер, хватая свой саквояж. - Я вынужден вас покинуть. Долг призывает.
Виталий Сергеевич с руганью поднял китайца с колен и поволок прочь, намереваясь запереть в судовом карцере, чтобы с чистой совестью сдать портовым властям готового убийцу.
Ланской остался в каюте один. Он задумчиво перебирал в пальцах липкую сапожную нить. Ли мог пойти на преступление из мести за постоянные издевательства. Но кули, нанимавшиеся на русские суда, ко всему привычны и прекрасно знали, что их ждет. Ограбление? Но почему тогда тихий слуга не сорвал пудовую золотую цепь, которой с лихвой хватило бы на безбедную жизнь в Поднебесной? Зачем оставил удавку в собственных вещах, да еще спрятал под картонку, словно специально дожидаясь обыска? У каждого выходца из Китая этой дратвы по целому клубку в кармане, невелика ценность для тайника.
Дверь скрипнула, вернулся старпом. Он опустился на стул напротив чиновника и оперся локтями о стол.
- Арсений Александрович, - негромко произнес моряк, отвлекая Ланского от мыслей. - Я хочу поговорить с вами без протокола.
Чиновник вскинул взгляд и удивился. Обычно суровое, обветренное лицо бывалого служаки сейчас дышало глубоким сомнением.
- Слушаю вас, Виталий Сергеевич.
- Ли не убивал, - после долгой паузы твердо выговорил старший помощник. - Я с ним хожу уже третий контракт. Он тихий, незаметный, мухи не обидит. Поверьте моему опыту, не станет он душегубствовать.
Арсений выразительно скосил глаза на булыжник контрабандного опиума, без слов напоминая, что внешность бывает обманчива. Офицер порывисто поднялся и встал посреди каюты, глядя на безмятежное море за иллюминатором.
- С месяц назад, при переходе через Индийский океан, боцман притащил этого Ли ко мне в каюту за шкирку. Обвинял, что китаец крадет у команды деньги, поскольку тот пытался тайно передать на Родину с попутным почтовым пароходом довольно внушительную сумму. От самого Ли я тогда ни слова не добился - он точно так же ушел в себя, замер камнем. Но я поднял судовые ведомости и всё понял: парень просто забрал все свои подъемные и жалование вперед до конца плавания, оставив себя без единой копейки. Лишь когда он сообразил, что я не собираюсь его вешать, то доверился мне. В Шаньдуне после наводнения погиб весь урожай. Местный мандарин бросил в кандалы всю его семью за долги рисовому торговцу. Если Ли до зимы не выкупит их, отца сгноят в тюрьме, жену заберут в наложницы к чиновнику, а маленького сына продадут в рабство.
- Но опиум, - мягко возразил Ланской. - Это серьезная контрабанда, Виталий Сергеевич. И закон обязывает меня...
Старпом обернулся и посмотрел чиновнику прямо в душу:
- Я не имею права вам перечить, ваше высокоблагородие. Но по-человечески прошу: если есть хоть малейшая возможность - давайте спасем несчастного от каторги. Напишем в рапорте, что зелье нашли на баке, хозяин скрылся. Оформим как бесхозную контрабанду. А с Вернером я сам договорюсь, он человек понимающий. Парень ведь вез этот яд на продажу в портовые притоны Порт-Артура ради одного - выкупить своих из долговой кабалы.
- Обещать я ничего не могу, - негромко ответил Арсений. - Вы сами всё понимаете.
Ожидая медика, Ланской со старпомом распотрошили внушительный саквояж Боброва. Содержимое дорожного баула красноречиво говорило о том, что покойный был человеком сказочного богатства, жадным до жизни со всеми её удовольствиями, но при этом мелочным и крайне подозрительным. Среди сорочек тончайшего голландского полотна и шёлковых кальсонов обнаружились две колоды игральных карт, серебряный портсигар, набитый гаванскими сигарами, и аптекарские весы с набором миниатюрных гирек. Пухлая записная книжка была исчерчена фамилиями партнеров золотопромышленника и колонками карточных долгов. Вместительный сафьяновый бумажник буквально распирало от наличности: здесь покоились и российские кредитные билеты, и тугие пачки японских иен с английскими фунтами.
Находка лишний раз убедила Ланского, что купца убили не ради наживы.
Пока чиновник готовился заносить опись имущества в протокол, старпом случайно надавил на потайную пружину в стенке баула. Кожаное дно мягко отъехало вбок, и изумленный Виталий Сергеевич извлек из тайника два плотных конверта, запечатанных сургучом с личной печатью Боброва.
Внутри лежали долговые расписки штабс-капитана Григория Ивановича Воробьева на колоссальную сумму в пять тысяч рублей.
- Это же офицерское жалованье за пять лет! - ошарашенно протянул старпом. - Где он умудрился набрать столько? Неужто проигрался Боброву в пух и прах?
А Ланской внезапно осознал, что в деле появился еще один убийственный мотив. Таких совпадений на свете не бывает. Он выхватил из рук старпома расписки, быстро пробежался по ним взглядом и засунул в планшет.
- В ресторан! – отрывисто скомандовал чиновник.
Выйдя в коридор, старпом провернул ключ в замке двери. Арсений достал из планшетки небольшой моток пенькового шпагата, полоску плотной бумаги, палочку казённого сургуча и тяжёлую медную печатку на цепочке.
Ловкими, привычными движениями чиновник протянул бечёвку от медной дверной ручки к косяку, наложил поверх узелков бумажный ярлык и чиркнул спичкой. Сургуч зашипел, плавясь над огнём, и густыми, тягучими каплями цвета запекшейся крови закапал на бумагу, распространяя резкий, сладковато-смолистый дымок. Не давая массе остыть, Ланской с силой вдавил в горячий воск свою печатку - на алом кружке чётко проступил рельефный оттиск.
- Вот так, - негромко произнёс Арсений, пряча печать и проверяя натяжение шпагата. - Теперь ни одна живая душа не войдёт сюда без моего ведома.

Они выскочили в коридор. Виталий Сергеевич на ходу щелкнул замком переходной двери, отсекая жилой отсек от посторонних глаз, и припустил следом за чиновником наверх, в салон, где сделалось дурно Елене Николаевне.
- Вы её в лицо знаете? - бросил на ходу Ланской.
- Ну конечно, - отозвался старший помощник, не сбавляя шага. - Грешным делом и сам пытался за ней приударить. Да куда мне тягаться с Бобровым и его капиталами.
После мрачного, пропахшего гнилью трюма с кули ресторанный зал ударил им в глаза ослепительным блеском. Просторное помещение, отделанное светлым резным дубом и лепниной с позолотой, напоминало фойе лучшего лондонского отеля. Над головами высился купольный витражный потолок, сквозь который внутрь лился мягкий, рассеянный свет, причудливо игравший в гранях хрустальных подвесок и высоких настенных зеркал. Массивные столы, намертво привинченные к устланной коврами палубе, были застелены накрахмаленными белоснежными скатертями, на которых чинно посверкивали мельхиоровые приборы и тонкое богемское стекло. Между рядами неслышно скользили вышколенные стюарды в безукоризненных белых кителях, разнося напитки и лёгкие закуски. Выправкой они напоминали гвардейцев на параде или лучших дворецких в домах английских лордов.
Но сейчас эта торжественная роскошь казалась декорацией к дурному сну. В зале стояла сдавленная тишина, нарушаемая лишь робким позвякиванием ложечек о фарфор да тихим шёпотом, плывущим поверх голов.
Виталий Сергеевич сделал знак ближайшему официанту. Тот приблизился с величавым достоинством и вполголоса доложил, что госпожу Воробьеву доктор Вернер спешно увел в судовой лазарет, поскольку даме сделалось совсем дурно - то ли от духоты, то ли от сильного волнения. Но было и еще кое-что примечательное: до приступа Елена Николаевна сидела не одна, а в обществе некоего господина с бородкой из кают второго класса. Служащий незаметно кивнул в сторону дальнего столика у самого иллюминатора, где теперь в полном одиночестве скучал молодой человек в модной парусиновой тройке.

Ланской со старпомом подошли к столику у иллюминатора, и Арсений вежливо представился:
- Чиновник по особым поручениям, надворный советник Ланской Арсений Александрович. Могу я узнать ваше имя, сударь?
Пассажир оторвал взгляд от сверкающего рейда и спокойно посмотрел на собеседника:
- Владислав Станиславович Красовский. Горный инженер, следую из Нагасаки, где сдавал в починку геодезические приборы, а оттуда - в Харбин, на строительство Китайско-Восточной железной дороги. Чем могу служить?
На Ланского смотрели умные, проницательные глаза за стеклами очков в роговой оправе. Тонкое, интеллигентное лицо молодого человека, украшенное небольшой бородкой-клинышком, выражало живой интерес, смешанный с лёгким беспокойством за внезапно занемогшую даму.
- Господин Красовский, - спросил чиновник, - вам не известна причина, по которой Елена Николаевна лишилась чувств?
Собеседник развел руками, демонстрируя полное недоумение, и искренне нахмурился:
- Право, господа, теряюсь в догадках. Я пытался утешить несчастную женщину, потрясенную этим жутким убийством, как вдруг она страшно побледнела и начала оседать на пол.
- Она успела что-нибудь произнести перед обмороком? - продолжал допытываться Ланской.
- Что-то вроде «моя вина», но не ручаюсь за точность, - растерянно ответил путник.
Арсений со старпомом многозначительно переглянулись, кивком поблагодарили обескураженного Красовского и, не сговариваясь, направились в лазарет.
На пороге им сразу ударил в нос резкий карболовый дух с примесью камфоры и морской соли. Судовой лазарет представлял собой небольшую, почти стерильную каюту, где всё дышало медицинской строгостью. Яркие плафоны под потолком безжалостно освещали узкую койку, где, укрытая легким шерстяным пледом, отдыхала Елена Николаевна. Высокий воротник-стойка её кремовой блузы был расстегнут, обнажая тонкую белую шею с изящным золотым крестиком. На груди, прямо поверх тонкой ткани, расплылись бурые пятна от пролитых успокоительных капель.
Женщина лежала на спине, отвернув лицо к переборке, но даже этот едва угадываемый профиль заставил Ланского замереть на входе. Светлые волосы, собранные в пышную прическу с непослушными локонами на висках, высокие скулы, знакомый изгиб губ... Сходство было настолько пугающим, что сердце Арсения пропустило удар.
Старпом уже собрался было похлопать чиновника по плечу, выводя из странного оцепенения, как в переборке щелкнула узкая дверь, впуская Вернера из смежной докторской каюты. Медик появился в проеме, на ходу застегивая обшлага полотняного лечебного фартука.
- А, Виталий Сергеевич, - обрадовался он, завидев гостей, - какая удача! Я уж хотел сам за вами посылать. Убедительно прошу отомкнуть кубрик с азиатской прислугой и выпустить бедолаг на верхнюю палубу подышать. Еще немного, и они начнут там валиться в обмороки от удушья, а мне и без них хлопот хватает.
Старпом нахмурился, вопросительно взглянул на Ланского и, получив молчаливое одобрение, вышел. Арсений остался у порога, не отводя завороженного взгляда от незнакомки.
Вернер покосился на него с легким недоумением и вполголоса произнёс:
- Вы сможете побеседовать с ней через пару минут, она вот-вот очнется.
Елена Николаевна, словно услышав слова врача, медленно повернула голову и открыла глаза. И у Ланского тотчас отлегло от сердца. Это был чужой взгляд - в глубине этих зрачков не было Юлии.
- Сударыня, - Арсений подошел к койке и почтительно склонил голову, - позвольте представиться: надворный советник Ланской Арсений Александрович. Я веду расследование смерти золотопромышленника Боброва. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.
- Спрашивайте, сударь, - отрешённо произнесла женщина и попыталась приподняться на подушке.
К ней немедленно подскочил Вернер, помогая устроиться удобнее. Обнаружив, что ворот её блузы расстёгнут, Елена Николаевна залилась густой краской и поспешно принялась оправляться. Ланской вежливо отвернулся к иллюминатору, чтобы не смущать даму, но допрос продолжил:
- Вы были знакомы с покойным?
- Н-нет, - последовал ответ с явной заминкой. - Вернее, да, но шапочно. Так, встречались пару раз за ужином в ресторане.
- Вот как, - заинтересованно отозвался чиновник. - Однако у меня имеются сведения, что господин Бобров пытался за вами ухаживать.
Прикинув, что времени на приведение себя в порядок у собеседницы было предостаточно, Арсений обернулся и посмотрел в её разом побледневшее лицо.
- Я не давала никаких поводов, - неубедительно соврала она.
- Но минувшей ночью вы заходили к нему в каюту, - мягко нажал следователь.
- Нет! - отрезала Елена Николаевна, отвела глаза и до крови закусила губу.
- Простите, сударыня, но это неправда, - твёрдо возразил Ланской. - В четвертом номере до сих пор держится аромат ваших духов. Ровно таких же, какими пахнет здесь сейчас.
Вернер растерянно переводил недоуменный взор с чиновника на свою пациентку. Госпожа Воробьева медленно повернула голову и заставила себя выдержать строгий, изучающий взор надворного советника.
- Я не была у него, - разделяя каждое слово, отчеканила она.
В разговор вмешался медик, обеспокоенно поглядывая на бледную женщину:
- Право, Арсений Александрович, неужто вам недостаточно честного слова, которое дала Елена Николаевна?
Ланской скользнул по врачу равнодушным взглядом, не удостоив ответом, и вернулся к делу, извлекая из планшетки расписки мужа:
- Вы приходили к Боброву. И приходили именно за этими бумагами. Что он потребовал от вас взамен?
Женщина сдавленно вскрикнула и закрыла лицо тонкими пальцами. А Вернер, метнув гневный укор в сторону безжалостного чиновника, тут же бросился утешать больную:
- Вы переходите все границы, господин инквизитор! Разве пристало благородному мужчине учинять подобный допрос даме в таком состоянии?!
- Простите, - не отступал Ланской, - но долг службы вынуждает меня настаивать на ответе.
- Прекратите эту пытку, - еле слышно прошептала Воробьева, отнимая руки от заплаканных глаз, - несите ваши кандалы. Это я виновата в смерти Боброва.
Вернер отшатнулся, словно ужаленный. Ланской же с холодным интересом всмотрелся в её зрачки:
- Вы признаетесь в умышленном убийстве?
Елена Николаевна величественно кивнула, словно принимала не смертное обвинение в каторге, а запоздалое извинение от неловкого поклонника.
- Голубушка, - ошарашенно выдохнул доктор, - но как же так…
И только Арсений раскрыл рот, чтобы спросить, сколько она заплатила стюарду за молчание и избавление от удавки, как в дверь требовательно забарабанили.
Ланской раздосадованно поморщился, а медик бросился открывать. На пороге лазарета появился разгневанный Шестаков, за спиной которого маячил хмурый старпом.
- Господин надворный советник, - сходу прогремел капитан, не обращая ни малейшего внимания на бледную женщину, - вы закончили своё расследование?
- Пока нет, Иван Петрович, - спокойно возразил чиновник. - А в чем дело?
- А в том, - наливаясь тяжелой багровой краской, рыкнул судоводитель, - что экипаж сейчас разнесет судно по кускам! У меня отход завтра утром, любое отклонение от графика - это неустойка, которую я буду вынужден платить из собственного кармана! Матросы просидели всю стоянку на борту, у них терпение лопнуло. Я требую, чтобы вы немедленно сняли запрет на сход, господин чиновник!
За напряженным допросом Елены Николаевны Ланской совершенно не заметил, как за переборками лазарета нарастал глухой, негодующий гул. Кочегары снизу монотонно стучали молотками по паровым трубам, требуя начальство к ответу, а в коридорах уже раздавались яростные выкрики. Стихийный бунт выплеснулся из кубриков, грозя захлестнуть весь пароход.
- Истинная правда, - подлил масла в огонь старпом. - В ресторанном салоне настоящая паника. Пассажиры боятся, что команда выломает двери и начнет грабить. Я приказал вооружить офицеров револьверами, но хотелось бы обойтись без смертоубийства.
Ланской закусил губу, лихорадочно просчитывая ходы. С одной стороны, у него на руках имелось признание в убийстве; с другой - слишком шаткое положение подозреваемой, которая в любую минуту могла отказаться от своих слов. Расписки мужа и тонкий запах духов - лишь косвенные улики; прямых доказательств её вины, увы, не было
- Значит, так, - наконец принял он твердое решение. - Объявите команде, что увольнение на берег пойдет партиями, по десять человек, строго на три часа. За ними будет ходить судовой баркас. Кто опоздает к отходу шлюпки, того объявим в городской розыск как дезертира. Вам, Виталий Сергеевич, придется лично вести учет всех увольняемых. А господ из салона разведите по каютам под замок, чтобы не мешали и не паниковали. А для скорости, Иван Петрович, прикажите сигнальщикам отсемафорить на Золотую гору от моего имени, пусть капитан порта немедленно высылает на рейд баркас для перевозки людей и конвой для арестованных.

Шестаков благодарно кивнул и поспешил успокаивать команду. Виталий Сергеевич задержался у порога еще на несколько секунд, явно собираясь что-то спросить, но покосился на растерянного доктора и тоже вышел. Его ждали перепуганные пассажиры в салоне и списки увольняемых.
Ланской медленно развернулся к Елене Николаевне:
- Надеюсь, вы понимаете, что вас ждет, сударыня, - и продолжил совсем иным, ледяным и официальным тоном: - Милостивая государыня, на основании вашего собственного признания и открывшихся обстоятельств дела я вынужден подвергнуть вас предварительному задержанию впредь до распоряжения судебных властей крепости. Прошу выдать шпильки для волос, пояс от платья и ридикюль.
В лазарете повисла звенящая тишина. Арсений замер перед койкой каменным изваянием, не сводя тяжелого, немигающего взора с госпожи Воробьевой. Елена Николаевна вспыхнула ярким, болезненным румянцем стыда, запустила в прическу дрожащие пальцы и принялась поодиночке вынимать длинные черепаховые шпильки. Густые белокурые волосы упали ей на плечи тяжелой волной, и это словно разом лишило благородную даму остатков светской робости. Под непреклонным взглядом чиновника она медленно поднялась на ноги, развязала жемчужно-серый шелковый пояс и с достоинством истинной княгини протянула его следователю:
- Берите, сударь. Надеюсь, это скрасит ваше одиночество.
Доктор растерянно переводил ошарашенные глаза с непроницаемого лица следователя на рассыпанные локоны арестованной.
- Но… - пробормотал он, делая последнюю отчаянную попытку заступиться за честь дамы, - господин чиновник! Право, неужели нельзя обойтись без этих унизительных формальностей?
- Ридикюль, - сухо отрезал Ланской, протягивая раскрытую ладонь.
Вернер проглотил готовые сорваться с губ возражения, виновато скользнул взглядом по Воробьевой, сделал пару шагов к столику и вернулся с расшитой бисером сумочкой.
Арсений резко рванул металлическую застежку и бесцеремонно вытряхнул содержимое прямо на пол. Под кружевным платком с отчетливым ароматом духов, притаился аптекарский пузырек из темного стекла. Выдернув корковую пробочку, Ланской сразу уловил знакомый приторный дух лауданума. Склянка оказалась пуста - на ладонь следователя скатились лишь две жалкие, мутные капли.
- Вы арестованы, сударыня, - холодно произнес он. – Господин Вернер, прошу остаться с арестованной и отдать мне ключи от лазарета.
Воробьева, увидев пустой пузырек, прикрыла глаза и заметно пошатнулась. Медик мгновенно подскочил к ней, бережно поддерживая за локоть, и с искренним укором пробормотал:
- Милочка, да ведь эти капли я прописал вам не далее как третьего дня от бессонницы. Нельзя же так бессовестно злоупотреблять.
Но она его уже не слышала, падая на руки без чувств. Доктор растерянно взглянул на следователя и осторожно уложил Елену Николаевну на койку, прикрыв тем же пледом.

Заперев арестованную в лазарете, Ланской почти бегом направился к капитану. Беспощадное время поджимало: чиновнику требовалось срочно оформить у Шестакова задержание Воробьёвой и стюарда, чтобы передать обоих отряду крепостной жандармерии, который вот-вот должен был прибыть на баркасе.
На верхней палубе «Ярославля» уже творилось вавилонское столпотворение. Под резкие окрики боцмана первая десятка матросов готовилась отбыть на долгожданный берег, чтобы там за три вольных часа спустить в портовых кабаках честно заработанные рубли. За борт уже спустили парадный трап, к нижней площадке которого бодро подгребал портовый баркас.
Непроизвольно улыбнувшись при виде тщательно причёсанных матросов в белых, выходных голландках, Ланской прошел к капитану. Посреди строгой британской роскоши, за огромным темным столом сидели Шестаков со старпомом, обсуждая увольнительные списки.
- Господин капитан, - официально обратился Ланской, - я вынужден сообщить вам, что произвел арест госпожи Воробьевой по обвинению в умышленном убийстве господина Боброва. Прошу подписать необходимые документы.
Он достал из планшетки ордера на задержание и выложил бланки поверх судовых бумаг.
Шестаков замер, словно поражённый громом. Перо в его руке застыло над вахтенным журналом, так и не коснувшись листа. Несколько долгих секунд в каюте слышалось лишь мерное тиканье хронометра на переборке да приглушённый плеск волны за бортом. Командир «Ярославля», повидавший на своём веку и жестокие штормы, и буйных каторжан в трюмах, явно не был готов к такому повороту. Арест дамы первого класса, да ещё и особы благородного происхождения, ложился несмываемым, позорным пятном на репутацию вверенного ему парохода.
Иван Петрович медленно выдохнул, отложил перо и потёр ладонью переносицу. Лицо старого моряка потемнело, а под густыми седеющими усами жестко сжались губы.
- Помилуйте, Арсений Александрович, вы в своём уме? - с плохо скрытым недоверием выдавил он, поднимая на чиновника испытующий взгляд. — Елена Николаевна - женщина безупречного круга! Неужели вы всерьёз полагаете, что она способна на подобное?
Он осёкся, не в силах даже произнести вслух слово «убийство» применительно к своей пассажирке. Ланской лишь молча кивнул, пододвинув ордер ближе. Шестаков покосился на гербовую бумагу, шумно втянул воздух ноздрями и с тяжёлым вздохом, смиряясь с неизбежным скандалом, с размаху припечатал документ казённой печатью. Сидевший рядом старпом на миг отложил карандаш и озадаченно вскинул брови: за годы службы на флоте он повидал всякое, но арест светской дамы явно стал для него полной неожиданностью.
Припечатав бланк, Шестаков тяжело откинулся на спинку кожаного кресла. На миг его лицо резко осунулось и побледнело, а рука непроизвольно легла на левую сторону груди, поверх форменного кителя. Сутки без сна, нервная гонка и чудовищный скандал на вверенном ему судне давали о себе знать - возраст брал своё.
- Прошу простить, господа, - с заметной одышкой произнёс капитан, прикрывая веки. - Что-то в груди сдавило... бессонная ночь сказывается. Оставьте меня на четверть часа, я прилягу ненадолго, пока на рейде стоим.
Ланской со старпомом переглянулись и вышли на палубу, плотно притворив за собой дверь.
- Значит, всё-таки Елена Николаевна? - негромко спросил Виталий Сергеевич.
- В сговоре со стюардом Ли, - спокойно ответил Ланской. - Ей не хватило опиумной настойки, что прописал доктор, поэтому китаец додушил Боброва дратвой. А милейшая госпожа Воробьёва заплатила ему за избавление от улик. Но парень в отчаянном положении, ему до зарезу нужны деньги - вы, Виталий Сергеевич, сами мне об этом рассказали. Хитрый Ли припрятал удавку, надеясь шантажировать ею белую госпожу.
- Но запертая изнутри каюта? - возразил старпом.
- Нужен всего лишь один хороший допрос в крепости, - отмахнулся Ланской. - И я добьюсь ответа, как Ли смог закрыть дверь. В конце концов, мастер-кей был только у вас, господин старший помощник. И вы сами признались, что пытались ухаживать за госпожой Воробьёвой.
Последние слова Ланского повисли в солёном воздухе, словно брошенная перчатка.
Старпом замер. Его лицо мгновенно окаменело, а под загорелой кожей на скулах туго перекатились и с хрустом сжались челюсти. На миг в прищуренных глазах офицера полыхнула холодная, свинцовая ярость - обвинение в краже или соучастии было для морского офицера хуже пощёчины. Он медленно, с усилием разжал побелевшие пальцы, набрал в грудь воздуха, чтобы резко, по-офицерски отбрить зарвавшегося штатского, но успел лишь процедить сквозь стиснутые зубы:
- Вы на что это намекаете, милостивый государь? Мой ключ ни на минуту не покидал этого кармана!
Договорить он не успел. Снизу по железному трапу тяжело загрохотали шаги, и перед ними возник кряжистый, красный от натуги боцман. Козырнув, старый морской волк покосился на чиновника и с досадой обратился к старшему помощнику:
- Ваше благородие, тут с первой десяткой неувязка выходит.
- И что? - буркнул тот, с трудом сдерживая гнев.
- Дык Мыльников, - пустился в объяснения боцман, - его ж, почитай, целый день на палубе видно не было. Дрых где-то, паразит, а его в первую очередь определили. Непорядок, ваше благородие.
- Разве? - удивился старпом. - Не знал, сейчас вычеркну.
В этот миг из-за угла надстройки на палубу опрометью вылетел ресторанный стюард. От его привычной лондонской невозмутимости не осталось и следа. Всегда безупречно причёсанный и чопорный, сейчас официант был страшно бледен, волосы растрепались на ветру, а накрахмаленный белый китель оказался перепачкан на плече пылью и ржавчиной. Споткнувшись о высокий комингс, он едва не рухнул на доски палубы, судорожно вцепился в леер и, задыхаясь, выкрикнул что-то бессвязное, тыча пальцем в сторону кормовой надстройки.
- В чём дело?! - рявкнул старпом так, что замерли даже матросы в светлых, выходных голландках.
- Чан... — наконец справился с удушьем служащий. - Старика убили. На кормовой палубе второго класса. Там и лежит.
- Никому ни с места! - взревел Ланской, бросаясь к борту.
К трапу как раз причалил баркас. Суровый вахмистр Отдельного корпуса с пышными гусарскими усами готовился подать трём жандармам команду подниматься на борт.
- Вахмистр! - крикнул чиновник сверху. - Ко мне! Быстро!
Весёлые шутки за его спиной разом оборвались. Десятка рослых матросов, уже предвкушавших береговую вольницу, угрюмо окаменела. Арсений буквально кожей ощущал их тихую ненависть. Кто-то метко сплюнул за борт мимо плеча следователя, задние зло зашептались, обещая господам вечное море.
Но палубный гул тут же притих: по ступеням легко поднимался сухопарый вахмистр с тремя бойцами позади. Темно-синий мундир сидел на нём как влитой, алые аксельбанты мерно покачивались на груди, а длинная драгунская шашка едва слышно звякала о голенище начищенного сапога. Он обвёл команду колючим, тяжёлым взглядом - и даже самые отчаянные бунтари невольно попятились.
- Вы, вахмистр, остаётесь у трапа! - приказал Ланской. - Остальные - за мной!
Унтер-офицер вытянулся, чётко щёлкнул каблуками и по-гвардейски приложил два пальца к козырьку фуражки:
- Слушаюсь, ваше высокоблагородие!
Плевать. На всё и всех было плевать. Нужен был повальный обыск всех и вся.

Обыск вели методично и бесцеремонно, не оставляя без внимания ни одного укромного угла. Трое жандармов работали сноровисто, с привычной спокойной педантичностью: пока один проверял документы и выводил перепуганных жильцов в узкий коридор, двое других по-хозяйски принимались за вещи. Подушек шашками, разумеется, не вспарывали, но каждый сантиметр тесных кают подвергался скрупулёзному досмотру. Жандармы прощупывали карманы висящих на крючках пальто, приподнимали края жёстких волосяных матрасов, откидывали крышки подкоечных рундуков и, присев на корточки, шарили лучами потайных фонарей в пыльном полумраке под нижними койками, выволакивая наружу перетянутые ремнями саквояжи и плетёные дорожные корзины.
В первой каюте тучный, обливающийся потом акцизный чиновник пытался было возмущённо пыхтеть о нарушении прав, прижимая к груди заплаканную супругу с флаконом нюхательной соли, но быстро осекся при виде шашек и покорно отпер свои баулы. Жандарм неторопливо перетряхнул стопки крахмальных сорочек, проверил двойное дно чемодана и, убедившись, что кроме белья да буханки чёрствого дорожного хлеба там ничего нет, кивнул Ланскому. Во второй каюте полупьяный отставной штабс-капитан и его юный, смертельно бледный сосед-приказчик молча наблюдали, как унтер-офицеры выворачивают их дорожные сумки и заглядывают под умывальник.
Дверь третьей каюты оказалась не заперта, и жандарм распахнул её резким толчком. Ланской шагнул в тесное, полутёмное купе. Внутри было пусто, но воздух всё ещё хранил слабый, сладковатый запах дешёвого одеколона и театрального грима. На нижней койке, прямо поверх сбитого шерстяного одеяла, комком валялась небрежно сброшенная парусиновая тройка - та самая, в которой щеголял в ресторане горный инженер Красовский.
Ланской присел на край койки и разворошил скомканный пиджак. Из-под складок светлой ткани выглядывали знакомые очки в роговой оправе, а рядом с ними, словно мёртвый мохнатый паук, лежала отклеенная русая бородка-клинышек со следами засохшего сандарачного клея. Арсений поднёс очки к свету иллюминатора - стёкла в них оказались совершенно простыми, без единой диоптрии.

- Мыльников, - прошептал Ланской.
Тот самый лентяй Мыльников, которого целый день не было на палубе, потому что он провел его в ресторанном салоне.
Арсений медленно опустил бесполезные очки на скомканный пиджак. В голове оглушительно, с беспощадной ясностью пронеслась недавняя сцена в ресторанном салоне: спокойный, чуть насмешливый взгляд «инженера», его вежливый полупоклон, безупречная легенда о ремонте приборов и Харбине. И то, как легко, почти небрежно сам Ланской отпустил его, удовлетворившись парой дежурных вопросов!
Он своими руками выпустил убийцу из запертого салона, позволив ему раствориться на огромном пароходе!
Лицо надворного советника потемнело. . Перед глазами на миг поплыло от жгучего, постыдного бешенства на собственную слепоту. Но за спиной стояли трое жандармов, и Ланской проглотил эту горькую пилюлю, не позволив ни одному мускулу дрогнуть.

В дверях появился старпом с докладом о том, что китайца нашли в узкой нише под крутым железным трапом, куда обычно сваливали бухты смолёных канатов и запасную парусину. Было очевидно, что убийца действовал впопыхах, затолкав старого Чана кое-как в нишу.
- Чан… - произнес Ланской, подняв на старпома безумный взгляд. – Конечно. Моя видел, моя знай.
Виталий Сергеевич непонимающе уставился на следователя. И тогда Арсений протянул ему фальшивую бороду.



Продолжение следует.