Ледяная крупа сыпала с шести утра. Она секла брезент снятых палаток, барабанила по крышам грузовиков и забивалась за воротник так, что телогрейка Таисии отяжелела от воды и тянула плечи вниз. Эвакогоспиталь сворачивался.
Носилки, ящики со шприцами, разобранные койки, бочки с эфиром, всё летело в кузова. Орали старшины, рявкали моторы, а на западе, совсем близко, глухо и ровно ухала канонада. К девяти, если верить штабу, передовые немецкие клинья должны были выйти к МТС.
Таисии было девятнадцать. Она служила палатной сестрой третий месяц и за это время научилась спать стоя и не вздрагивать, когда рядом умирают. Сейчас её послали за стерилизатором. Его забыли в сарае за двором бывшей МТС, а без стерилизатора операционную в тылу развернуть было не на чем.
Она бежала через двор, скользя по жидкой глине, и вдруг остановилась. У края свежей братской траншеи, длинной, жёлтой, уже наполовину заполненной, на корточках сидел пожилой боец из похоронной команды. Рядом стояла его лошадь, запряжённая в телегу с телами, прикрытыми рогожей.
На коленях у бойца лежала разлинованная книга учёта безвозвратных потерь, и он, послюнив карандаш, что-то в ней отмечал. Перед ним на земле лежал капитан-штурмовик в обгоревшем меховом комбинезоне. Плоскогубцами боец сосредоточенно отвинчивал с его гимнастерки орден Красного Знамени. Второй уже лежал в раскрытой ладони.
— Отец, — окликнула Таисия, подходя. — Планшетку его давай. В штаб велено сдавать.
Боец не обернулся.
— Сейчас, дочка. Ордена по описи снять надо, а то потом не найдёшь концов. Он готовый, третий час лежит.
Она наклонилась за планшеткой, и взгляд её упал на лицо лётчика. Серое, с восковой синевой у губ, оно показалось ей таким же, как у всех, кого она видела на этой траншее. Но шлемофон на нём так и остался, с треснувшим защитным стеклом на лбу, и на этом стекле, у самого края трещины, Таисия увидела крошечное матовое пятнышко. Оно было как дыхание на морозном окне. Пятнышко тускнело и медленно, очень медленно появлялось снова.
Она замерла. Потом, не думая, упала на колени, расстегнула на лётчике комбинезон, рванула гимнастёрку и прижалась ухом в мокрой ушанке к холодной, как камень, груди.
Канонада била в землю. Где-то грохотали телеги, кричали люди. Таисия зажмурилась и перестала слышать всё, кроме собственной крови в висках. Потом, сквозь этот шум, сквозь чужую смерть, она услышала. Один тугой, глухой, далёкий удар. Она стала считать про себя: раз, два, три… до десяти. Ещё удар.
— Живой, — выдохнула она.
Боец застыл с плоскогубцами в руке.
— Не может быть. Его вчера с поля принесли, ночь на морозе пролежал.
— Вот потому и живой. Окоп ледяной, кровь почти не идёт, сердце само себя бережёт. Давай, отец, помогай, понесём.
Он посмотрел на орден в своей ладони, на лётчика, и лицо его дрогнуло. Он сунул орден в карман, виновато, как краденое, и взялся за плечи пилота.
В перевязочную они не успели. Её не было. Палатку уже сняли, на месте остался лишь прямоугольник вытоптанной жидкой грязи. Мимо, на бегу застёгивая шинель, шёл дежурный сортировочный врач, с красными от бессонницы глазами. Таисия кинулась к нему.
— Товарищ военврач, живой! У него сердце бьётся, я слышала!
Врач на ходу бросил взгляд на носилки, потом на неё и махнул рукой.
— Агонирующий. Нет мест, Таисия, нет! Грузим только транспортабельных. Не мешай, ради бога.
Он побежал дальше. Таисия постояла секунду, глядя ему в спину. Потом сжала зубы и повернулась к бойцу.
— Плащ-палатку давай.
К семи пятнадцати двор почти опустел. Над лесом, едва видимая в сером небе, ползла двухфюзеляжная «рама», немецкий корректировщик. Каждый, кто её замечал, ускорял шаг. Последняя колонна заводила моторы у ворот.
Таисия и пожилой боец тащили лётчика на плащ-палатке по скользкой колее. Тяжёлый капитан в меховом комбинезоне, пропитанном водой и глиной, казался вдвое тяжелее. Боец хрипел, но не отпускал край.
— Я уж, дочка, не знал, что оно так, — бормотал он. — Всю войну по-другому делали. Уложил в ряд, записал, засыпал.
— Тяните, отец. Потом разберёмся.
Замыкающая полуторка стояла у самых ворот, с работающим мотором. В кузове лежали раненые вповалку, плечом к плечу, укрытые шинелями. Рессоры просели так, что кузов почти касался колёс. У борта стоял старшина эвакоотряда, широкий, злой, с планшетом в руке.
— Куда?! — рявкнул он, увидев носилки. — Мест нет!
— Он живой, товарищ старшина.
— Живой, не живой, а кузов не резиновый! Вон сзади ещё полуторка, спроси у них.
— Сзади ничего нет. Мы последние.
Старшина шагнул к ней и упёрся в борт широкой ладонью.
— Слушай, девочка. Я шестнадцать тяжёлых везу. Лишний вес, и мы не выберемся из этой колеи. Это не жестокость. Это арифметика.
Таисия посмотрела на кузов. В углу, у кабины, лежали два набитых тюка. Она знала, что в них. Списанное госпитальное бельё, рваные простыни и бинты, которые зачем-то погрузили вместе с живым грузом, потому что вчера по ведомости числились имуществом. Рядом лежал и её собственный вещмешок, с письмами из дома и запасными портянками.
Она взобралась на борт, взяла тюк за верёвку и столкнула вниз. Он тяжело шлёпнулся в грязь. Второй последовал за ним. Потом полетел вещмешок. Последний, с письмами, она на секунду задержала в руках и всё же бросила.
— Ты что делаешь?! — взревел старшина. — Это казённое имущество! Я тебя под трибунал!
— Под трибунал, — спокойно сказала Таисия, — после того, как довезём. Теперь место есть. Отец, подавай.
Она и боец вдвоём втащили носилки, закатили их поперёк заднего борта, туго подогнав между телами. Старшина стоял, багровый, открыв рот, но уже взревел мотор, колонна рванулась, и ему пришлось запрыгивать в кабину на ходу. Боец остался у ворот. Он стоял с непокрытой головой и смотрел вслед, а потом поднял руку и неловко перекрестился.
Полуторка выехала на мёрзлую колею и тяжело закачалась. Таисия села на корточки у носилок, придерживая лётчика за плечи. Выхлопная труба била жаром снизу, через доски. Сначала это было даже хорошо. Серое лицо лётчика чуть порозовело, на скулах проступили пятна. Но уже через пять минут Таисия заметила, что что-то не так. Губы снова посинели, пульс на шее исчез. Она рванула на нём реглан.
Тепло. Это тепло убивало его. В ледяном анабиозе сосуды сжались и держали остатки крови в центре. Теперь они расширялись, кровь уходила на периферию, и давление падало в ноль. А под расстёгнутым регланом, ниже плеча, открылась культя. Левая рука была оторвана осколком, и старый жгут, наложенный ещё в поле, ослабел. Из перебитой плечевой артерии подтекала тёмная кровь.
— Господи, — прошептала Таисия. — Не сейчас.
К половине девятого они шли в сплошном потоке. Обозы, пушки, грузовики, повозки с беженцами заполнили грейдер от кювета до кювета. Машины ревели, ругались возчики, и всё это двигалось медленно, жутко, как одно огромное раненое животное. Остановиться было нельзя. Сзади, из-за леса, глухо и размеренно бухали немецкие миномёты. Разрывы ложились то справа, то слева, и каждый раз колонна вздрагивала.
На носилках у Таисии началась судорога. Лётчик выгнулся, сухо застучал затылком о доски, глаза под веками закатились. Терминальная судорога, поняла она. Последняя. Она навалилась на него всем телом, прижимая плечи, и закричала шофёру что-то бессмысленное, которого он всё равно не услышал.
Судорога стихла. Пилот обмяк. Таисия схватила его запястье. Нет пульса. Схватила шею. Едва-едва, ниточка.
Она рванула санитарную сумку. Камфора. Ампулы лежали на самом верху, и когда она взяла одну, пальцы ощутили странную плотность. Содержимое замёрзло и закристаллизовалось, превратилось в мутную кашу. Вторая, третья тоже. Всё померзло в ту ледяную ночь у ворот.
Таисия достала две ампулы, с кофеином и адреналином. Они были ледяные, но жидкие. Ещё жидкие. Она сунула обе в рот, за щёку, согревая, как делала в детстве с замёрзшими пальцами брата. Ампулы обжигали холодом дёсны. Она отсчитала про себя тридцать, потом достала их, обломила кончики зубами и, сплюнув осколки стекла, набрала в шприц.
Вена на локте не просматривалась. Она знала это ещё до того, как попыталась найти. Вены у лётчика спались в нитку, и пробовать колоть в них, на такой тряске, значило потерять драгоценные секунды. Оставалось одно. Подключичная область, длинная игла, вслепую, под ключицу, на ощупь по рёбрам.
Полуторку подбросило на колдобине. Таисия упёрлась коленом в борт, левой рукой ухватила лётчика за плечо, правой вогнала иглу. Поршень пошёл туго. Она вводила медленно, ловя каждое качание кузова, чтобы не сломать иглу. Потом вторую порцию. Кофеин, адреналин. Тело под её рукой дёрнулось, как будто его ударили током.
После этого она занялась рукой. Старый жгут, наложенный в поле, окончательно ослаб. Таисия расстегнула на себе поясной брезентовый ремень, обмотала им плечо выше культи, затянула вторым слоем, закрутила палочкой от ампульной коробки, как закрутку. Кровотечение остановилось. Она держала закрутку обеими руками и чувствовала, как потеют ладони.
И тогда мотор закашлял. Пошёл пар из-под капота, а потом ударил короткий резкий звук, как будто в железо вогнали гвоздь. Осколок шальной мины пробил радиатор. Водитель, молодой парень с белым лицом, дотянул до обочины, съехал в кювет и заглушил мотор.
— Всё, сестрица, — сказал он, высунувшись из кабины. — Радиатор. Тут стоять.
Таисия подняла голову. Впереди, в двух километрах, за полем с редкими воронками, виднелись дымы узловой станции. Там, она знала, формировался последний санитарный эшелон. Он уходил ровно в девять ноль-ноль. Часы на запястье показывали восемь пятьдесят.
— Чини патрубок, — бросила она водителю, спрыгивая на землю. — Как только сможешь, догоняй со всеми.
Сама она подхватила лётчика под мышки, но тут же поняла, что одной не утащить. Два километра. Десять минут. Не успеть.
На грейдере, обгоняя обозы, двигалась артиллерийская упряжка. Шесть битюгов, тяжёлые, мохноногие, дымили паром. Позади, на лафете, подпрыгивала пушка, а на орудийном передке сидели артиллеристы в мокрых шинелях.
Таисия выскочила на дорогу прямо перед головной парой. Лошади захрапели, осели на задние ноги, ездовой заорал матом и едва успел осадить. Она упала на колени, ободрав ладони о мёрзлый щебень до крови, и вскочила.
— Стой! Стой, ради Бога!
— Ты что, сумасшедшая?! — рявкнул ездовой. — Под колёса захотела?
— Раненый. На станцию. Эшелон последний, через пять минут уходит. Довезите!
— У нас приказ, сестрёнка, пушку на позицию…
Таисия не стала спорить. Она бросилась к носилкам, вытащила их к дороге, откинула плащ-палатку и показала на грудь лётчика. На гимнастёрке, чуть выше кармана, ещё держался один орден Красного Знамени, тот, который боец не успел отвинтить. Рубиновая эмаль в сером свете горела как свежая кровь.
— Видите? — голос у неё сорвался. — Два ордена Красного Знамени. Он за вас, за нас всех воевал. Он живой. Я вам говорю, живой!
Артиллеристы переглянулись. Старший, усатый сержант с обмороженным лицом, молча спрыгнул с передка.
— Давай, ребята, — сказал он хрипло. — Тащи на передок. Привяжем.
Лётчика уложили на орудийный передок и притянули ремнями. Таисия вскочила рядом, вцепившись в закрутку жгута. Ездовой вздёрнул вожжи, битюги рванули, и тяжёлая упряжка пошла на рысь. Земля загрохотала под копытами. Пушка прыгала сзади, скрежеща железом, и каждый прыжок отдавался в телах как удар.
На перроне, когда они вылетели из-за пакгауза, паровоз уже стоял под парами. Из трубы валил чёрный дым, густой, злой. Раздался отправляющий гудок, протяжный и тоскливый. Санитары торопливо убирали сходни, закрывали двери вагонов.
Она бежала по перрону, спотыкаясь, и кричала, пока не сорвала голос. Двое артиллеристов подхватили носилки и бежали следом. Из тамбура ближнего вагона, того самого, с белым кругом и красным крестом на двери, выглянул военврач, пожилой, с седой щетиной. Он посмотрел на неё, на носилки, на кровь на закрутке, и коротко бросил кому-то внутри:
— Сходни назад! Быстро!
Сходни вернулись на место. Военврачи из тамбура, двое мужчин в белых халатах поверх шинелей, подхватили носилки и втянули их внутрь. Поезд уже тронулся. Таисия прыгнула на подножку на ходу, и сильные руки втащили её в тамбур.
— Что у него? — спросил седой врач, склоняясь над лётчиком.
— Капитан, штурмовик. Гипотермия, потеря крови, оторвана левая рука. Жгут два часа. Кофеин и адреналин вводила подключично. Сердце — раз в десять секунд было утром, сейчас чаще.
Врач молча приложил пальцы к шее, потом ухо к груди. Подняв голову, он посмотрел на Таисию. В его взгляде не было ни жалости, ни сомнения, одна деловая сосредоточенность.
— Грелки, физраствор подогретый, кровь первой группы, если есть. В операционный вагон, живо! — Он повернулся к ней. — А вы, сестра, молодец. Если бы не вы, мы бы сейчас его хоронили.
Вагон дрогнул, набирая ход. За окном проплыла станция, потом пустые поля, потом лес. Далеко на западе, там, где остался двор МТС, поднялся тёмный столб дыма. Немцы уже входили.
Таисия прислонилась спиной к стене вагона и опустилась на пол. Ладони горели, в рту стоял вкус стекла и железа. Она закрыла глаза. Где-то внутри, за дверью операционного отсека, зазвенели инструменты, кто-то отрывисто командовал, кто-то быстро ходил.
Через час седой врач вышел, вытирая руки полотенцем. Он посмотрел на неё и кивнул.
— Будет жить, — сказал он. — Руку не вернём, а жить будет. Сердце крепкое. Такое сердце, знаете, не каждый день встретишь.
Таисия кивнула. Потом, не говоря ни слова, достала из кармана телогрейки то, что, оказывается, всё это время лежало там. Маленький плотный свёрток. Когда боец у траншеи отвинтил первый орден, а она не заметила, как он сунул его в карман телогрейки. Она развернула тряпицу. Орден Красного Знамени лежал на ладони, рубиновый, тяжёлый, с потемневшей эмалью.
Его нужно было вернуть владельцу. Она сжала орден в ладони и закрыла глаза. Поезд шёл на восток, стуча на стыках, и этот стук был ровным, как удар живого сердца.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
8 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)